Информационный повод: в рассылке Новой Лакановском Школы (NLS) опубликован состав новой Координации по Восточной Европе

Российская лакановская группа существует в различных формах уже более четверти века, ведя активную клиническую, издательскую и образовательную работу. Её статус в рамках Новой лакановской школы остается зафиксированным на низшей ступени - Инициатива, при этом руководство деятельностью де-факто осуществляется Координацией по Восточной Европе NLS. В этой структуре нет ни одного представителя из самого восточноевропейского региона.
Следствием этой изоляции становится феномен вынужденной эмиграции: чтобы реально состояться в качестве аналитика, примкнуть к Школе в ее полноценном, метропольном виде, субъекты вынуждены уезжать из России.
Колониальность как психический остаток - это колониальное бессознательное. Это дискурс такого Другого, который определяет, чья речь обладает статусом знания, а чья редуцируется, нуждаясь во внешнем надзоре. Здесь происходит нивелированием различий: уникальные культурные, языковые и исторические сингулярности стираются, заменяясь общими категориями. Само именование Восточная Европа является не нейтральным, а особым политическим означающим, возникшим в эпоху биполярного, сегрегационного мира. Это имя несет в себе след холодной войны и геополитического разделения, где Восток всегда мыслился как пространство дефицита: дефицита демократии, цивилизованности, а в данном случае - дефицита психоаналитического опыта. Восточная Европа функционирует как вечный ученик, находящийся под опекой просвещенного центра.
Объявление о новом составе Координации - это ответ на вопрос членов российской группы о смысле, о ее целях и функциях. Не проявление ли это того, что зовётся страстью к игнорированию? Остаётся чистое лишённое жизни означающее, которое стремится зафиксировать, каталогизировать и тем самым умертвить, порождая пассивный административный остаток.
В условиях, когда единственным способом легитимации становится строгое следование административным директивам центра, становление аналитиком начинает восприниматься как карьерная стратегия, где ценятся не сингулярность аналитического акта и смелость собственного исследования, а демонстрация верности означающим Идеала. Это порождает новый тип аналитиков - бюрократов от психоанализа, извращающих этику, превращающих живой опыт в социальную мимикрию.
Итак, главное слабое место - это le joint du sujet au sentiment de la vie (стык субъекта с ощущением жизни). Это то самое сочленение, которое соединяет символический закон с реальной плотью живого существа, позволяя ему чувствовать себя живым. Символическое тело Школы поглощает энергию локальных участников, но не возвращает им ощущение жизненности их собственной практики. Живое отбрасывается ради поддержания гомогенности институционального Идеала. Субъекты оказываются в ситуации жизни взаймы, когда ощущение того, что они занимаются подлинным психоанализом, возможно лишь при условии их воображаемого или реального слияния с метропольным Другим.

Между тем, подлинный субъект психоанализа может быть помыслен только через математику не-целого (pas-tout) и единичного исключения. Субъект подсчитывает себя как отсутствующего, как минус-один (moins-un). Он не может представить себя полностью репрезентированным в означающих Другого.
Туринская теория о субъекте Школы Миллера. Школа - это логически непоследовательное множество, сложение субъективных одиночеств, где каждый член соотносится с Идеалом Школы один за другим (un par un).
Миллер выделяет два режима вещания из места Идеала в группе:
Первое - это массирующий дискурс внушения, который строит группу на оппозиции “мы - они” (или центр - периферия), цементируя ее как массу и усиливая субъективное отчуждение участников. Именно этот режим активируется при бюрократическом администрировании Комитета.
Второе вещание - это демассирующий, интерпретирующий дискурс, который разрушает групповое внушение, разделяет субъект Школы и господствующие означающие и возвращает каждого аналитика к его субъективному одиночеству и сингулярности его желания.

АнтиДора: о сериале Получеловек с кучей спойлеров

В классическом лакановском чтении случай Доры строится вокруг вопроса главной героини Что такое женщина? Лакан подчеркивает тупик Доры, вызванный тем, что в Бессознательном отсутствует означающее Женщины, из-за чего женская позиция может быть схвачена только через отношение к фаллической функции.
В Получеловеке мы сталкиваемся с симметричным, но вывернутым наизнанку вопрошанием: Что такое быть мужчиной? Для Найалла и Рубена гомо- и гетеросексуальность являются лишь вторичными симптомами, попытками справиться с невыносимостью этого вопроса. Для Найалла гомосексуальность изначально выступает как антипод маскулинного идеала. Его гомофобия порождена ощущением, что влечение к мужчинам лишает его права называться настоящим мужчиной в координатах провинциальной рабочей Шотландии 80-х.
Однако за этой гомофобией скрывается “гомосексуальность Доры” - специфическое влечение, которое Фрейд обнаружил у своей пациентки к госпоже К. По Лакану, Дора любит госпожу К, потому что та олицетворяет для нее загадку женственности. Точно так же гомоэротическое притяжение Найалла к Рубену это не просто сексуальное влечение к партнеру, а поиск мужественности через настоящего мужчину.
В лакановском анализе Доры важнейшее место занимает концепт homme de paille - соломенного человека, марионетки или подставного лица. Лакан указывает, что господин К. для Доры был лишь воображаемым медиумом: через него она направляла свой интерес на госпожу К. Мужчины в этой схеме служат лишь транзитными пунктами в циркуляции между женщинами.
В Получеловеке происходит переворот этой схемы: здесь женщины становятся подставными лицами, инструментами и свидетелями присутствия фаллической функции в отношениях двух мужчин. Женщины здесь лишь как зеркала, отражающие маскулинную силу или слабость.
Пример - сцена насильственного лишения девственности Найалла. Рубен удерживает плачущего Найалла на кровати, направляя действия своей девушки Моны. Здесь Мона - не субъект и даже не объект сексуального желания, а выступает как живой фаллический инструмент, посредством которого происходит инициация в мужской орден. Мона - свидетель и указатель на фаллическое. Физический контакт происходит между телами Найалла и Моны, но самое важное циркулирует исключительно между Найаллом и Рубеном, заставляя Найалла впасть в пожизненную зависимость от своего мучителя.
В пятом эпизоде эта структура удваивается через инверсию. Найалл вступает в связь с женой Рубена, и зачинает с ней ребенка. Этот поступок продиктован не страстью к женщине, а попыткой украсть фаллическое у Рубена. Узнав о бесплодии Рубена, Найалл использует тело женщины как поле битвы: зачав, он воображаемо кастрирует Рубена, доказывая собственную состоятельность. Женщина снова оказывается лишь медиумом, указывающим, кто из братьев обладает Фаллосом, а кто остается получеловеком.
Трагическая развязка сериала демонстрирует абсолютную невозможность Символического ответа на вопрос о мужественности в рамках патриархального дискурса.
Встреча героев в тюрьме начинается как Символическое признание: Найалл наконец совершает каминг-аут перед Рубеном, признавая гомосексуальность. Это временно снимает напряжение, позволяя Рубену разрыдаться и признаться в изнасиловании отцом. Они оба признают себя полулюдьми, кастрированными, лишенными фаллической полноты.
Однако когда Найалл раскрывает, что сын его, он разрушает последний воображаемый барьер Рубена. Факт, что Найалл занял его место в теле его женщины, возвращает Рубена в состояние первобытной ярости. Символический диалог мгновенно рушится.
Финальная битва - это воображаемая дуэль за право обладания Фаллосом. Рубен пытается физически задушить Найалла, совершая предельный акт маскулинного доминирования. Найалл защищается, вонзая в бок Рубена нож своего покойного отца - фаллический символ, ставший орудием их обоюдной смерти. В этой схватке нет победителя: один умирает задушенным, другой истекает кровью на тюке сена. Без Символического Третьего зеркальные двойники неизбежно аннигилируют друг друга в Реальном.

О стыде аналитика

Хочу поделиться интерпретацией собственного сна. Накануне - я записался на участие в семинаре одного лакановского сообщества, которое мне чрезвычайно интересно с точки зрения знания, непривычного для меня, и оттого интригующего. То есть: я размышлял о некоторых теоретических вопросах, ответы на которые словно перестали меня удивлять среди привычного мне круга коллег, и я обратился к другому сообществу аналитиков, отличному от привычного мне, и где меня никто не знает.
Итак, мне снится, что я на некотором собрании в этом другом психоаналитическом сообществе, я перехожу из одной комнаты в другую, здороваюсь, знакомлюсь. И в какой-то момент я оказываюсь… не совсем одетым. То есть я продолжаю ходить по этим комнатам, но чувствую жуткую неловкость, и даже стыд от своей почти наготы. Но мне некуда деваться.
Библейское повествование о грехопадении, запечатленное в Книга Бытия, традиционно прочитывается как морально-этическая притча о непослушании и последующем наказании. Однако самое здесь интересное - это триада “познание - нагота - стыд”. Стыд в данном контексте оказывается не вторичной эмоцией, а аффектом, регистрирующим расщепление субъекта перед лицом Взгляда Другого. Лакановский тезис гласит: Знание - это средство наслаждения. В библейской сцене познание мгновенно вызывает понимание наготы. Когда Адам и Ева познают различие - их тела размечаются означающими и возникает стыд. Но стыдливость у Лакана ещё сложнее, она, например, имеет как бы двойную привязку - как к самому субъекту, так и к Другому: бесстыдство одного оскорбляет стыдливость другого.
В библейской притче, человек начинает стыдиться своего тела, поскольку оно больше ему не принадлежит полностью: оно захвачено языком и выставлено на обозрение Другому. Услышав “голос Господа Бога, ходящего в раю во время прохлады дня”, Адам и Ева скрываются среди деревьев. Стыд заставляет их прятаться не просто от физического взора, но от самого присутствия Другого. В аффекте стыда субъект видит себя видимым. Когда физический глаз Другого скрыт, субъект воображает взгляд в виде лакуны, минуса в визуальном поле, что позволяет ему разворачивать свои фантазмы и поддерживать желание. Но когда глаз и взгляд сливаются (как в момент, когда Бог призывает Адама: Где ты?) воображаемые защиты субъекта рушатся. Это приводит к катастрофе: падению субъекта из статуса говорящего Я до уровня грязного отброса, объекта a. К разоблачению фантазма: обнажению структуры желания. Превращению стыда в парализующее унижение.
Вводя термин “стыдология”, играя со словом онтология (hontologie) в Семинаре XVII, Лакан замещает классическую онтологию (учение о бытии) учением о стыде. В классической философской мысли бытие мыслится как нечто нерушимое, полное и самодостаточное. В психоанализе же бытие уступает место нехватке.
Многие аналитики ошибочно полагают, что субъект стыдится своей нехватки бытия (manque-à-être). Лакановская перспектива утверждает обратное: истинным источником стыда является “бытие без нехватки” (l'être sans manque). Стыд вызывает именно наша застывшая, окаменелая претензия на обладание полнотой, стремление казаться монолитным Я перед Другим. Приверженность этой иллюзорной идентичности маскирует внутреннюю пустоту.
И, таким образом, я пришёл к этим другим, словно облачённый в своё знание, как представитель своего общества, своего “прихода”, где нас, помимо всего прочего, объединяет общее наслаждение вокруг знания, которое мы уже не подвергаем сомнению, а скорее используем как общее средство наслаждения, в самом капиталистическом смысле этого слова. И вот, вокруг этого вопроса о знании, в перспективе существования Другого знания, со мной развернулась драма, повторяющая библейскую.
Как продолжать быть в психоаналитическом сообществе, сохраняя возможность переживания стыда? И не возможно ли психоаналитическое сообщество, построенное на поддержании бесстыдства?

Фреска конца XI века (около 1096–1097), расположенная в аббатстве Новалеса в провинции Турин - один из самых ранних житийных циклов Св. Николая в искусстве. Это т.н. “неонатальное знамение”. Согласно тексту, младенец Николай демонстрировал врожденный дар аскезы и способность различения сакрального времени: “В среду же и пятницу вкушал молоко матери лишь единожды, и то вечером, после совершения обычных молитв”.
На изображении младенец совершает жест, противоречащий “естественному”: уклонение младенца от питания показывает присутствие силы, которая противоречит как биологической потребности, так и материнскому желанию удовлетворить потребность. Это движение захватывает существо младенца, наглядно иллюстрируя автономию означающего, подчиняющего себе живую материю еще до того, как субъект овладеет речью.
В рамках теории Лакана в Семинаре IV, данный отказ сопоставим со структурой анорексии. Лакан указывает, что анорексический субъект не просто пассивно угасает от голода, но совершает активное действие: он “ест ничто” (manger le rien). Это “ничто” выступает в качестве символического объекта, посредством которого ребенок защищает автономию своего желания от поглощающего материнского всемогущества. Когда материнский Другой стремится полностью удовлетворить младенца, он лишает его возможности желать, поскольку желание может зародиться только в зазоре нехватки. Отказываясь от пищи, ребенок вводит нехватку в самого Другого, заставляя его обнаружить собственное желание, не сводимое к опеке.
На фреске этот отказ приобретает предельную символическую строгость. Младенец уклоняется от груди не хаотично, а в строгом соответствии с календарем (среда и пятница). Календарь как знаковая система представляет собой внешнее Означающее, которое предшествует физическому рождению субъекта и структурирует его бытие.
Закон разрывает дуальные воображаемые отношения матери и младенца, переводя плотскую потребность в измерение символического желания, структурированного нехваткой.
Существует глубокий структурный параллелизм между христианской концепцией святости и психоаналитическим пониманием этики субъекта. В работе Телевидение Лакан формулирует тезис, ключевой для аналитической этики: Святой - это отброс наслаждения (le saint est le rebut de la jouissance).
Для традиции, святой достоин почитания по той причине, что он совершает выбор в сторону веры, подвергающейся испытаниям, и остается верен своему выбору. Святой действует вне рамок морали блага и справедливости, он отказывается от наслаждения ради верности Означающему.
И можно подумать, что в психоанализе субъект предстает как пассивное следствие игры означающих и законов языка. Однако этика психоанализа строится на предпосылке радикального выбора субъекта. Чувство вины, с клинической точки зрения, возникает именно тогда, когда субъект предает свое желание, уступая давлению требований Другого или соглашаясь на невротическое компромиссное удовлетворение.
Святой в данном контексте представляет собой фигуру, которая отказывается уступать в своем желании, оставаясь верной совершенному выбору вопреки естественному порядку вещей и биологическим потребностям.
Вменяя субъекту качество святого, совершившего свой выбор, психоанализ предоставляет человеку уникальный недооцениваемый дар - возвращение авторства собственной судьбы. В процессе анализа субъект обнаруживает, что его страдание, его невротическая судьба и сам его симптом не являются просто пассивным следствием программирования или травматического воздействия Другого. Симптом - это также активный способ, которым субъект обошелся с нехваткой в Другом, его собственное изобретение и его выбор. Осознание этого выбора в ходе аналитического акта позволяет субъекту перестать быть объектом чужого желания и стать суверенным автором своего бытия.
Как святой Николай подчиняет свое тело ритму сакрального календаря, так и анализант в процессе аналитической работы переходит от статуса пассивного следствия чужого дискурса к статусу ответственного автора своей судьбы, совершившего фундаментальный этический выбор.

А нам Школа предложила для осеннего Семинара другой текст: JA Miller “Sur le mutualisme” (2000)!
Этот текст находится в чётком контексте: вскоре после раскола Школы 1998 г. И здесь центральные - вопросы о том, что лежит в сердцевине такого человеческого объединения как Школа аналитиков. И там есть прекрасное предложение: это предложение к аналитикам, правда не абы каким, интерпретировать Школу как практику. Я не удержался чтобы не поддаться этому, обращённому не совсем ко мне, но предложению текста.
Меня поразила структура статьи: там есть идеи, например об интерпретации, и они - это фокус текста, к ним он возвращается. И есть ещё один фокус - упоминание событий 1998.
Миллер сам вводит хронологическое (и логическое) различие в характере функционирования этого события. Он пишет: “Чтобы защититься от этого, мы должны были проявить солидарность. Это время прошло. Сегодня, если и грозит опасность, то это не ликвидация, а коррупция солидарности, её постепенное, незаметное вырождение в мутуализм”.
Следовательно, однозначная, жесткая оценка событий 1998 как “жестокой, яростной и крайне неуклюжей попытки растворить группу изнутри” - это не элемент аналитического дискурса, а актуализация Господского (S1), который был необходим в момент кризиса для проведения границы (внутри/снаружи). Тогда было время сплотиться (Дискурс Господина), а сейчас наступает время интерпретации (Дискурс Аналитика).
Противоречие возникло бы, если предположить, что Миллер пытается удержать обе позиции одновременно: требует от Аналитиков Школы интерпретировать опыт Школы, но рамка этой интерпретации (кто враг, а кто друг) по-прежнему задается из позиции господина.
Важно: в тексте не раз просто упоминаются события 98, это одновременно и центр текста, и то, к чему применён не аналитический подход. Это событие выглядит как некое пока неинтерпретабельное ядро. Но зададимся вопросом: может ли лакановская Школа существовать без такого ядра?
Если Школа - это аналитический опыт, то, как и в индивидуальном анализе, в ней должно быть нечто, что функционирует как Реальное - то, что принципиально сопротивляется символизации, вокруг чего символическое совершает свои круги. Раскол 1998 для AMP выполняет функцию институциональной первичной травмы? И, если сделать это событие полностью интерпретируемым (то есть тем самым допустить аргументацию противной стороны 1998), не исчезнет ли что-то из самого основания?
Возможно, тотальная интерпретируемость всего, включая учредительный акт и границы Школы, стерла бы различие между аналитическим дискурсом и психотическим скольжением смыслов. Для того чтобы существовала интерпретация, должно быть место остановки (point de capiton), а это всегда жест Господина.
И важно, в этом тексте Миллер говорит не из позиции AE, а из позиции политического стратега AMP. Он заявляет об этом без ложной скромности: Да, я веду свою партию, я делаю свои расчеты... чтобы помешать установлению аппаратов контроля.
И здесь обнажается парадокс:
Миллер-политик фиксирует события 1998 как попытку ликвидации, создавая тем самым безопасное пространство (сегмент предсказуемости). Но, Миллер-теоретик в этот же момент призывает: «Soyons analysants!» (Будем анализантами!) и требует впустить непредвиденное.
Но разве может аналитик быть свободным в своей интерпретации, если Главный Отрезанный Кусок истории этой Школы объявлен не подлежащим ревизии?
Тогда, может стоит смотреть на 1998 как на институциональный акт, тогда это противоречие является рабочим мотором Школы. Школа словно всегда натянута между двумя полюсами:
1.Необходимость бюрократии, управления и жестких исторических мифов (иначе группа распадется).
2.Необходимость подрыва этой самой бюрократии через пасс и интервенции AE.
Миллер пытается использовать травму 1998 года как вакцину: он напоминает о ней, чтобы сказать, что мутуализм - это обратная сторона страха перед новым расколом. Но фиксируя эту травму в жестких терминах, не возникает ли то, против чего автор борется: кристаллизация догмы.
И напоследок: есть ли это особая кристаллизация, не вокруг S1, но вокруг а?

О суперпозиции

Копенгагенская интерпретация (разработанная Нильсом Бором и Вернером Гейзенбергом в 1920-х гг) постулирует, что частица до момента её регистрации измерительным прибором пребывает в состоянии суперпозиции - сосуществования всех теоретически возможных состояний. Лишь в момент измерения происходит так называемый коллапс волновой функции, при котором система мгновенно принимает одно конкретное значение. Квантовый объект существует сразу во всех возможных состояниях, пока за ним не наблюдают. Акт наблюдения (взаимодействие с классическим прибором) разрушает суперпозицию, заставляя частицу выбрать одно конкретное состояние.
Получается: физические величины не существуют сами по себе до акта их измерения, а сам наблюдатель и его измерительный комплекс становятся неотъемлемой, неустранимой частью эксперимента.
Так вот, идея: субъект, впервые обращающийся к клиницисту, находится в состоянии своеобразной экзистенциальной суперпозиции. Это положение созвучно Лакану, который утверждал: “...les psychanalystes font partie du concept de l'inconscient, puisqu'ils en constituent l'adresse” (психоаналитики являются частью понятия бессознательного, поскольку они составляют его адресатами). В более поздних семинарах эта мысль удваивается: “La présence de l'analyste est elle-même une manifestation de l'inconscient“ (присутствие аналитика само по себе есть манифестация бессознательного). Бессознательное, таким образом, не является автономным внутренним архивом вытесненных переживаний, с которым можно начать что-то делать. Оно, подобно квантовому феномену, актуализируется и обретает плоть только в присутствии наблюдателя-адресата.
Аутизм, или там депрессия, или шизофрения… имеют органическую, или психологическую природу? Отсюда: кто должен лечить? В классической парадигме эти вопросы предполагают поиск истины, которая якобы предзадана в теле или психике пациента независимо от процесса лечения.
Размышляя над этой связью, уместно обратиться к дилемме языка, сформулированной Нильсом Бором. Он указывал, что человеческое мышление неизбежно ограничено понятиями классической физики: любые результаты экспериментов в микромире мы вынуждены описывать на обычном языке макроскопических тел (частиц, волн, траекторий), даже если эти понятия принципиально не соответствуют квантовой реальности. Описание квантовых феноменов в классических терминах оказывается содержательным, но неточным, в то время как их точное математическое выражение в виде каких-то конкретных способов формализации, записи, представляется обывателю лишенным наглядного смысла.
Получается этакая пограничная зона, где язык терпит неудачу, что отсылает нас к лакановскому различению между повседневной реальностью и Реальным. В то время как реальность представляет собой структурированную символическую картину мира, позволяющую субъекту ориентироваться в социуме, Реальное является тем, что радикально ускользает от означивания, заявляя о себе лишь в моментах разрывов, тревоги и симптоматических сбоев. Физика столкнулась с лакановским Реальным именно в точках провала своих классических представлений, когда квантовые объекты продемонстрировали поведение, взламывающее привычную логику здравого смысла.
И в этом смысле клиницистам стоит поучиться у физиков: они приняли и допустили идею суперпозиции! То есть отказались от пред-детерминированности.
Принятие идеи клинической суперпозиции защищает аналитика от ловушки всемогущества через принцип дополнительности Нильса Бора. Квантовая физика показала, что один и тот же объект требует для своего описания противоположных теорий (волновой и корпускулярной). Перенося это на клинику, мы обнаруживаем, что субъект принципиально не сводим к одной лишь биологии или к одному лишь бессознательному. При этом, сам аналитик, благодаря своему месту “наблюдается”, создаёт для субъекта перспективу быть не только объектом наблюдения, даже там, где причинность его страдания сугубо физиологична.

Обычно я такие посты не пишу, предпочитая теоретические размышления. И я искренне считаю, что работа аналитика всё же осмыслять, предлагать другую оптику, оставлять перспективу разночтения, если угодно.
Но, речь идёт о чисто политическом акте, и, соответственно, он допускает чисто политическую оценку.
Выше, в другом посте, я писал о том, что к сожалению существующая политика Школы не способствует развитию психоанализа в Росси, и попытался объяснить почему. Более того, у меня была возможность донести свои размышления до руководства Школы. И, практически сразу, Школа принимает пару политических решений, которые полностью противоречат тому, что я пытался сказать. Являясь и членом Школы, и тем, кто всегда много делал для становления психоанализа в России (простите нескромность), я считаю себя обязанным реагировать. Пишу здесь, так как вижу в этом единственную доступную мне возможность быть кем-то услышанным.
Одна из центральных мыслей заключалась в том, что коллеги в России, особенно молодые, не видят для себя перспектив в развитии и вынуждены уезжать из страны, если хотят добиться хоть какого-то статуса в рамках Школы. И вот, только что, совершенно случайно, я узнаю о номинировании одного из коллег, который нам, большинству здесь в России работающих, неизвестен и не проявил себя ни своими сообщениями, ни работой для группы. Номинация в членство Школы произведена в рамках политики "Nouvelle Politique Jeunesse AMP". Повторю: решение политическое, и считаю себя в праве давать политическую оценку. То есть, наши молодые коллеги, давно находящиеся в анализе, много работающие для группы, зарекомендовавшие себя как хорошие клиницисты, очередной раз видят, что, оказывается, нужно просто уехать...

Так, компенсирую утреннюю грусть и занудство весёлой наукой. Пойду по стопам старого приятеля Алена Абельозера, написавшего забавную психоаналитическую книгу по этологии.
Есть такие потрясные животные, род носух (Nasua), принадлежащий к семейству енотовых (Procyonidae). И вот они представляют собой уникальный этологический феномен, демонстрирующий жесткую половую сегрегацию. Найдите фото, они обладают примечательной внешностью: подвижным носом-хоботком, длинным хвостом-балансиром и сильными лапами. Однако их ключевая особенность кроется в социальной архитектуре. Самки и подрастающее потомство живут сплоченными группами (бандами) численностью от 10 до 30 особей, практикуя взаимную чистку шерсти (аллогруминг), совместную защиту территории и коллективное воспитание детенышей (в общем дел у них - по горло). Взрослые же самцы ведут строго изолированный образ жизни, они даже первоначально были описаны исследователями как самостоятельный биологический вид под названием коатимунд (что на языке гуарани означает одинокая носуха).
Давайте ка в научных целях выдвинем гипотезу о существовании принципиально Другой социальной структуры - Сообщества Х. В отличие от классического человеческого общества, символический порядок которого, как это показал Фрейд, традиционно выстраивался вокруг фигуры Праотца и патриархального закона, сообщество носух организовано самками. Это матрицентрическая система, полностью свободная от фаллической логики господства. Здесь социальная связь удерживается через горизонтальные связи и альтруизм. У самок даже зафиксировано избирательное увеличение зон фронтальной коры мозга, отвечающих за сложные социальные связи, чего нет у самцов. Наше Сообщество Х типа доказывает, что социальность как таковая способна успешно функционировать без отцовской фигуры на вершине иерархии.
Но что происходит с теми, кто исключен из этого порядка? По достижении двухлетнего возраста молодые самцы принудительно изгоняются из банды. Лишившись интеграции и преимуществ группы, самец оказывается один на один с физической реальностью. Не имея возможности объединиться с другими самцами из-за высокой взаимной агрессии и конкуренции, каждый одиночка строит свой индивидуальный патриархальный фантазм. Обладая крупным телом и грозными клыками, он воображает себя суверенным, самодостаточным владыкой, чье одиночество - это якобы сознательный выбор, а не следствие изгнания. Самец застревает в воображаемом регистре, поддерживая иллюзию собственного превосходства в бесплодной изоляции.
Интерес представляет то, как эти субъекты, движимые патриархальным фантазмом, пытаются вступить в Сообщество Х. В период размножения их временно допускают в группу. Самец входит туда, неся с собой весь спектр своих фантазий о господстве и обладании гаремом. Однако реальность полностью деконструирует этот фантазм. Чтобы получить доступ к самкам, самец обязан продемонстрировать абсолютную покорность (что не противоречит его патриархальным идеям). Он вылизывает шерсть самкам, заискивает перед ними и берет на себя роль подчиненного. В то время как самец тешит свое эго иллюзией триумфального завоевания, женское сообщество относится к нему сугубо прагматично. Генетические исследования показывают, что даже единственный допущенный в группу самец не гарантирует себе отцовства над всеми детенышами - самки легко обходят его монополию.
В конечном итоге самец используется как репродуктивный и сервисный расходный материал. Как только брачный период заканчивается, беременные самки уходят строить гнезда на деревьях, а истощенного и помятого самца бесцеремонно вышвыривают обратно в одиночество. При попытке приблизиться без разрешения его жестоко изгоняют.
Пример носух раскрывает истинную суть патриархата при допущении существования иного устройства. Патриархальный закон оказывается не цементирующей силой общества, а фабрикой одиночества. Он не способен создать прочную социальную ткань, а лишь порождает одиноких субъектов, каждый из которых заперт в собственном фантазме суверенного господства, пока подлинная социальность процветает в стороне от них.
Вот такая забавная история.

Расскажу эпизод своего анализа.
Когда я ещё был активным участником группы, ориентированной IPA (другой тогда и не было), то произошёл эпизод, ставшим, я считаю, краеугольным в моём образовании, и который определил один из главнейших векторов, по которому это образование движется, и который, если угодно, мой syntome.
Итак, была группа, и группой руководили двое коллег, которые уже поучились во Франции, соответственно более опытные и "признанные". Тогда я уже начал активно интересоваться Лаканом, что считалось, мягко говоря, не ортодоксальным.
И вот однажды было что-то типа собеседования с молодыми, относительно планов на очередной учебный год. И вот "старший коллега " мне говорит (помню дословно, этот эпизод запечатлён так, словно оно произошло вчера): “Михаил, вы, конечно, можете интересоваться чем угодно, но вы должны понимать кого спросят кто вы такой и что из себя представляете, если окажетесь "там"!” ("там" - это жирный намёк на Париж).
Эта фраза как удар током, и она - это уверенность в необходимости в этот момент принять решение, совершить выбор.
И один из двух - страшный: оставить Другого, обладающего монополией на слишком многое, на самое доброе, от чего зависит будущее. И в этом смысле - словно будущее в его руках. А потом мысль: психоанализ в Другом месте, не там, где этот Другой.
Этим выбором я руководствуюсь до сих пор.
“Удар током” отмечает вторжение Реального, момент, когда символические координаты иллюзорной безопасности рушатся, и оказываешься перед зиянием собственного бытия.
Институция предлагает самое доброе: безопасность, статус, легитимность. Лакан обращается к известному мысленному эксперименту Канта: человеку предлагают удовлетворить свою страсть с женщиной, но с условием: сразу после он будет повешен на виселице, установленной у дверей спальни. Кант утверждает, что разумный человек, столкнувшись с таким выбором, откажется от удовлетворения страсти ради сохранения жизни. Виселица - это социальное и институциональное небытие: маргинализация, отсутствие признания “там”, потеря карьерных перспектив. С т.з. здравого смысла и принципа удовольствия - стоит отказаться от своего теоретического и клинического влечения ради сохранения институциональной жизни.
Эпизод также иллюстрирует лакановский vel отчуждения. Он выделяет особый тип выбора, который называет вынужденным, при котором один из элементов неизбежно исчезает в любом случае. Пример, к которому он апеллирует, помимо классического с кошельком, опирается на гегелевскую диалектику господина и раба: Свобода или жизнь! (свобода или смерть). Если субъект выбирает свободу в противостоянии с господином, он погибает, теряя обе альтернативы. Если он выбирает жизнь, он получает жизнь без свободы - жизнь раба.
Страшный характер одного из двух путей коренится именно в этой структурной ловушке. Отчуждение ведет к перманентной утрате подлинности. Именно невыносимость этого отчуждающего слияния подводит к необходимости второй логической операции, которая позволяет разорвать этот замкнутый круг - сепарации.
Лакан играет с этимологией слова “сепарация”: от латинского separare (отделять) и se parere (порождать себя). Сепарация в психоанализе не означает простого физического ухода, это сложнейшая топологическая операция по извлечению себя из фантазма Другого.
Механизм сепарации запускается тогда, когда субъект обнаруживает нехватку в самом Большом Другом. Во время собеседования старший коллега пытался выступать от имени абсолютного авторитета. Однако его собственная фраза выдала его структурную несостоятельность. Угрожая вопросом “кого спросят кто вы такой... если окажетесь "там"!”, старший коллега парадоксальным образом раскрыл свою зависимость. Он апеллирует к мифическому “там” (Парижскому центру) именно потому, что сам “здесь” не обладает никакой внутренней гарантией истины. Другого Другого не существует!
Институциональный Другой пытается монополизировать и картографировать Другого, а на самом деле - Другую сцену. Поэтому он неизбежно терпит крах, поскольку бессознательное там пульсирует, открывается и закрывается, не поддаваясь административному контролю.

Информационный повод:
В июле 2026 года в России развернулся скандал из‑за массовых отказов школ зачислять выпускников 9‑х классов в 10‑й класс: родители из разных городов сообщают, что детей не берут даже с хорошими оценками, предлагая вместо старшей школы идти в колледжи/ПТУ.
Источники: РИА Новости (со ссылкой на Минпросвещения), «Ведомости», Forbes…

Для осмысления глубинных механизмов власти, основанных на ограничении доступа к знанию, обратимся к культурным кодам Просвещения, представленным в искусстве XVIII века. Итак, картина французского живописца Пьера Сюблейра Навьюченное седло (ок. 1732), иллюстрирующая басню Лафонтена.
Басня повествует о художнике, обуреваемом ревностью. Отправляясь в длительное путешествие и стремясь гарантировать верность жены, он прибегает к акту символического запечатывания: рисует на ее теле в интимной зоне маленького осла. Логика ревнивца механистична: телесный контакт сотрет изображение, сделав факт измены очевидным.
В отсутствие мужа супругу посещает другой живописец. Обнаружив рисунок, любовник аккуратно копирует очертания осла на лист бумаги (см. пол спальни на иллюстрации). После завершения любовного акта, стершего оригинал, он восстанавливает изображение на теле по заготовленному шаблону. Однако, будучи творческой натурой, любовник дорисовывает поверх осла маленькое вьючное седло.
Вернувшись, муж подвергает тело жены осмотру. Рисунок на месте, но появление новой детали разрушает иллюзию контроля. Смысл послания очевиден: его оседлали. Цинизм развязки обнажает парадокс: субъект власти полагает, что может наслаждаться господством над объектом при условии, что символическая запись остается неизменной. Но сама природа этой записи такова, что в нее всегда проникает неконтролируемый избыток.
Сюжет картины поддается концептуализации через теорию модальностей Лакана, разработанную им в семинаре Ещё. Лакан определяет динамику психических регистров через отношение к письму. Есть Необходимое - оно определяется как то, что “не перестает писаться”. Это логика означающих цепочек, автоматическое повторение символических структур (сексуальные отношения).
И есть Невозможное - формулируется как то, что “не перестает НЕ писаться” (например сексуальная связь, Реальное).
Художник пытается запечатать сексуальность своей супруги, переведя ее из регистра невозможного в регистр контролируемого необходимого. Он пытается зафиксировать тело как текст, как чистую поверхность для записи Единого означающего.
Но реальность желания сопротивляется фиксации и господству. Восстанавливая рисунок, любовник оставляет, записывает свой симптом, след его наслаждения - вьючное седло. Это след наслаждения Другого, который субъект власти обнаруживает на месте своей предполагаемой собственности.
Столкнувшись с невыносимым знанием о собственной кастрации, Господин осознает: единственным способом удержать позицию абсолютной власти становится отказ от чтения этой записи. Чтобы сохранить иллюзию всемогущества, Господин должен запретить знание как таковое, заблокировать саму возможность прочтения симптома, умения читать.
Это напрямую соотносится с лакановской концепцией трех фундаментальных страстей бытия: любви, ненависти и невежества. Лакан подчеркивает, что невежество - это активная, структурирующая страсть субъекта, выражающаяся в формуле “я не хочу ничего знать об этом”. Господину не требуется, чтобы раб производил новое знание или расшифровывал симптомы, ему требуется, чтобы система функционировала без сбоев. Свободное развитие знания и любопытства неизбежно ведет к дестабилизации господствующего означающего, к обнаружению оседланного осла. Следовательно, власть в своей предельной точке стремится запретить само желание знать.
Как отмечал Мишель Фуко, в политической сфере сталкиваются два любопытства: институциональное (служащее целям классификации и контроля) и непокорное (практика свободы, сопротивляющаяся упорядочиванию). Господин стремится полностью монополизировать первое и выжечь второе.