#неортодоксально

Сложнейшим и важнейшим моментом Семинара XI является разработанная Лаканом схема рождения субъекта через процессы отчуждения и сепарации. Сами эти процессы и их последствия разбросаны по всему тексту семинара, кроме того, они иллюстрируются несколькими схемами и формулами (от кругов Эйлера до линейных алгоритмов). Однако в лакановском поле можно найти вот такую схему-попытку объединить эти процессы и их клинические следствия в виде единой формулы, оформленной как математическое деление уголком.
Эта схема не встречается в официальном печатном издании Семинара, установленном Миллером. Это на самом деле типа гибрид, имеющий целью связать воедино чистую метапсихологию Лакана с его же клиническими выводами о природе объекта a и нарциссических защит.
Конструкция использует западную матрицу деления уголком, где каждый элемент строго соотносится с фазами становления говорящего существа:
Делимое (∆): в основании операции лежит треугольник, отсылающий к лакановским схемам видимого и невидимого из глав о взгляде. Здесь он означает исходное, типа до-символическое состояние субъекта: человек “доязыковой”, лишенный всякой репрезентации в языке.
Делитель (A): это поле Другого, символический порядок и сокровищница означающих. Субъект не может заявить о себе иначе, кроме как через обращение к этому полю.
Частное ($): результат деления субъекта Другим - расщепленный субъект. Входя в язык, субъект обретает смысл, но теряет бытие, подчиняясь логике означающего, которое репрезентирует его для другого означающего.
И это - этап отчуждения (aliénation): субъект манифестирует себя в Другом ценой собственной афанизиса (исчезновения).
Теперь, самым важным элементом схемы, усложняющим простое лингвистическое отчуждение, выступает остаток (P) (от фр. produit / perte - продукт или потеря). Это то, что не делится, не поддается полной символизации и не усваивается языком. Именно вокруг этого остатка теперь разворачивается второй такт - сепарация (séparation).
Сепарация по Лакану - это не просто отделение от Другого, но наложение нехватки субъекта на нехватку в самом Другом (S наложение А). Обнаруживая, что Другой неполон, что в нем есть нехватка и он сам расщеплен, субъект задается вопросом о желании Другого: Чего он от меня хочет? (Che vuoi?). В этой точке остаток деления (P) раздваивается, предлагая субъекту два принципиально разных пути решения:
Объект маленькое а (a): объективная нехватка, объект-причина желания. Субъект локализует нехватку Другого с помощью объекта a, превращая невыносимую пустоту в причину собственного желания (в анализе это проявляется через фундаментальный фантазм $ <> a). Это остаток наслаждения, не пропущенный через сито означающих.
Идеал-Я (I): ​Это символическая инстанция, точка (означающее), из которой субъект смотрит на себя в зеркало. Это ответ на вопрос: Каким означающим я должен обладать в глазах Другого, чтобы он меня любил?..
Кстати, именно в этой точке (ответвления от остатка P) каноническое лакановское поле раскалывается на разные интерпретации. Например Солер делает акцент на том, что субъект колеблется между бытием объектом (риск стать объектом наслаждения Другого) и бытием в идентификации. Идентификация с Идеалом (или воображаемым образом) как раз попытка невротика сбежать от тревоги, которую вызывает объект a. Иными словами, субъект строит идеальную идентичность, чтобы не сталкиваться со своей функцией остатка-отброса.
То есть схема классно показывает клиническую суть: субъект образуется через потерю, и важно как он обходится с остатком этой потери (P): уходит ли он в бесконечный бег по кругу означающих идентификаций (I) или натыкается на объект-причину своего желания (a), что определяет как аспекты его психической структуры, так и направление его аналитического лечения.

О полезности слушания музыки

С юности привык что-то делать, одновременно слушая музыку. А мне тут недавно привезли винил Ганса Циммера - саундтрек к Интерстеллару. Я его срочно купил, прочитав историю, как Нолан попросил Циммера написать музыку за один день: “Мне нужен один день твоего времени. Я пришлю тебе письмо, и в нем будет притча, выражающая суть того, о чем я снимаю мой следующий фильм. Но там не будет ни заголовка, ни сюжета, ни даже жанра. Ты откроешь письмо утром, а потом потратишь целый день на то, чтобы написать музыку, наилучшим образом выражающую то, о чем говорит моё письмо. В конце дня ты сыграешь мне эту музыку, и именно она будет звучать в моем фильме”.
Так вот, я засел разбираться с Богом Яхве у Лакана, и его связью с Реальным, что супер непросто. Особенно идея о Яхве и его связью с бытием. А на фоне - Циммер. И вдруг осеняет - да это же о чёрной дыре!!!
Кстати, сам Лакан использует весьма близкую такую метафору, описывая Яхве как водоворот (tourbillon): “Я есмь то, что я есмь - это дыра, дыра, она вращается воронкой, она заглатывает, и она выплевывает, что она выплевывает? Имя…” ( Семинар RSI).
Сложность, что Яхве заявил о себе как о Реальном, а не как о бытии, в отличие от богов греческой традиции, и это очень трудно понять.
Если последовательно наложить свойства астрофизической черной дыры на лакановский психоанализ, мы получим идеальную катринку для понимания пустоты в центре Реального:
Во-первых, сверхплотность (или сингулярность) вместо небытия. Черная дыра - это ведь не пустой участок космоса, наоборот, это область сколлапсировавшей материи бесконечной плотности, в центре которой находится сингулярность, т.е.точка, где законы физики перестают работать (вспомним и лакановскую сингулярность, но об этом потом…).
Точно так же лакановская дыра в Реальном (к которой он сводит Яхве) - это не философское небытие и не простое отсутствие. Это место коллапса языка и смысла. В этой точке плотность невыразимого наслаждения настолько велика, что любые слова, попытки понимания или логики разрушаются. Эта пустота соткана из невозможности что-либо о ней сказать.
Есть ещё такая штука как горизонт событий и искривление пространства (Симптом и Тревога). Черную дыру невозможно увидеть прямо, так как она поглощает свет. Астрономы могут зафиксировать ее присутствие только по тому, как ее колоссальная гравитация искажает орбиты соседних звезд и пространство-время.
Реальное ведет себя идентично. Вы не можете посмотреть на него или описать его. Субъект обнаруживает эту черную дыру в своей психике исключительно по ее гравитационным эффектам: по тому, как она искривляет его жизнь через навязчивые повторения, необъяснимые симптомы, иррациональные влечения и, самое главное, через тревогу. Тревога в психоанализе как сигнал того, что субъект подошел слишком близко к горизонту событий этого Реального.
Наконец, есть такое понятие как аккреционный диск и джеты (Водоворот, порождающий Имена). Короче когда черная дыра засасывает материю, вокруг неё образуется вращающийся аккреционный диск, выделяющий колоссальную энергию, а часть материи типа выплёвывается обратно в виде джетов. Как раз об этом говорит Лакан: дыра в центре борромеева узла не статична, она работает как турбина. Водоворот Реального заглатывает смыслы и в ответ “выплёвывает” означающие (Имена-Отца, essaim). Эти означающие и симптомы нужны субъекту как орбитальные станции: они позволяют выстроить вокруг дыры безопасную траекторию, чтобы не быть окончательно затянутым внутрь (что означало бы психоз).
Отсюда вся моя сложность с пониманием: онтология этой черной дыры (Яхве / Реального) - это онтология парадокса. Это не привычное бытие, а “активная нехватка”, существующая структурная невозможность, вокруг которой вращается весь психический космос человека.

“ Nommer à “

Решил разобраться с этим лакановским выражением, “nommer à” (назначать на должность/функцию, именовать к…). Так вот, история: 19 марта 1974 года, на занятии Семинара XXI, Жак Лакан вдруг противопоставляет фундаментальное и такое вроде незыблемое понятие Имя-Отца (Nom-du-Père) новой конструкции - nommer à (буквально “назначать на функцию” или “именовать к должности”, или ещё - “дать призвание”). Это изобретение он делает, чтобы говорить о современном мире.
И главный разрыв между этим новым понятием и прежним пролегает между существительным и глаголом. Имя-Отца (существительное) - это символическая инстанция, которая вводит закон кастрации, накладывает запрет на абсолютное наслаждение и тем самым позволяет субъекту оторваться от поглощающего желания матери. Имя-Отца не говорит субъекту, кем именно он должен быть, а лишь дает ему символический мандат (имя), с которым тот сам пускается в скольжение по означающей цепи.
В отличие от него, в этом глаголе, акте “назначения на…” желания матери зачастую оказывается достаточно, чтобы единолично обозначить для ребенка жизненный проект и указать путь, без всяких там отцов. То есть nommer à - это такое социальное или материнское предписание судьбы, которое приходит на смену структурной операции Имени-Отца.
Попытаюсь это объяснить на близком нам всем примере.
Итак, в современном мире, в условиях нехватки символического закона (Имени-Отца), который через кастрацию нормирует и ограничивает наслаждение, государственная машина вдруг сама берет на себя материнскую функцию nommer à. Она диктует субъекту, кем ему быть (героем, защитником), предлагая ему стать объектом, способным заткнуть нехватку Другого (Государства-Матери). Это прямое назначение на функцию объекта а (в его смертоносном изводе), а не символическая номинация.
В принципе кризис, закат Имени-Отца (испарение отца) - это глобальный диагноз позднего капитализма и научного дискурса, общий для всего мира. И то, что мы наблюдаем в данном политическом кризисе, можно мыслить как реакцию на этот упадок. Опираясь на Фрейда (Тотем и табу), можно было бы сказать, что когда Символический Отец (Имя-Отца, которое умиротворяет и вводит символический закон) терпит крах, на его место с неизбежностью возвращается Воображаемый Отец / Отец первобытной орды (Père-sévère — суровый отец, или то, что Лакан называл père-sévérance). И да, политическая риторика вроде постоянно апеллирует к “традиционным ценностям” и патриархату, но… структурно она не восстанавливает Имя-Отца. Она конструирует свирепое Сверх-Я, требующее абсолютной жертвы и безоговорочного наслаждения. В этом смысле nommer à, которое предлагает актуальная пропаганда, это попытка искусственно создать жесткий такой “синтом” для масс, лишившихся символических координат.
И тут важно ещё раз пожчеркнуть разницу между Именем-Отца и этим самым nommer à:
символическое Имя-Отца транзитивно, то есть оно передает имя, под которым субъект может пуститься в собственное скольжение по означающей цепи. Он может сам изобретать свою судьбу. Предлагаемое системой nommer à - интранзитивно. Например, реклама контракта не предлагает субъекту символический мандат для жизни, она “назначает его на” конкретную функцию, которая является конечной. Она фиксирует его бытие, избавляя от тревоги (нехватки, непонимания своего места в меняющемся мире), но ценой этой фиксации становится жизнь. Субъект с готовностью принимает это nommer à, потому что оно мгновенно избавляет его от невыносимого бремени современности - необходимости самому отвечать за свое желание

Фрейд не просто создал теорию, он выстроил ее через колоссальное литературное и клиническое усилие. Его знаменитые описания клинических случаев читаются как захватывающая литература, которая показывает как логику человеческого страдания, так и работу, названную психоанализом. Именно это усилие - стремление открыто демонстрировать как работает метод, описывать путь мысли, сделало психоанализ живым, работающим и невероятно интересным для публики.
Во Франции эта фрейдовская искра разгорелась, пожалуй, как нигде более. Психоанализ здесь обрел колоссальную популярность: психоаналитики стали властителями дум, заняв центральное место в литературной и философской культуре страны. Он стал респектабельной университетской дисциплиной, и кардинально реформировал психиатрию, заняв в ней гегемонную позицию.
Но, в начале 2000-х годов французский психоанализ столкнулся с внешним давлением. Этот период ознаменовался серией политических битв, которые принесли аналитикам тактический успех, но… обернулись стратегической катастрофой.
Начиная с 1999 года в парламенте Франции обсуждалась поправка депутата Аккайе, направленная на регулирование титула психотерапевт. Согласно проекту, право на этот титул резервировалось исключительно за обладателями медицинского или университетского психологического образования.
В ответ Ж-А Миллер организовал беспрецедентное сопротивление, создав мобилизационную площадку Форумы пси. Он клеймил инициативу как диктатуру медицины. Благодаря мощному лоббированию психоаналитики добились феноменальной уступки: закон, принятый в 2004, позволил им использовать титул просто на основании членства в собственных частных ассоциациях, приравняв членство к дипломам.
Параллельно разразился эпистемологический кризис. В феврале 2004 года Национальный институт здоровья и медицинских исследований (INSERM) опубликовал независимый научный отчет с оценкой эффективности различных психотерапий. Опираясь на стандарты доказательной медицины, исследователи пришли к выводу, что когнитивно-поведенческая терапия является наиболее результативной, тогда как психоанализ продемонстрировал наименьшую эффективность.
Аналитики назвали отчет “военной машиной против психоанализа”.
Кульминация наступила в 2005: на очередном Форуме пси перед тысячной аудиторией психоаналитиков выступил министр здравоохранения Дуст-Блази. Словно поддавшись давлению, он заявил, что психическое страдание не поддается измерению, и публично пообещал удалить невыгодный для аналитиков отчет INSERM с правительственного сайта (!)
Для научного сообщества этот шаг министра стал шоком. Учёные стали называть произошедшее актом политической цензуры науки, они протестовали против того, что результаты многолетних исследований были перечеркнуты в угоду одной профессиональной группе.
В долгосрочной перспективе эти события запустили закат психоанализа. Одержав серию политических побед с помощью политического давления, хотя ситуация предоставляла возможность говорить о том, что из себя представляет психоанализ, психоаналитики подорвали свой академический авторитет. Они словно завоевали имидж сообщества, боящегося научной оценки и удерживающего свои позиции исключительно за счет политических манипуляций.
Далее будет продолжение: история с аутизмом, фильм “Стена”, опять политическая борьба, уже закончившаяся поражением аналитиков…
И вот мы живём в эпоху заката, когда психоанализ во Франции по сути удалён из медицины, его перестали преподавать.
И главная трагедия заключается в том, что никто в широком обществе больше не понимает, что такое психоанализ. В глазах современного общества психоаналитики давно занимаются непонятно чем, это одна из самых мифологизированных, и притом не интригующих сфер деятельности человека.
Итак, моя гипотеза. Произошел отказ от фундаментальной этической позиции: психоаналитики стали “институциональными”, получая статус и укрепляясь лишь в иерархии “себе подобных”, и они отказались от позиции вечно ищущего пациента. А вместе с этим - забылось то усилие Фрейда, с которого я начал, делающее психоанализ… да просто интересным.

Сегодня получил сообщение от пациентки: Возможно ли с вами встретиться офлайн?
Ого! Мы уже живём в эпоху, когда т.н. онлайн сеанс - это мейнстрим! Спотифай окончательно победил? Похоже, встреча в кабинете скоро будет чем-то настолько же нишевым как слушание виниловой пластинки.
В противовес Спотифай, прослушивание виниловой пластинки представляет собой строгий ритуал, требующий телесного участия. Виниловый диск это как материализованный объект a. Приходится физически взаимодействовать с носителем: извлекать его из конверта, очищать от пыли, опускать иглу на дорожку, что требует концентрации внимания и присутствия здесь-и-сейчас. Слушатель не может произвольно прокрутить запись, не рискуя повредить физическое тело пластинки. Необходимость слушать диск целиком, мирясь с неизбежным шумом иглы и паузой при перевороте пластинки на сторону Б, возвращает субъекту опыт границы и кастрации.
В клинике, кабинет аналитика работает как аналогичное пространство материального предела. Путь в кабинет, ожидание в приемной и переход на кушетку представляют собой развертывание либидинальной дистанции. Кабинет изымает субъекта из повседневной утилитарности. Находясь на кушетке, сталкиваешься с Реальным присутствием тела аналитика, которое невозможно проигнорировать или отключить кнопкой на экране.
Если соотнести винил со структурой психического аппарата, обнаруживается, что его физическое устройство поразительно точно воспроизводит саму структуру бессознательного. В работе Проект научной психологии (1895) Фрейд описывает память и бессознательное через концепт Bahnung (проторение, а во французских переводах frayage или sillon, то есть борозда, колея). Бессознательное это не абстрактное облако, а материальная система следов (Spuren), выгравированных в психическом веществе прохождением влечений и означающих.
Аналоговая запись на виниле является буквальным материальным воспроизведением этого процесса: звуковая дорожка это непрерывный физический желобок, в котором механически высечен голос. Когда мы прерываем прослушивание Spotify - это абсолютный цифровой разрыв. Звук исчезает мгновенно, не оставляя следа, он растворяется в бесконечной виртуальности, которая находится где-то, то есть нигде конкретно. Это прерывание бесследно: цифровая пауза стирает саму память о прерванном наслаждении.
Прерывание прослушивания винила производит противоположный эффект. Оно выступает как жесткое подчеркивание материальности и пространственности объекта. Тонарм поднят, пластинка остановлена, но борозда (sillon) никуда не исчезает. Она остается зафиксированной в пространстве комнаты как овеществленный след прерванного голоса. Этот физический рельеф буквально требует продолжения, сохраняя натяжение прерванного желания. Остановка здесь не уничтожает структуру, а словно подчёркивает её стойкое, молчаливое присутствие в Реальном.
Когда зависает видео или обрывается соединение, анализант переживает это как провал в небытие. Другой исчезает бесследно, субъект оказывается один на один с пугающей немотой гаджета (Вы меня слышите?) Такой обрыв воспринимается не как аналитический акт, а как бессмысленный технический лаг, уничтожающий перенос.
Остановка сеанса в кабинете наследует логику остановки виниловой иглы. Когда аналитик произносит “На этом сегодня остановимся”, сеанс прерывается, но материальная рамка кабинета, кушетка и физическое присутствие аналитика сохраняются. Прерывание не аннулирует опыт, а подчеркивает плотность выгравированной в ходе сеанса борозды бессознательного. Оставленный след продолжает работать в интервале между встречами (время для понимания), создавая либидинальное тяготение, которое требует возвращения и продолжения.
В эпоху, когда виртуальные идеалы пытаются полностью подчинить тело цифре и устранить смерть, психоанализ и виниловая культура остаются бастионами Реального предела. Вопрос Гамлета в XXI веке звучит как Быть или быть в Узле (To be or a kNot to be), отсылая к Боромееву узлу Реального, Символического и Воображаемого. И виниловый проигрыватель, и кабинет аналитика — это топологические машины, сберегающие нехватку как условие желания.

Почему Лакан без Фрейда - метафизика

Не могу не поделиться очередными открытиями, сделанными нами при работе с Этюдами об истерии Фрейда. Это работа, позволяющее делать открытия опираясь на чистую, честно изложенную клинику. Итак, случай Элизабет, незаслуженно мало комментируемый, и притом - настоящий проводник в позднего Лакана.
Лечение начинается… У пациентки болят ноги, и Фрейд, работая с этими болями как с привычным случаем конверсии, настаивает: Вы что-то подумали, но не сказали. Когда Элизабет молчит, он видит в этом сопротивление. Но в поворотный момент Фрейд замечает: в ситуации этих пауз, пустот или заявлений “мне ничего не приходит в голову” у пациентки обостряется боль в ногах.
Фрейд делает гениальный шаг: он перестает воспринимать боль и молчание как преграду на пути к смыслу и начинает использовать саму боль как компас. Тело вступает в игру означающих там, где речь дает сбой. Но Фрейд все еще остается позитивистом XIX в: он верит, что за паузой скрывается полная истина (конкретная сцена, мысль), которую можно полностью извлечь и проговорить.
Боли в ногах и трудности при ходьбе читаются буквально как овеществление фраз вроде “я не могу сделать ни шагу дальше” (в отношениях, в семье) или “у меня нет опоры”. Тело истерика начинает говорить там, где субъект умолкает.
Но, тут и происходит затык. Если мы читаем случай Элизабет исключительно как симптом-сообщение, он - просто шарада, которую нужно разгадать, чтобы боль исчезла. Но случай Элизабет сопротивляется такому сведению к чистой лингвистике.
С позиций позднего Лакана (семинары XX и далее), мы обязаны задаться вопросом о наслаждении, которое не сводится к означающему. В боли Элизабет есть избыток, реальное тела, которое не рассасывается полностью даже после того, как смысл расшифрован. Ранний Лакан сказал бы, что символизация была неполной. Поздний Лакан заставил бы нас признать, что в этой телесной конверсии был остаток, который не поддается переводу в означающее - кусок реального наслаждения, который, возможно, функционировал для нее как своего рода синтом, удерживающий ее структуру.
Случай заканчивается такой фразой Фрейда: Возможно, даже неверно говорить, что истерия создает эти ощущения за счет символизации; быть может, истерия не берет за образец словоупотребление, а черпает вместе с ним из общего источника.
До этой фразы Фрейд (как и ранний Лакан) исходит из логики перевода. Кажется, будто истерик буквально транслирует готовую языковую метафору в соматическую конверсию.
Но в этой последней фразе Фрейд высказывает гипотезу об иной логике...
Ранний Лакан говорил, что бессознательное структурировано как язык (langage - грамматика, смысл). Поздний Лакан вводит lalangue - язык до того, как он стал коммуникацией, как гул означающих, пропитанных наслаждением.
Словоупотребление и истерический симптом черпают из lalangue. Именно там, в этом гуле, означающее еще не отделено от тела.
Например, случай пациентки из Этюдов, у которой лицевая невралгия была буквально соматизацией оскорбления-пощечины. Символическая интерпретация сказала бы: боль в щеке = скрытое сообщение, муж меня оскорбил. Оптика позднего Лакана говорит: здесь нет скрытого сообщения, слово сработало не как носитель смысла, а как удар, ударило по телу как материальный объект. Лакан изобретает для этого неологизм motérialité (от фр. mot - слово и matérialité - материальность).
Симптом истерички в этой перспективе - событие тела. Означающее из lalangue вторгается в живое тело и оставляет на нем след, зарубку наслаждения.
Эта финальная фраза Этюдов намекает, что Фрейд с самого начала чувствовал недостаточность чисто символической расшифровки. Когда мы полностью перевели симптом в слова, некий остаток боли остается. Этот остаток не переводится, потому что он и есть та самая отметина, буква в Реальном.
Фрейд нащупал здесь то, что Лакану удастся формализовать только к Семинару XXII, а я, в свою очередь, продолжаю находить ограничения своего личного анализа на иностранном языке.

Дважды кастрированный Фрейд

В классическом психоанализе фрейдовское вытеснение работает исключительно под эгидой Имени-Отца через механизм отцовской метафоры.
Эта метафора совершает ключевую операцию: она заменяет загадочное, потенциально поглощающее Желание Матери означающим Имени-Отца, а результатом этой замены становится производство фаллического значения.
Что это означает на практике? Фаллос здесь выступает не как анатомический орган, а как означающее нехватки, кастрации. Но именно эта кастрация, устанавливая предел наслаждению, упорядочивает человеческое желание. Субъект классического психоанализа (невротик) всегда имеет четкие ориентиры в измерении сексуального. Вся его драма разворачивается вокруг фаллического означающего: быть или не быть фаллосом для Другого, иметь или не иметь его… Даже вытесненный сексуальный смысл возвращается в виде невротического симптома, который укоренен в символическом порядке. Этот симптом является зашифрованным посланием, адресованным Большому Другому, и он поддается интерпретации, потому что у него есть значение (фаллическое).
Таким образом, традиционный запрет и вытеснение фрейдовской эпохи, какими бы жесткими они ни были, парадоксальным образом удерживали субъекта в структурированном мире, где сексуальные отношения (даже через невозможность и симптом) были главным ориентиром.
Современная же новая этика и гигиеническая цензура (пикселизация сигары на портрете Фрейда, запрет на демонстрацию курения, вето на слова суицид, наркотики и тд) работают принципиально иначе. Это не фрейдовское вытеснение сексуального, эти запреты указывают на наслаждение в его чистом виде, полностью оторванное от символических связей. Другими словами сигарета, наркотик, упоминание смерти больше не функционируют как метафоры или фаллические символы бунта или мужественности. В глазах современного Сверх-Я они являются носителями прямого, токсичного, химического или воображаемого наслаждения. Лакан писал, что “сексуальность (и смерть) проделывает дыру в Реальном”. Современные запреты - это попытка заклеить эту дыру пластырем заблюйривания и цензуры.
Значит ли это, что такая логика лишает человека ориентиров и обрекает на метонимическое скольжение по S1 без опоры на сексуальное значение? Да, именно это и происходит. Когда Имя-Отца испаряется, символический закон перестает быть общим знаменателем, который переводит сырое наслаждение в сексуальное желание. Большой Другой больше не гарантирует сексуального значения. Субъект больше не может сориентироваться в вопросах пола и любви с помощью традиционной фаллической шкалы.
Лишаясь сексуального значения, субъект обречен на блуждание по плоской сети означающих. Но эти современные S1 - это не законы, а означающие идентичности и оценки. Субъект пытается собрать себя через бесконечный список ярлыков: я - веган, у меня СДВГ, у меня депрессия, я травмирован, я не местный... Это и есть метонимическое скольжение по S1 без укорененности в Большом Другом.
Миллер описывает этот современный постчеловеческий стандарт как субъекта Единого-совсем-один, который находится в глубоком аутическом одиночестве перед экраном. Вместо того чтобы вступать в сложный, конфликтный и кастрирующий контакт с Другим (через сексуальное значение), субъект скользит по интерфейсам, кликает на запреты и заполняет бесконечные оценочные анкеты. Его существование становится чисто метонимическим, а его новые симптомы (анорексия, зависимости, панические атаки) - это немые симптомы, лишенные метафорического смысла.

В кинематографическом диптихе Паоло Соррентино (Молодой Папа и Новый Папа) Церковь функционирует как отлаженный политико-экономический аппарат, интегрированный в капиталистический порядок. Она занята распределением бюджетов, урегулированием скандалов и поддержанием социального статуса, по сути превратившись в административное здание, где Бог - элемент декора.
Вторжение Пия XIII, сыгранного Джудом Лоу, нарушает этот мирок. Его версия консерватизма - это требование абсолютной инаковости Церкви. Он возвращает Церкви её изначальное измерение - тайны и нехватки. Он напоминает, что вера - это не социальная терапия, а травматическое столкновение с непреодолимым пределом бытия. Он напоминает о роли Чуда, и оно в его понимании - проявление Реального, нарушающее законы природы и ставящее субъекта в позицию ответственности.
Приходящий ему на смену Иоанн Павел III в исполнении Джона Малковича олицетворяет противоположный полюс, срединный путь: “Церковь не должна думать. Ей нужно только защищать хрупкость”.
Эта концепция кажется гуманной и современной, однако она представляет собой попытку превратить травму в мягкую, эстетизированную скорбь, адаптированную для бесконфликтного социального существования. Он пытается сделать Церковь удобной и понимающей, тем самым стирая ту радикальную дистанцию между мирским и божественным, которая и делала возможным чудо.
Я был невольным свидетелем того, как в начале 2000х в рамках Всемирной ассоциации психоанализа произошел расцвет прикладного психоанализа, ориентированного на терапевтическое действие в публичных институциях. Знаковым событием здесь стало открытие в Париже Психоаналитического центра консультаций и лечения (CPCT), за которым последовало создание десятков аналогичных центров. Основными параметрами работы CPCT стали жестко ограниченная длительность курса и ориентация на быстрое облегчение острого субъективного кризиса пациента.
Однако масштабное внедрение этой модели привело к непредвиденным последствиям для самой идентичности психоанализа. В том числе понимание клиники, терапевтических эффектов в направлении гомеопатических эффектов и ид… Короче в результате этого компромисса классическая дихотомия между чистым психоанализом (направленным на подготовку аналитика и верифицируемым процедурой перехода) и прикладным психоанализом к терапии начала размываться в пользу последнего.
Этот сдвиг в клинике словно воспроизводит мутацию Иоанна Павла III в сериале Соррентино. Подобно тому как Брэннокс сводит задачу Церкви к защите хрупкости, прикладной аналитик в институции рискует свести свою задачу к гуманной поддержке пациента, оберегая его от травматической встречи с кастрацией и истиной его влечения. Психоанализ, который изначально определял себя как несуществующий, маргинальный дискурс, подрывающий любые социальные консенсусы, незаметно превратился в службу психологической поддержки, уберегающей пациента от длительного, мучительного и финансово затратного исследования собственного бессознательного.
Это привело в конечном итоге к дискуссии в Школе, и этот спор точно воспроизводит конфликт между Иоанном Павлом III и Пием XIII. Вроде пытаясь защитить психоанализ (например от когнитивистов), аналитики отказываются от признания бессознательного как пространства радикальной инаковости и собственной инаковости.
Попытка спасти психоанализ через демонстрацию его полезности для социума приводит лишь к его самоликвидации и растворению в безликом море психотерапий.
Подобно тому как в финале сериала Соррентино пробуждение и мученическая смерть Пия XIII возвращают Церкви ее травматическое, сакральное измерение, выводя верующих из состояния комфортного усыпления, современный психоанализ возможно должен вновь совершить свой новый возврат к Фрейду.
Возможно стоит перестать стесняться того, в чём всегда психоанализ обвиняли. И ведь на самом деле, Чудо - это не обещание, а то, чего не должно было произойти с санкции Другого (Закона природы, или Другого социального), и что исходит из бессознательного. Вот именно такими чудесами психоанализ и ведает. И ему нужно время, много времени.

Я/Мы Зюганов

Информационный повод: Глава КПРФ Геннадий Зюганов предложил немедленно изъять вклады физических лиц у банков. Зюганов обратил внимание на то, что в банках «в условиях войны» лежат 67 трлн рублей, принадлежащих физлицам, и 63 трлн предприятий, что суммарно составляет 130 триллионов. «Минимум на 30 трлн руб. дополнительного изыскать без промедления. <...> В банках сегодня лежат 67 трлн ваших денег. 67 трлн и 63 трлн предприятий. В сумме 130 трлн. Это три государственных бюджета. Лежат и обогащают банкиров», – объяснил Зюганов.

Решением финансовой проблемы Зюганов видит издание президентского указа о конфискации и принудительном перераспределении ликвидности…
И вот он пытается решать проблемы, непосредственно связанные с экономикой, ни черта в экономике не смысля. В логике Зюганова отсутствует понимание того, что размещение денежных средств на банковском депозите само по себе является актом долгосрочного инвестирования, в том числе и в государственные институты, которые через систему межбанковского кредитования и государственных облигаций используют эту ликвидность для поддержания макроэкономической стабильности. Тем самым он демонстрирует симптом, который можно назвать “быть коммунистом”: он видит симптом финансовой системы и пытается его разрешить полностью закрывая глаза на экономику, как на процесс циркуляции и обмена. Будучи депутатом, он может позволить себе требовать макроэкономических изменений, абсолютно ничего не смысля в природе инвестирования и воспринимая капитал как объект, который можно просто отобрать. Он действует не от лица понимания законов рынка, а как чистый рупор собственного симптома, слепой к логике обмена.
Центральный вопрос психоанализа - что такое сексуальное? Он регулярно подвергается точно такой же редукции и овеществлению. Обывательское (и псевдоаналитическое) представление сводит сексуальное к генитальности, скабрезным означающим или метафизики у некоторых лаканистов. Однако радикальное открытие Фрейда - это обнаружении либидинальной экономики. Сексуальное у Фрейда - это измерение инвестиций (Besetzung, переведенное Джеймсом Стрейчи как катексис, а во французской традиции - как investissement). И здесь любой симптом - это ещё и либидинальное вложение, способ, которым субъект организует свое прибавочное наслаждение. За симптом всегда уплачено либидинальной валютой. Он включен в сложнейшую систему внутренней психической циркуляции, где страдание парадоксальным образом обеспечивает стабильность всей структуры. Узнать об этой экономике из книг, семинаров или лекций невозможно. Теоретическое знание дает лишь абстрактное представление о метапсихологии, но подлинная встреча с либидинальной экономикой, с тем, как лично мое либидо инвестировано в объекты, симптомы, а главное - в перенос, происходит исключительно в пространстве собственного анализа.
Важно, что собственный статус, именование себя аналитиком, не гарантирует излечения от субъективной слепоты. Есть множество очень умных теоретиков, которые блестяще ориентируются в текстах, пишут статьи и ведут семинары, но при этом абсолютно ничего не знают о либидинальной экономике. Здесь знание, как утверждал Фрейд, даже может скорее способствовать сохранению дистанции с сексуальным. По этой же причине Фрейд настаивал именно на окончании анализа, что можно понимать ещё и как завершение связи со своим аналитиком в смысле переноса, то есть чтобы после завершения работы не оставалось с ним “экономической” связи, в виде сохранившейся привязанности или ненависти. То есть чтобы убедиться, что анализ не сослужил ненароком службу желанию незнать.
Короче, мой вопрос в том, чтобы будучи аналитиком не впадать в зюгановщину (возможно неслучайно в некоторых аналитических кругах особой популярностью пользуется неомарксизм и всякие формы социализмов). Можно обладать энциклопедическими знаниями о психоанализе, цитировать Лакана в оригинале и знать наизусть все формулы сексуации, но при этом в клиническом акте оставаться слепым популистом. Как сделать так, чтобы клиника не была трибуной для вещания личного симптома.

Первая новость: Закон о запрете домашнего насилия заставит россиян отказаться от вступления в брак — председатель комитета Госдумы по защите семьи Нина Останина.
По её мнению, мужчины начнут бояться импульсивных заявлений в полицию от женщин и откажутся от брака.
Это приведёт к тому, что молодёжь начнёт попадать под запрещённую в России идеологию отказа от деторождения.
Вторая новость: Сожительство без регистрации брака угрожает безопасности России, заявил замминистра юстиции Вадим Баланин.
Такие тенденции можно рассматривать как прямую угрозу безопасности нашей страны Наше ведомство поддерживает укрепление семейных отношений и принятие мер по противодействию разрушению традиционных идеологий.

С одной стороны, власть панически боится распада брачных союзов, с другой - категорически отказывается защищать членов этих союзов от физического насилия. Однако в этой противоречивости кроется важнейший ключ к пониманию того, как устроена государственная машина контроля и как именно она видит природу человеческих связей.
Государственный дискурс поддерживает Воображаемый идеал семьи: семья представляется гармоничным единством, где любовь, сексуальность, брак и деторождение бесконфликтно сливаются в единое целое. Но реальность человеческого существования устроена иначе.
Лакан, сформулировав знаменитый тезис Сексуальной связи не существует (il n'y a pas de rapport sexuel), имеет в виду, что между полами нет и не может быть предустановленной природной гармонии. Человеческое влечение и наслаждение по своей природе избыточны, сопротивляются полной символизации и не могут быть без остатка вписаны в рамки закона, языка или социального контракта.
Открытие Лакана подрывает основы государства как идеальной машины контроля. Оно доказывает, что не существует никакой традиции, векового уклада или контролирующей инстанции, которая была бы способна бесконфликтно кодифицировать сексуальное и упорядочить хаос человеческого желания. И государство задним умом чувствует эту структурную невозможность. Именно эта бессознательная догадка объясняет, почему государство столь упорно сопротивляется криминализации домашнего насилия. Попытка урегулировать семейные отношения правом, лишив мужчину возможности проявления силы, воспринимается властью как угроза существованию самого брака. Государство интуитивно понимает: вписать влечение в дискурс гармоничной семьи невозможно, и вот оно оставляет лазейку, серую зону, где влечение может легально выражаться в форме насилия.
Это как индульгенция для мужского либидо. Как писал Фрейд, цивилизация требует жесткого подавления первичных сексуальных и агрессивных импульсов. Но вытесненное влечение неизбежно ищет разрядки, и т.о. государство предлагает мужчине компенсаторную сделку. Будучи полностью подчиненным макро-суверену в общественной жизни, в приватном пространстве мужчина получает право быть микро-сувереном, реализующим свое либидинальное доминирование и агрессию ради усмирения женщины. По Фрейду, женская природа исторически противится культуре (то есть полному списанию в жесткий символический дискурс), и государство делегирует мужчине право на это насильственное подавление. Власть не пытается искоренить насилие, она приручает его и ставит себе на службу. Оставляя семью в пространстве, где закон бездействует, государство превращает дом в зону, где тело женщины низводится до беззащитного состояния “голой жизни”.
Этот аутсорсинг насилия выполняет важнейшую стабилизирующую функцию для политического режима. Мужчина, компенсирующий свое бессилие перед государственной машиной властью над домочадцами, безопасен для системы. Он тратит либидинальную энергию на поддержание микро-тирании на собственной кухне и потому лоялен макро-тирании суверена.
Прогноз Останиной о том, что без возможности безнаказанного насилия мужчины перестанут жениться, это как признание, будто традиционная семья удерживается не любовью или осознанным выбором, а возможностью домашнего насилия, гарантирующим лояльность субъекта системе.

Информационный повод: в рассылке Новой Лакановском Школы (NLS) опубликован состав новой Координации по Восточной Европе

Российская лакановская группа существует в различных формах уже более четверти века, ведя активную клиническую, издательскую и образовательную работу. Её статус в рамках Новой лакановской школы остается зафиксированным на низшей ступени - Инициатива, при этом руководство деятельностью де-факто осуществляется Координацией по Восточной Европе NLS. В этой структуре нет ни одного представителя из самого восточноевропейского региона.
Следствием этой изоляции становится феномен вынужденной эмиграции: чтобы реально состояться в качестве аналитика, примкнуть к Школе в ее полноценном, метропольном виде, субъекты вынуждены уезжать из России.
Колониальность как психический остаток - это колониальное бессознательное. Это дискурс такого Другого, который определяет, чья речь обладает статусом знания, а чья редуцируется, нуждаясь во внешнем надзоре. Здесь происходит нивелированием различий: уникальные культурные, языковые и исторические сингулярности стираются, заменяясь общими категориями. Само именование Восточная Европа является не нейтральным, а особым политическим означающим, возникшим в эпоху биполярного, сегрегационного мира. Это имя несет в себе след холодной войны и геополитического разделения, где Восток всегда мыслился как пространство дефицита: дефицита демократии, цивилизованности, а в данном случае - дефицита психоаналитического опыта. Восточная Европа функционирует как вечный ученик, находящийся под опекой просвещенного центра.
Объявление о новом составе Координации - это ответ на вопрос членов российской группы о смысле, о ее целях и функциях. Не проявление ли это того, что зовётся страстью к игнорированию? Остаётся чистое лишённое жизни означающее, которое стремится зафиксировать, каталогизировать и тем самым умертвить, порождая пассивный административный остаток.
В условиях, когда единственным способом легитимации становится строгое следование административным директивам центра, становление аналитиком начинает восприниматься как карьерная стратегия, где ценятся не сингулярность аналитического акта и смелость собственного исследования, а демонстрация верности означающим Идеала. Это порождает новый тип аналитиков - бюрократов от психоанализа, извращающих этику, превращающих живой опыт в социальную мимикрию.
Итак, главное слабое место - это le joint du sujet au sentiment de la vie (стык субъекта с ощущением жизни). Это то самое сочленение, которое соединяет символический закон с реальной плотью живого существа, позволяя ему чувствовать себя живым. Символическое тело Школы поглощает энергию локальных участников, но не возвращает им ощущение жизненности их собственной практики. Живое отбрасывается ради поддержания гомогенности институционального Идеала. Субъекты оказываются в ситуации жизни взаймы, когда ощущение того, что они занимаются подлинным психоанализом, возможно лишь при условии их воображаемого или реального слияния с метропольным Другим.

Между тем, подлинный субъект психоанализа может быть помыслен только через математику не-целого (pas-tout) и единичного исключения. Субъект подсчитывает себя как отсутствующего, как минус-один (moins-un). Он не может представить себя полностью репрезентированным в означающих Другого.
Туринская теория о субъекте Школы Миллера. Школа - это логически непоследовательное множество, сложение субъективных одиночеств, где каждый член соотносится с Идеалом Школы один за другим (un par un).
Миллер выделяет два режима вещания из места Идеала в группе:
Первое - это массирующий дискурс внушения, который строит группу на оппозиции “мы - они” (или центр - периферия), цементируя ее как массу и усиливая субъективное отчуждение участников. Именно этот режим активируется при бюрократическом администрировании Комитета.
Второе вещание - это демассирующий, интерпретирующий дискурс, который разрушает групповое внушение, разделяет субъект Школы и господствующие означающие и возвращает каждого аналитика к его субъективному одиночеству и сингулярности его желания.

АнтиДора: о сериале Получеловек с кучей спойлеров

В классическом лакановском чтении случай Доры строится вокруг вопроса главной героини Что такое женщина? Лакан подчеркивает тупик Доры, вызванный тем, что в Бессознательном отсутствует означающее Женщины, из-за чего женская позиция может быть схвачена только через отношение к фаллической функции.
В Получеловеке мы сталкиваемся с симметричным, но вывернутым наизнанку вопрошанием: Что такое быть мужчиной? Для Найалла и Рубена гомо- и гетеросексуальность являются лишь вторичными симптомами, попытками справиться с невыносимостью этого вопроса. Для Найалла гомосексуальность изначально выступает как антипод маскулинного идеала. Его гомофобия порождена ощущением, что влечение к мужчинам лишает его права называться настоящим мужчиной в координатах провинциальной рабочей Шотландии 80-х.
Однако за этой гомофобией скрывается “гомосексуальность Доры” - специфическое влечение, которое Фрейд обнаружил у своей пациентки к госпоже К. По Лакану, Дора любит госпожу К, потому что та олицетворяет для нее загадку женственности. Точно так же гомоэротическое притяжение Найалла к Рубену это не просто сексуальное влечение к партнеру, а поиск мужественности через настоящего мужчину.
В лакановском анализе Доры важнейшее место занимает концепт homme de paille - соломенного человека, марионетки или подставного лица. Лакан указывает, что господин К. для Доры был лишь воображаемым медиумом: через него она направляла свой интерес на госпожу К. Мужчины в этой схеме служат лишь транзитными пунктами в циркуляции между женщинами.
В Получеловеке происходит переворот этой схемы: здесь женщины становятся подставными лицами, инструментами и свидетелями присутствия фаллической функции в отношениях двух мужчин. Женщины здесь лишь как зеркала, отражающие маскулинную силу или слабость.
Пример - сцена насильственного лишения девственности Найалла. Рубен удерживает плачущего Найалла на кровати, направляя действия своей девушки Моны. Здесь Мона - не субъект и даже не объект сексуального желания, а выступает как живой фаллический инструмент, посредством которого происходит инициация в мужской орден. Мона - свидетель и указатель на фаллическое. Физический контакт происходит между телами Найалла и Моны, но самое важное циркулирует исключительно между Найаллом и Рубеном, заставляя Найалла впасть в пожизненную зависимость от своего мучителя.
В пятом эпизоде эта структура удваивается через инверсию. Найалл вступает в связь с женой Рубена, и зачинает с ней ребенка. Этот поступок продиктован не страстью к женщине, а попыткой украсть фаллическое у Рубена. Узнав о бесплодии Рубена, Найалл использует тело женщины как поле битвы: зачав, он воображаемо кастрирует Рубена, доказывая собственную состоятельность. Женщина снова оказывается лишь медиумом, указывающим, кто из братьев обладает Фаллосом, а кто остается получеловеком.
Трагическая развязка сериала демонстрирует абсолютную невозможность Символического ответа на вопрос о мужественности в рамках патриархального дискурса.
Встреча героев в тюрьме начинается как Символическое признание: Найалл наконец совершает каминг-аут перед Рубеном, признавая гомосексуальность. Это временно снимает напряжение, позволяя Рубену разрыдаться и признаться в изнасиловании отцом. Они оба признают себя полулюдьми, кастрированными, лишенными фаллической полноты.
Однако когда Найалл раскрывает, что сын его, он разрушает последний воображаемый барьер Рубена. Факт, что Найалл занял его место в теле его женщины, возвращает Рубена в состояние первобытной ярости. Символический диалог мгновенно рушится.
Финальная битва - это воображаемая дуэль за право обладания Фаллосом. Рубен пытается физически задушить Найалла, совершая предельный акт маскулинного доминирования. Найалл защищается, вонзая в бок Рубена нож своего покойного отца - фаллический символ, ставший орудием их обоюдной смерти. В этой схватке нет победителя: один умирает задушенным, другой истекает кровью на тюке сена. Без Символического Третьего зеркальные двойники неизбежно аннигилируют друг друга в Реальном.

О стыде аналитика

Хочу поделиться интерпретацией собственного сна. Накануне - я записался на участие в семинаре одного лакановского сообщества, которое мне чрезвычайно интересно с точки зрения знания, непривычного для меня, и оттого интригующего. То есть: я размышлял о некоторых теоретических вопросах, ответы на которые словно перестали меня удивлять среди привычного мне круга коллег, и я обратился к другому сообществу аналитиков, отличному от привычного мне, и где меня никто не знает.
Итак, мне снится, что я на некотором собрании в этом другом психоаналитическом сообществе, я перехожу из одной комнаты в другую, здороваюсь, знакомлюсь. И в какой-то момент я оказываюсь… не совсем одетым. То есть я продолжаю ходить по этим комнатам, но чувствую жуткую неловкость, и даже стыд от своей почти наготы. Но мне некуда деваться.
Библейское повествование о грехопадении, запечатленное в Книга Бытия, традиционно прочитывается как морально-этическая притча о непослушании и последующем наказании. Однако самое здесь интересное - это триада “познание - нагота - стыд”. Стыд в данном контексте оказывается не вторичной эмоцией, а аффектом, регистрирующим расщепление субъекта перед лицом Взгляда Другого. Лакановский тезис гласит: Знание - это средство наслаждения. В библейской сцене познание мгновенно вызывает понимание наготы. Когда Адам и Ева познают различие - их тела размечаются означающими и возникает стыд. Но стыдливость у Лакана ещё сложнее, она, например, имеет как бы двойную привязку - как к самому субъекту, так и к Другому: бесстыдство одного оскорбляет стыдливость другого.
В библейской притче, человек начинает стыдиться своего тела, поскольку оно больше ему не принадлежит полностью: оно захвачено языком и выставлено на обозрение Другому. Услышав “голос Господа Бога, ходящего в раю во время прохлады дня”, Адам и Ева скрываются среди деревьев. Стыд заставляет их прятаться не просто от физического взора, но от самого присутствия Другого. В аффекте стыда субъект видит себя видимым. Когда физический глаз Другого скрыт, субъект воображает взгляд в виде лакуны, минуса в визуальном поле, что позволяет ему разворачивать свои фантазмы и поддерживать желание. Но когда глаз и взгляд сливаются (как в момент, когда Бог призывает Адама: Где ты?) воображаемые защиты субъекта рушатся. Это приводит к катастрофе: падению субъекта из статуса говорящего Я до уровня грязного отброса, объекта a. К разоблачению фантазма: обнажению структуры желания. Превращению стыда в парализующее унижение.
Вводя термин “стыдология”, играя со словом онтология (hontologie) в Семинаре XVII, Лакан замещает классическую онтологию (учение о бытии) учением о стыде. В классической философской мысли бытие мыслится как нечто нерушимое, полное и самодостаточное. В психоанализе же бытие уступает место нехватке.
Многие аналитики ошибочно полагают, что субъект стыдится своей нехватки бытия (manque-à-être). Лакановская перспектива утверждает обратное: истинным источником стыда является “бытие без нехватки” (l'être sans manque). Стыд вызывает именно наша застывшая, окаменелая претензия на обладание полнотой, стремление казаться монолитным Я перед Другим. Приверженность этой иллюзорной идентичности маскирует внутреннюю пустоту.
И, таким образом, я пришёл к этим другим, словно облачённый в своё знание, как представитель своего общества, своего “прихода”, где нас, помимо всего прочего, объединяет общее наслаждение вокруг знания, которое мы уже не подвергаем сомнению, а скорее используем как общее средство наслаждения, в самом капиталистическом смысле этого слова. И вот, вокруг этого вопроса о знании, в перспективе существования Другого знания, со мной развернулась драма, повторяющая библейскую.
Как продолжать быть в психоаналитическом сообществе, сохраняя возможность переживания стыда? И не возможно ли психоаналитическое сообщество, построенное на поддержании бесстыдства?

Фреска конца XI века (около 1096–1097), расположенная в аббатстве Новалеса в провинции Турин - один из самых ранних житийных циклов Св. Николая в искусстве. Это т.н. “неонатальное знамение”. Согласно тексту, младенец Николай демонстрировал врожденный дар аскезы и способность различения сакрального времени: “В среду же и пятницу вкушал молоко матери лишь единожды, и то вечером, после совершения обычных молитв”.
На изображении младенец совершает жест, противоречащий “естественному”: уклонение младенца от питания показывает присутствие силы, которая противоречит как биологической потребности, так и материнскому желанию удовлетворить потребность. Это движение захватывает существо младенца, наглядно иллюстрируя автономию означающего, подчиняющего себе живую материю еще до того, как субъект овладеет речью.
В рамках теории Лакана в Семинаре IV, данный отказ сопоставим со структурой анорексии. Лакан указывает, что анорексический субъект не просто пассивно угасает от голода, но совершает активное действие: он “ест ничто” (manger le rien). Это “ничто” выступает в качестве символического объекта, посредством которого ребенок защищает автономию своего желания от поглощающего материнского всемогущества. Когда материнский Другой стремится полностью удовлетворить младенца, он лишает его возможности желать, поскольку желание может зародиться только в зазоре нехватки. Отказываясь от пищи, ребенок вводит нехватку в самого Другого, заставляя его обнаружить собственное желание, не сводимое к опеке.
На фреске этот отказ приобретает предельную символическую строгость. Младенец уклоняется от груди не хаотично, а в строгом соответствии с календарем (среда и пятница). Календарь как знаковая система представляет собой внешнее Означающее, которое предшествует физическому рождению субъекта и структурирует его бытие.
Закон разрывает дуальные воображаемые отношения матери и младенца, переводя плотскую потребность в измерение символического желания, структурированного нехваткой.
Существует глубокий структурный параллелизм между христианской концепцией святости и психоаналитическим пониманием этики субъекта. В работе Телевидение Лакан формулирует тезис, ключевой для аналитической этики: Святой - это отброс наслаждения (le saint est le rebut de la jouissance).
Для традиции, святой достоин почитания по той причине, что он совершает выбор в сторону веры, подвергающейся испытаниям, и остается верен своему выбору. Святой действует вне рамок морали блага и справедливости, он отказывается от наслаждения ради верности Означающему.
И можно подумать, что в психоанализе субъект предстает как пассивное следствие игры означающих и законов языка. Однако этика психоанализа строится на предпосылке радикального выбора субъекта. Чувство вины, с клинической точки зрения, возникает именно тогда, когда субъект предает свое желание, уступая давлению требований Другого или соглашаясь на невротическое компромиссное удовлетворение.
Святой в данном контексте представляет собой фигуру, которая отказывается уступать в своем желании, оставаясь верной совершенному выбору вопреки естественному порядку вещей и биологическим потребностям.
Вменяя субъекту качество святого, совершившего свой выбор, психоанализ предоставляет человеку уникальный недооцениваемый дар - возвращение авторства собственной судьбы. В процессе анализа субъект обнаруживает, что его страдание, его невротическая судьба и сам его симптом не являются просто пассивным следствием программирования или травматического воздействия Другого. Симптом - это также активный способ, которым субъект обошелся с нехваткой в Другом, его собственное изобретение и его выбор. Осознание этого выбора в ходе аналитического акта позволяет субъекту перестать быть объектом чужого желания и стать суверенным автором своего бытия.
Как святой Николай подчиняет свое тело ритму сакрального календаря, так и анализант в процессе аналитической работы переходит от статуса пассивного следствия чужого дискурса к статусу ответственного автора своей судьбы, совершившего фундаментальный этический выбор.

А нам Школа предложила для осеннего Семинара другой текст: JA Miller “Sur le mutualisme” (2000)!
Этот текст находится в чётком контексте: вскоре после раскола Школы 1998 г. И здесь центральные - вопросы о том, что лежит в сердцевине такого человеческого объединения как Школа аналитиков. И там есть прекрасное предложение: это предложение к аналитикам, правда не абы каким, интерпретировать Школу как практику. Я не удержался чтобы не поддаться этому, обращённому не совсем ко мне, но предложению текста.
Меня поразила структура статьи: там есть идеи, например об интерпретации, и они - это фокус текста, к ним он возвращается. И есть ещё один фокус - упоминание событий 1998.
Миллер сам вводит хронологическое (и логическое) различие в характере функционирования этого события. Он пишет: “Чтобы защититься от этого, мы должны были проявить солидарность. Это время прошло. Сегодня, если и грозит опасность, то это не ликвидация, а коррупция солидарности, её постепенное, незаметное вырождение в мутуализм”.
Следовательно, однозначная, жесткая оценка событий 1998 как “жестокой, яростной и крайне неуклюжей попытки растворить группу изнутри” - это не элемент аналитического дискурса, а актуализация Господского (S1), который был необходим в момент кризиса для проведения границы (внутри/снаружи). Тогда было время сплотиться (Дискурс Господина), а сейчас наступает время интерпретации (Дискурс Аналитика).
Противоречие возникло бы, если предположить, что Миллер пытается удержать обе позиции одновременно: требует от Аналитиков Школы интерпретировать опыт Школы, но рамка этой интерпретации (кто враг, а кто друг) по-прежнему задается из позиции господина.
Важно: в тексте не раз просто упоминаются события 98, это одновременно и центр текста, и то, к чему применён не аналитический подход. Это событие выглядит как некое пока неинтерпретабельное ядро. Но зададимся вопросом: может ли лакановская Школа существовать без такого ядра?
Если Школа - это аналитический опыт, то, как и в индивидуальном анализе, в ней должно быть нечто, что функционирует как Реальное - то, что принципиально сопротивляется символизации, вокруг чего символическое совершает свои круги. Раскол 1998 для AMP выполняет функцию институциональной первичной травмы? И, если сделать это событие полностью интерпретируемым (то есть тем самым допустить аргументацию противной стороны 1998), не исчезнет ли что-то из самого основания?
Возможно, тотальная интерпретируемость всего, включая учредительный акт и границы Школы, стерла бы различие между аналитическим дискурсом и психотическим скольжением смыслов. Для того чтобы существовала интерпретация, должно быть место остановки (point de capiton), а это всегда жест Господина.
И важно, в этом тексте Миллер говорит не из позиции AE, а из позиции политического стратега AMP. Он заявляет об этом без ложной скромности: Да, я веду свою партию, я делаю свои расчеты... чтобы помешать установлению аппаратов контроля.
И здесь обнажается парадокс:
Миллер-политик фиксирует события 1998 как попытку ликвидации, создавая тем самым безопасное пространство (сегмент предсказуемости). Но, Миллер-теоретик в этот же момент призывает: «Soyons analysants!» (Будем анализантами!) и требует впустить непредвиденное.
Но разве может аналитик быть свободным в своей интерпретации, если Главный Отрезанный Кусок истории этой Школы объявлен не подлежащим ревизии?
Тогда, может стоит смотреть на 1998 как на институциональный акт, тогда это противоречие является рабочим мотором Школы. Школа словно всегда натянута между двумя полюсами:
1.Необходимость бюрократии, управления и жестких исторических мифов (иначе группа распадется).
2.Необходимость подрыва этой самой бюрократии через пасс и интервенции AE.
Миллер пытается использовать травму 1998 года как вакцину: он напоминает о ней, чтобы сказать, что мутуализм - это обратная сторона страха перед новым расколом. Но фиксируя эту травму в жестких терминах, не возникает ли то, против чего автор борется: кристаллизация догмы.
И напоследок: есть ли это особая кристаллизация, не вокруг S1, но вокруг а?

О суперпозиции

Копенгагенская интерпретация (разработанная Нильсом Бором и Вернером Гейзенбергом в 1920-х гг) постулирует, что частица до момента её регистрации измерительным прибором пребывает в состоянии суперпозиции - сосуществования всех теоретически возможных состояний. Лишь в момент измерения происходит так называемый коллапс волновой функции, при котором система мгновенно принимает одно конкретное значение. Квантовый объект существует сразу во всех возможных состояниях, пока за ним не наблюдают. Акт наблюдения (взаимодействие с классическим прибором) разрушает суперпозицию, заставляя частицу выбрать одно конкретное состояние.
Получается: физические величины не существуют сами по себе до акта их измерения, а сам наблюдатель и его измерительный комплекс становятся неотъемлемой, неустранимой частью эксперимента.
Так вот, идея: субъект, впервые обращающийся к клиницисту, находится в состоянии своеобразной экзистенциальной суперпозиции. Это положение созвучно Лакану, который утверждал: “...les psychanalystes font partie du concept de l'inconscient, puisqu'ils en constituent l'adresse” (психоаналитики являются частью понятия бессознательного, поскольку они составляют его адресатами). В более поздних семинарах эта мысль удваивается: “La présence de l'analyste est elle-même une manifestation de l'inconscient“ (присутствие аналитика само по себе есть манифестация бессознательного). Бессознательное, таким образом, не является автономным внутренним архивом вытесненных переживаний, с которым можно начать что-то делать. Оно, подобно квантовому феномену, актуализируется и обретает плоть только в присутствии наблюдателя-адресата.
Аутизм, или там депрессия, или шизофрения… имеют органическую, или психологическую природу? Отсюда: кто должен лечить? В классической парадигме эти вопросы предполагают поиск истины, которая якобы предзадана в теле или психике пациента независимо от процесса лечения.
Размышляя над этой связью, уместно обратиться к дилемме языка, сформулированной Нильсом Бором. Он указывал, что человеческое мышление неизбежно ограничено понятиями классической физики: любые результаты экспериментов в микромире мы вынуждены описывать на обычном языке макроскопических тел (частиц, волн, траекторий), даже если эти понятия принципиально не соответствуют квантовой реальности. Описание квантовых феноменов в классических терминах оказывается содержательным, но неточным, в то время как их точное математическое выражение в виде каких-то конкретных способов формализации, записи, представляется обывателю лишенным наглядного смысла.
Получается этакая пограничная зона, где язык терпит неудачу, что отсылает нас к лакановскому различению между повседневной реальностью и Реальным. В то время как реальность представляет собой структурированную символическую картину мира, позволяющую субъекту ориентироваться в социуме, Реальное является тем, что радикально ускользает от означивания, заявляя о себе лишь в моментах разрывов, тревоги и симптоматических сбоев. Физика столкнулась с лакановским Реальным именно в точках провала своих классических представлений, когда квантовые объекты продемонстрировали поведение, взламывающее привычную логику здравого смысла.
И в этом смысле клиницистам стоит поучиться у физиков: они приняли и допустили идею суперпозиции! То есть отказались от пред-детерминированности.
Принятие идеи клинической суперпозиции защищает аналитика от ловушки всемогущества через принцип дополнительности Нильса Бора. Квантовая физика показала, что один и тот же объект требует для своего описания противоположных теорий (волновой и корпускулярной). Перенося это на клинику, мы обнаруживаем, что субъект принципиально не сводим к одной лишь биологии или к одному лишь бессознательному. При этом, сам аналитик, благодаря своему месту “наблюдается”, создаёт для субъекта перспективу быть не только объектом наблюдения, даже там, где причинность его страдания сугубо физиологична.

Обычно я такие посты не пишу, предпочитая теоретические размышления. И я искренне считаю, что работа аналитика всё же осмыслять, предлагать другую оптику, оставлять перспективу разночтения, если угодно.
Но, речь идёт о чисто политическом акте, и, соответственно, он допускает чисто политическую оценку.
Выше, в другом посте, я писал о том, что к сожалению существующая политика Школы не способствует развитию психоанализа в Росси, и попытался объяснить почему. Более того, у меня была возможность донести свои размышления до руководства Школы. И, практически сразу, Школа принимает пару политических решений, которые полностью противоречат тому, что я пытался сказать. Являясь и членом Школы, и тем, кто всегда много делал для становления психоанализа в России (простите нескромность), я считаю себя обязанным реагировать. Пишу здесь, так как вижу в этом единственную доступную мне возможность быть кем-то услышанным.
Одна из центральных мыслей заключалась в том, что коллеги в России, особенно молодые, не видят для себя перспектив в развитии и вынуждены уезжать из страны, если хотят добиться хоть какого-то статуса в рамках Школы. И вот, только что, совершенно случайно, я узнаю о номинировании одного из коллег, который нам, большинству здесь в России работающих, неизвестен и не проявил себя ни своими сообщениями, ни работой для группы. Номинация в членство Школы произведена в рамках политики "Nouvelle Politique Jeunesse AMP". Повторю: решение политическое, и считаю себя в праве давать политическую оценку. То есть, наши молодые коллеги, давно находящиеся в анализе, много работающие для группы, зарекомендовавшие себя как хорошие клиницисты, очередной раз видят, что, оказывается, нужно просто уехать...

Так, компенсирую утреннюю грусть и занудство весёлой наукой. Пойду по стопам старого приятеля Алена Абельозера, написавшего забавную психоаналитическую книгу по этологии.
Есть такие потрясные животные, род носух (Nasua), принадлежащий к семейству енотовых (Procyonidae). И вот они представляют собой уникальный этологический феномен, демонстрирующий жесткую половую сегрегацию. Найдите фото, они обладают примечательной внешностью: подвижным носом-хоботком, длинным хвостом-балансиром и сильными лапами. Однако их ключевая особенность кроется в социальной архитектуре. Самки и подрастающее потомство живут сплоченными группами (бандами) численностью от 10 до 30 особей, практикуя взаимную чистку шерсти (аллогруминг), совместную защиту территории и коллективное воспитание детенышей (в общем дел у них - по горло). Взрослые же самцы ведут строго изолированный образ жизни, они даже первоначально были описаны исследователями как самостоятельный биологический вид под названием коатимунд (что на языке гуарани означает одинокая носуха).
Давайте ка в научных целях выдвинем гипотезу о существовании принципиально Другой социальной структуры - Сообщества Х. В отличие от классического человеческого общества, символический порядок которого, как это показал Фрейд, традиционно выстраивался вокруг фигуры Праотца и патриархального закона, сообщество носух организовано самками. Это матрицентрическая система, полностью свободная от фаллической логики господства. Здесь социальная связь удерживается через горизонтальные связи и альтруизм. У самок даже зафиксировано избирательное увеличение зон фронтальной коры мозга, отвечающих за сложные социальные связи, чего нет у самцов. Наше Сообщество Х типа доказывает, что социальность как таковая способна успешно функционировать без отцовской фигуры на вершине иерархии.
Но что происходит с теми, кто исключен из этого порядка? По достижении двухлетнего возраста молодые самцы принудительно изгоняются из банды. Лишившись интеграции и преимуществ группы, самец оказывается один на один с физической реальностью. Не имея возможности объединиться с другими самцами из-за высокой взаимной агрессии и конкуренции, каждый одиночка строит свой индивидуальный патриархальный фантазм. Обладая крупным телом и грозными клыками, он воображает себя суверенным, самодостаточным владыкой, чье одиночество - это якобы сознательный выбор, а не следствие изгнания. Самец застревает в воображаемом регистре, поддерживая иллюзию собственного превосходства в бесплодной изоляции.
Интерес представляет то, как эти субъекты, движимые патриархальным фантазмом, пытаются вступить в Сообщество Х. В период размножения их временно допускают в группу. Самец входит туда, неся с собой весь спектр своих фантазий о господстве и обладании гаремом. Однако реальность полностью деконструирует этот фантазм. Чтобы получить доступ к самкам, самец обязан продемонстрировать абсолютную покорность (что не противоречит его патриархальным идеям). Он вылизывает шерсть самкам, заискивает перед ними и берет на себя роль подчиненного. В то время как самец тешит свое эго иллюзией триумфального завоевания, женское сообщество относится к нему сугубо прагматично. Генетические исследования показывают, что даже единственный допущенный в группу самец не гарантирует себе отцовства над всеми детенышами - самки легко обходят его монополию.
В конечном итоге самец используется как репродуктивный и сервисный расходный материал. Как только брачный период заканчивается, беременные самки уходят строить гнезда на деревьях, а истощенного и помятого самца бесцеремонно вышвыривают обратно в одиночество. При попытке приблизиться без разрешения его жестоко изгоняют.
Пример носух раскрывает истинную суть патриархата при допущении существования иного устройства. Патриархальный закон оказывается не цементирующей силой общества, а фабрикой одиночества. Он не способен создать прочную социальную ткань, а лишь порождает одиноких субъектов, каждый из которых заперт в собственном фантазме суверенного господства, пока подлинная социальность процветает в стороне от них.
Вот такая забавная история.

Расскажу эпизод своего анализа.
Когда я ещё был активным участником группы, ориентированной IPA (другой тогда и не было), то произошёл эпизод, ставшим, я считаю, краеугольным в моём образовании, и который определил один из главнейших векторов, по которому это образование движется, и который, если угодно, мой syntome.
Итак, была группа, и группой руководили двое коллег, которые уже поучились во Франции, соответственно более опытные и "признанные". Тогда я уже начал активно интересоваться Лаканом, что считалось, мягко говоря, не ортодоксальным.
И вот однажды было что-то типа собеседования с молодыми, относительно планов на очередной учебный год. И вот "старший коллега " мне говорит (помню дословно, этот эпизод запечатлён так, словно оно произошло вчера): “Михаил, вы, конечно, можете интересоваться чем угодно, но вы должны понимать кого спросят кто вы такой и что из себя представляете, если окажетесь "там"!” ("там" - это жирный намёк на Париж).
Эта фраза как удар током, и она - это уверенность в необходимости в этот момент принять решение, совершить выбор.
И один из двух - страшный: оставить Другого, обладающего монополией на слишком многое, на самое доброе, от чего зависит будущее. И в этом смысле - словно будущее в его руках. А потом мысль: психоанализ в Другом месте, не там, где этот Другой.
Этим выбором я руководствуюсь до сих пор.
“Удар током” отмечает вторжение Реального, момент, когда символические координаты иллюзорной безопасности рушатся, и оказываешься перед зиянием собственного бытия.
Институция предлагает самое доброе: безопасность, статус, легитимность. Лакан обращается к известному мысленному эксперименту Канта: человеку предлагают удовлетворить свою страсть с женщиной, но с условием: сразу после он будет повешен на виселице, установленной у дверей спальни. Кант утверждает, что разумный человек, столкнувшись с таким выбором, откажется от удовлетворения страсти ради сохранения жизни. Виселица - это социальное и институциональное небытие: маргинализация, отсутствие признания “там”, потеря карьерных перспектив. С т.з. здравого смысла и принципа удовольствия - стоит отказаться от своего теоретического и клинического влечения ради сохранения институциональной жизни.
Эпизод также иллюстрирует лакановский vel отчуждения. Он выделяет особый тип выбора, который называет вынужденным, при котором один из элементов неизбежно исчезает в любом случае. Пример, к которому он апеллирует, помимо классического с кошельком, опирается на гегелевскую диалектику господина и раба: Свобода или жизнь! (свобода или смерть). Если субъект выбирает свободу в противостоянии с господином, он погибает, теряя обе альтернативы. Если он выбирает жизнь, он получает жизнь без свободы - жизнь раба.
Страшный характер одного из двух путей коренится именно в этой структурной ловушке. Отчуждение ведет к перманентной утрате подлинности. Именно невыносимость этого отчуждающего слияния подводит к необходимости второй логической операции, которая позволяет разорвать этот замкнутый круг - сепарации.
Лакан играет с этимологией слова “сепарация”: от латинского separare (отделять) и se parere (порождать себя). Сепарация в психоанализе не означает простого физического ухода, это сложнейшая топологическая операция по извлечению себя из фантазма Другого.
Механизм сепарации запускается тогда, когда субъект обнаруживает нехватку в самом Большом Другом. Во время собеседования старший коллега пытался выступать от имени абсолютного авторитета. Однако его собственная фраза выдала его структурную несостоятельность. Угрожая вопросом “кого спросят кто вы такой... если окажетесь "там"!”, старший коллега парадоксальным образом раскрыл свою зависимость. Он апеллирует к мифическому “там” (Парижскому центру) именно потому, что сам “здесь” не обладает никакой внутренней гарантией истины. Другого Другого не существует!
Институциональный Другой пытается монополизировать и картографировать Другого, а на самом деле - Другую сцену. Поэтому он неизбежно терпит крах, поскольку бессознательное там пульсирует, открывается и закрывается, не поддаваясь административному контролю.