Читали на картеле СЕМИНАР XX Лакана, конкретно главу IV. Дальше - по сути попытка комментария стр. 51 и 56 (русск. издания, не проверял какие акценты в переводе). И там удивительный замес о том, что при отсутствии сексуальной связи (или отношения, то есть отсутствия возможности сексуальную связь записать математически), есть попытка субъекта с этой невозможностью совладать, отрицая эту невозможность. Словно отрицание отрицания приведёт к положительному утверждению типа “а на самом деле это возможно”. И отрицание отрицания осуществляется через любовь и бытие, типа любовь и/или бытие приходит туда, где есть эта невозможность сексуальной связи.
Так вот, об этом недавно вышел фильм Project Hail Mary (Проект “Конец света”). Там есть все элементы, позволяющие почитать эти страницы.
Главные герои, землянин и житель неведомой планеты, Грейс и Рокки, разделены не просто культурно, а физически: разница давлений, температур и состава атмосферы делает любое прямое прикосновение смертельным. Это идеальное воплощение лакановского тезиса: в их случае отношение в смысле слияния или прямого контакта - это Невозможное (то, что не перестает НЕ записываться - Лакан). Перегородка между ними - это не разделяющее препятствие, которое нужно преодолеть, а условие их существования как Двоих. И это опять же удивительная идея здесь явно показанная: то, что представляется как препятствие - на самом деле условие. И вот именно наличие этой черты позволяет им наконец начать обмениваться знаками.
Изначально каждый из них - это Бытие-Одно (L'Un), замкнутое в задаче выживания своего вида. Грейс “есть” как биолог Земли, Рокки “есть” как инженер Эриды. Это бытие как факт сказанного их цивилизациями. Но, “То, что бытие является Одним... еще не делает его знаком любви”. Знак любви возникнет в тот момент, когда один начнет действовать из нехватки другого.
Миссия Аве Мария начиналась как акт бытия-одного (спасти только себя, свою планету). Но она становится знаком любви именно в тот момент, когда Грейс отказывается от возвращения домой (от своего изначального бытия), чтобы спасти Рокки. Это переход от выживания Одного к жертвенному знаку для Другого: когда Грейс спасает Рокки, рискуя собой, он подает знак другому. Он размыкает свою одно-сть выживания ради того, кто радикально Иной.
Любовь здесь - это именно то, что замещает невозможность физического контакта. Поскольку они не могут быть одним плотски, им приходится быть через знаки.
Грейс и Рокки не просто говорят, они составляют базу данных, таблицу соответствий. Это письмо создает Рокки как субъекта для Грейса. До этой записи Рокки был лишь объектом в Реальном (паукообразным существом). Письмо наделяет его человеческим (субъективным) бытием.
Уже в самом конце фильма Рокки строит для Грейса искусственную Землю внутри своего корабля. Это важнейший момент. В среде эридианцев Грейс - это невозможное. Чтобы он был, Рокки должен записать параметры его бытия в металле и технологиях.
Эта герметичная кабина - и есть письмо Рокки. Он берет формулы потребностей Грейса (давление, кислород, еда) и переводит их в физическую реальность.
Для Лакана это и есть высшая функция матэмы: когда письмо фиксирует место для субъекта там, где Реальное (атмосфера Эриды) этого субъекта исключает.
В конце концов, Грейс живет на Эриде в пузыре, созданном Рокки. Его бытие там - это чистый факт сказанного и факт записанного его другом. Грейс существует на Эриде только потому, что Рокки любит его буквами (формулами жизнеобеспечения).
Здесь мы видим полное торжество тезиса: бытие - это не то, что есть само по себе, а то, что произведено как эффект отношений с Другим.
Это история о том, как два существа, между которыми нет ничего общего, строят бытие друг друга на фундаменте пустоты и невозможного. Они доказывают: чтобы быть, не нужно сливаться в одно; нужно создать для Другого запись его существования там, где ему нет места.
Это именно то, чем занимается психоаналитик: он создает в своем кабинете (в своем письме) место для бытия субъекта, которое во внешнем мире (в Реальном социального дискурса) часто оказывается невозможным.

Ленин - трагедия живого

А сегодня день рождения Ленина! Со школьных времён о нём не писал…
Трагическая история Ульянова - не просто биографический нарратив политического лидера, это онтологический эксперимент по трансформации живой человеческой субъектности в абстрактную категорию. Феномен, выраженный в лозунге Ленин живее всех живых, в лакановской интерпретации обнаруживает свою подлинную, парадоксальную природу. Эта декларируемая вечная жизнь является скорее свидетельством присутствия самого мертвого элемента человеческой культуры - чистого означающего. Слово есть смерть вещи, и в случае Ленина мы наблюдаем, как эта максима была реализована с государственной монументальностью.
Процесс фабрикации означающего из живого человека предполагает акт символической мортификации. Когда человек входит в язык, его реальное присутствие заменяется символическим представительством. В случае Ленина этот процесс приобрел масштабы цивилизационного строительства, где биологическая жизнь Ульянова была последовательно вытеснена функцией “Ленина”. Эта трансформация превратила вождя в Господствующее означающее, которое призвано было структурировать всю реальность советского субъекта. Однако, согласно Лакану, вхождение в символическое никогда не бывает полным, всегда остается остаток (objet а), который не поддается символизации и вызывает тревогу. В советской системе этот остаток был физически локализован в Мавзолее - мумифицированное тело стало якорем, удерживающим пустое означающее от окончательного улета в чистую абстракцию.
Трагедия здесь в радикальном отчуждении. Его вечность - это вечность знака, который не может умереть, потому что он никогда и не был по-настоящему живым в рамках той системы, которая его эксплуатировала. Ленин всегда с тобой - это не религиозный мистицизм, а признание вездесущности символической структуры, с Именем Вождя в центре.
Мистификация Сергея Курехина и Сергея Шолохова, вышедшая в эфир ленинградского телевидения в 1991, стала уникальным экспериментом, доказавшим статус Ленина как пустого означающего. Используя псевдонаучный метод, Курехин доказывал, что Ленин превратился в гриб и одновременно в радиоволну. Прикол в том, что в это поверили массы, и даже некоторые матёрые коммунисты.
С точки зрения Лакана, если означающее становится пустым, а это и стало происходить к началу 90-х, оно теряет свою точку пристежки к означаемому и начинает допускать любое, даже самое абсурдное наполнение. “Ленин” перестал быть гарантом смысла и стал местом в структуре, которое можно заполнить чем угодно.
Цивилизационная трагедия, связанная с фигурой Ленина, заключается в том, что на пустом означающем была возведена вся архитектура советского общества. Когда господствующее означающее подвергается инфляции и теряет свою способность связывать смыслы, оно начинает присутствовать как ничто.
Современное российское общество сталкивается с аналогичной трагедией. Пытаясь выстроить новую государственность на навязываемых главенствующих означающих (таких как традиционные ценности, суверенитет, особый путь), власть совершает ту же ошибку - она предлагает форму, чье бытие ничем не гарантировано. Трагедия здесь в том, что за пределами этих знаков власть не может предложить ничего субстантивного. Общество вновь оказывается заложником цивилизации означающих легко превращающихся в ничто.
Трагедия живого человека Ульянова в том, что он стал жертвой символической смерти задолго до физической. В лакановских терминах мортификация - это цена, которую субъект платит за вход в язык. Однако для Ленина эта цена была возведена в абсолют. Осталось лишь имя, полностью стерев его как субъекта желания. Это привело к тому, что советский проект стал проектом монументальной тишины - системы, где голос живого человека подавлялся голосом мертвого означающего. Предлагать означающие вместо смыслов - значит обрекать цивилизацию на вечное повторение одного и того же травматического опыта, где живее всех живых оказывается лишь пустота в центре Мавзолея.
Это трагедия любого общества (почему бы и не психоаналитического), приписывающего мертвечине жизнь.

О нормотипичном Старке

Информационный повод: Игра престолов подверглась жёсткой цензуре в России - из-за нового закона о традиционных ценностях на стримингах вырезают до 15% хронометража, включая ключевые сцены. Например: линию Серсеи и Джейме почти полностью убрали из-за инцеста. Исчезли все интимные сцены, включая важные эпизоды первого сезона. Из-за этого сцена с Браном выглядит нелогично: он просто лезет на башню и падает без объяснения причин.
Я поинтересовался масштабом катастрофы: объем вырезанного контента составляет около 3 часов 45 минут, что сопоставимо с четырьмя полноценными эпизодами.
В первом сезоне Игры престолов сцена, где Бран Старк становится свидетелем инцеста и впоследствии сбрасывается с башни, является фундаментальным событием-причиной. В цензурированной версии Бран просто лезет на башню и падает без какой-либо видимой мотивации. Это превращает осмысленный акт в абсурдное происшествие. Это как переход из регистра Символического (где поступок вписан в цепь означающих и мотивов) в регистр Реального (где происходит чистое, немотивированное столкновение с травмой). Цензор, пытаясь защитить зрителя от аморального, на самом деле подвергает его более жестокому воздействию - столкновению с бессмысленным Реальным, лишенным символической оболочки.
Вчера был разбор пациента в клинике, и прозвучал термин “Нормотипичный”. Нормотипичный субъект - это идеал цензуры. Однако, как показывает опыт клиники, такой субъект оказывается абсолютно бессмысленным: его невозможно мыслить клинически, поскольку он помещен на сторону нормы, но и в “нормальном” мире он демонстрирует свою несостоятельность.
Здесь попытка цензоров превратить историю Вестероса в повествование о норме. Я позволю себе утверждение, что норма не имеет сюжета, т.е. сюжет всегда рождается из нехватки, из нарушения равновесия, из того, что Фрейд называл влечением. Нормотипичность - это состояние энтропии, где ничего не происходит, потому что все импульсы заранее подавлены или приведены к общему знаменателю.
Более ста лет назад Фрейд в работе Недовольство культурой сформулировал тезис о том, что цивилизация неизбежно строится на подавлении влечений. Это подавление порождает культурную фрустрацию, которая является ценой за безопасность и стабильность в обществе. Однако Фрейд никогда не призывал к полному стиранию этих влечений из поля культуры. Напротив, культура - это пространство, где эти влечения находят свое символическое выражение через искусство, мифы и религию.
Цензура идёт дальше фрейдовского подавления. Она не просто запрещает действие, но пытается стереть само означающее этого действия из бессознательного.
Эта попытка сделать мир понятным и предсказуемым через удаление сексуального. Но, человеческая история обретает смысл только в сопоставлении с тем, что выходит за ее пределы, с актом трансгрессии.
Вырезанные сцены становятся объектом поиска зрителей на пиратских ресурсах, что усиливает их либидинальную значимость. Сцены, которые были вписаны в сложную ткань сюжета, после цензуры превращаются в фетишизированные объекты, существующие отдельно от повествования.
Лакан радикализировал понимание Сверх-Я, определив его как императив: Наслаждайся! Цензор получает удовольствие не от просмотра сцен, а от самого акта их вырезания. Это перверсивная позиция, в которой цензор превращает себя в инструмент наслаждения Большого Другого (Государства, Традиции), жертвуя при этом смыслом и целостностью художественного произведения.
Это ведет к глубокому отчуждению и невозможности историзации собственного опыта. Если культура не предоставляет субъекту образов трансгрессии, через которые он мог бы осмыслить собственные темные импульсы, эти импульсы остаются в Реальном, угрожая прорваться в виде неконтролируемого насилия или психоза.
Без трансгрессии закон становится мертвой буквой, а жизнь - бессмысленным существованием нормотипического субъекта.
Здесь метафора краха самой идеи нормального человека. Как и Бран Старк, падающий с башни без видимой причины, такой человек оказывается лишен связи со своим прошлым, со своими желаниями и со смыслом своих поступков.

Почему психоанализ может лечить?

“Этюды об истерии” Фрейда - настоящий кладезь! Очень благодарен коллегам за опыт совместного чтения, и делюсь очередной находкой.
Случай Люси Р., один из самых маленьких - это когда за кажущейся простотой скрывается сложнейшее хитросплетение несущих конструкций, как в готической архитектуре.
Итак, вдруг мы читаем фразу: “Таким образом, расщепление сознания в случае благоприобретенной истерии является желанным, намеренным, зачастую его, по меньшей мере, предваряет произвольный акт”. Чуть уточню контекст: здесь Фрейд рассуждает об истоках истерии, о появлении истерического симптома, и вот вдруг он в точку возникновения истерии помещает “акт”!
Всего одна фраза, но здесь мы сталкиваемся с критически важным моментом становления психоаналитической теории. Заострим внимание на слове “акт”, слове, которое так в ходу у Лаканистов, но, напомню, здесь мы в 1895!
Русский перевод “произвольный акт” предельно точен. Чтобы прояснить статус этого акта в данном контексте, необходимо рассмотреть три уровня.
1. Полемика Фрейда с Жане (Уровень клиники и истории).
В 1890-е годы господствующей теорией истерии во французской школе была концепция Пьера Жане. Жане считал, что расщепление сознания при истерии происходит из-за врожденной психологической слабости - неспособности психического аппарата синтезировать ментальные элементы. Употребляя выражение произвольный, волевой акт, Фрейд совершает радикальный разрыв с Жане. Фрейд постулирует, что расщепление сознания - это не пассивный дефект, не дегенеративная слабость, а активная защита. Я сталкивается с невыносимым представлением и совершает целенаправленное, волевое усилие (тот самый акт), чтобы отбросить его. Субъект не просто претерпевает симптом, он намеренно отворачивается от знания, которое не может вынести.
2. Акт Я и Выбор невроза.
Этот willkürlicher Akt - это еще не тот бессознательный субъект, которого мы знаем по поздним текстам. В координатах Этюдов об истерии это акт инстанции Я. Именно Я выносит суждение о несовместимости и принимает решение отказать представлению в доступе к сознанию. Вместе с тем, именно здесь закладывается фундамент для концепта, который позже будет артикулирован у Лакана как выбор невроза. Истерия не детерминирована чистой биологией или внешней травмой, она всегда опосредована первичным согласием субъекта, его “актом нравственной трусости”, о котором мы ещё поговорим. Это волевое решение не знать.
3. Различение понятий акта.
Важно не допустить ретроспективного наложения поздних концептов на фрейдовский.
Фрейдовский произвольный акт (1895) - это действие, исходящее от Я, направленное на защиту и поддержание гомеостаза. Это акт, который порождает симптом (вытеснение/конверсию).
Лакановский Acte (например, в Семинаре XV) - это принципиально иная категория. Этот психоаналитический акт (или субъективный акт) не исходит от Я. Он пробивает брешь в означающей цепи, меняет позицию субъекта по отношению к объекту a и осуществляется без гарантий со стороны Другого.
Можно ещё упомянуть отреагирование вовне (passage à l'acte / acting out), с которым также не следует путать волевой акт вытеснения, о котором пишет Фрейд (хотя всякий раз одно и то же слово!)
Фрейдовское указание на произвольный акт ценно тем, что оно вводит измерение ответственности в самое сердце симптомообразования. Симптом артикулирован не просто как сбой машины, но как результат субъективного решения, пусть это решение и было принято на пороге бессознательного и привело к расколу (расщеплению) аппарата. Именно потому, что в начале симптома лежал акт, психоаналитическое лечение в принципе возможно: аналитик обращается к субъекту, предполагая, что там, где был акт вытеснения, возможна символизация. То есть, ни больше ни меньше, здесь ответ на вопрос: а почему вообще психоанализ может лечить?! Если в начале было решение, акт, значит он может быть подвергнут вопросу и даже отозван.

Истерия и депрессия: две трусости

Это продолжение предыдущей заметки. Итак, возвращаясь к случаю Люси, этой сокровищнице. Обращу внимание на тот же самый логический момент, о котором шла речь в прошлой заметке, когда субъект склоняется к тому, чтобы стать носителем симптома. Здесь Фрейд использует следующую фразу: он называет этот момент “актом нравственной трусости”.
Эта фраза, заставила меня вспомнить Лакана, а именно одно место из текста “Телевидение”. Если угодно, в голове возникла структурная арка, которая связывает раннего Фрейда (1895) и позднего Лакана (1973).
Итак, речь о знаменитом пассаже из Телевидения, где Лакан категорически отказывается признавать депрессию медицинским диагнозом или физиологическим упадком, формулируя ее через этический регистр. Так он предпочитает говорить о печали или грусти. Он определяет ее так: “Печаль, которую квалифицируют как депрессию... это не состояние души, это просто моральный проступок, как выражался Данте, или даже трусость (lâcheté)”.
Трусость печали, по Лакану, заключается в отказе от бессознательного, в уклонении от долга “хорошо говорить” (bien-dire) и ориентироваться в координатах своего желания.
Мы здесь сравниваем два фразы, Фрейда и Лакана, две “трусости”: Feigheit (Фрейд) и Lâcheté (Лакан).
Если сопоставить эти два концепта, мы увидим их структурное родство, но и существенную разницу в клиническом приложении. У Фрейда (moralische Feigheit): трусость локальна. Я пасует перед конкретным невыносимым представлением. Результатом этой трусости становится симптом (истерическая конверсия). То есть субъект, испугавшись, всё же продолжает говорить, но окольным путем - через симптом в теле. Следовательно, фрейдовская трусость продуктивна, она порождает означающее образование.
У Лакана (lâcheté morale): трусость депрессии тотальна. Это не просто отступление перед отдельным представлением, это отказ от означающей цепи как таковой, отказ знать о том, что структурно задает нехватку. Это отворачивание от gai savoir (радостного знания). Аффект печали свидетельствует о том, что субъект сдался, поступился своим желанием (céder sur son désir).
Колетт Солер (в частности в Les affects lacaniens) подчеркивает, что депрессивный аффект в лакановской клинике - это антипод тревоги (angoisse). Тревога не обманывает и указывает на близость объекта а, тогда как печаль/депрессия - это форма высшего обмана. Трусость депрессивного субъекта заключается в том, что он предпочитает жаловаться на свое бессилие, лишь бы не нести ответственность за свое расщепление и за свое желание.
Фрейд в случае Люси видел в моральной трусости защитное устройство, которое в итоге делает возможным психоаналитическое лечение, потому что есть симптом, подлежащий расшифровке.
Здесь можно также вспомнить фразу Люси, которую она произносит, когда Фрейд в лоб говорит ей о ее влюбленности в Директора: “Я не знала этого, или, скорее, я не хотела этого знать”. Это безупречная иллюстрация того, что вытеснение - это не дефект памяти, а активный этический выбор субъекта отказаться от знания. Кстати, здесь зарождается и концепт того, что Лакан позже назовет страстью к незнанию, но в этом же и проявление моральной трусости. Этим также объясняется львиная доля случаев прерывания лечения.
Лакановская же трусость печали ставит аналитика в куда более сложное положение, поскольку депрессия не является симптомом в строгом психоаналитическом смысле (она не метафорична). Депрессивный субъект приходит не с загадкой, которую он хочет разгадать, а с глухим отказом.
Если фрейдовская трусость порождает истерический симптом (призыв к Другому), то лакановская трусость печали означает обрыв означающей цепи (отказ от Другого).

Информационный повод: сегодня в первой половине дня был полностью отключен мобильный интернет, с соответствующими последствиями…

Самое тут интересное для меня - феномен социального безразличия к системным дефицитам и коллективного согласия с ситуациями глубокого лишения. Сформулирую это так. И здесь будет скрываться этакий парадокс и труднообъяснимая область для современной социальной психологии и политической теории.
И чтобы от этом говорить, Лакан использует 3 понятия: фрустрация, лишение и нехватка.
Фрустрация описывается как воображаемое повреждение, нанесенное символическим Другим, который отказывает субъекту в реальном объекте удовлетворения. На социальном уровне фрустрация - это когда субъекты постоянно требуют от Большого Другого компенсации за воображаемые обиды. Однако именно на уровне фрустрации чувствительность к лишению наиболее высока: субъект громко заявляет о своем праве на объект.
Лишение же, напротив, определяется Лаканом как реальная нехватка символического объекта. Это опять же парадоксальное определение означает, что объект, который должен присутствовать в символическом порядке (например, гражданские права, средства к существованию), реально отсутствует. В отличие от фрустрации, лишение локализовано в Реальном, оно представляет собой дыру в самой ткани действительности, которую субъект часто не может ни символизировать, ни даже заметить. Когда общество переходит к согласию с лишением, оно фактически покидает поле воображаемой фрустрации (где возможен протест) и признает реальную пустоту как нечто само собой разумеющееся.
Пока субъект находится в позиции фрустрации, он тем самым верит, что Большой Другой всемогущ и просто не хочет давать объект. Согласие же наступает тогда, когда субъект сталкивается с кастрацией самого Другого, с осознанием того, что Другой не имеет объекта, что он сам отмечен нехваткой.
И это интересно для нас с вами, здесь гипотеза, что отсутствие протеста - это не всегда признак “силы” Другого, с которой лучше не связываться, а обнаружение в нем, в этом Другом, дыры.
Этот переход сопровождается отказом от требования в пользу специфической формы желания, которое находит свою опору в самом отсутствии. В ситуации социальных катастроф или затяжных кризисов чувствительность исчезает, потому что она больше не находит поддержки в символическом порядке: если Большой Другой (государство, закон) перестает гарантировать существование объекта, субъект вынужден либо признать радикальную невозможность (Реальное), либо прибегнуть к защитным механизмам.
Лакан вводит понятие единичной черты как основы для идентификации субъекта. Это минимальный знак, который позволяет субъекту выделить себя из мира и в то же время связать себя с другими. Лишение может стать такой единичной чертой, вокруг которой выстраивается групповая идентичность.
В социальных группах, переживающих длительные периоды дефицита, лишение перестает восприниматься как внешняя проблема и становится внутренним атрибутом, вызывающим нарциссическую гордость. Мы - те, кто выживает в нужде, Мы - те, кто умеет обходиться малым. Здесь происходит идентификация не с объектом, а с самой дырой в бытии.
Когда лишение достигает критических масштабов, включается механизм, который Лакан называет Verleugnung (отрицание/непризнание). Это механизм, лежащий в основе перверсии, но ставший фундаментальным для функционирования современной идеологии. Через механизм фетишистского отрицания общество может одновременно знать о своем лишении и вести себя так, будто его нет. Роль фетиша здесь играют воображаемые конструкции - образы прошлого величия или обещания будущего спасения, которые позволяют игнорировать кастрацию Большого Другого. В этом смысле общество не просто не видит лишения, оно активно не признает его, чтобы сохранить целостность своего идеологического фантазма.

Druckprozedur

А сегодня, между прочим, день рождения Фрейда!
Лаканисты вот ой как любят критиковать нейронауки… И это очень смешно, на мой взгляд, особенно если учитывать, что именно из этих наук на самом деле и происходит Фрейд. И вообще, да вы почитайте Проект научной психологии (1895)! Здесь психоанализ буквально проступает из сети нейронных хитросплетений (пусть и метафорических).
А вот пойдём дальше, в честь праздника, и, немного хулиганя, проведём параллель между Фрейдом и техно!
История развития электронных музыкальных инструментов, от ранних синтезаторов до самых современных, обнаруживает поразительное концептуальное сходство с фрейдовскими методами извлечения скрытого. Когда Фрейд применял свой знаменитый прием надавливания на лоб (Druckprozedur), он фактически занимался “взломом оборудования” человеческого сознательного. Вместо того чтобы полагаться на нормативное функционирование речи, он создавал искусственное “короткое замыкание” в логической цепи пациента, чтобы заставить систему выдать ошибку, то есть вытесненное бессознательное представление.
Он позаимствовал у Бернгейма идею о том, что воспоминания, кажущиеся забытыми, на самом деле присутствуют в системе и могут быть вызваны внешним императивом. Так и возник метод надавливания на лоб: Фрейд клал руку на голову пациента и утверждал, что в момент физического контакта в сознании всплывет необходимое представление. В этой процедуре давление руки выступало как внешний сигнал, внедряющийся в зацикленную систему, чтобы заставить её “сбросить буфер памяти” или прервать цепь логичного сознательного мышления. Одной из самых ярких технологических аналогий методу надавливания является работа знаменитого синтезатора Roland TB-303. Это устройство, изначально созданное для имитации бас-гитары, стало иконой электронной музыки благодаря своему неправильному поведению при высоких значениях резонанса. Он не просто подчеркивает частоту, а начинает искажать сигнал, создавая кричащий, кислотный звук. Этот крик фильтра, изначально открытый как ошибка в работе устройства, можно сопоставить с истерическим приступом или моментом прорыва представления под давлением руки Фрейда. В обоих случаях система, доведенная до предела своих рабочих параметров, начинает генерировать то, что не было предусмотрено её создателями.
Ещё, в современных синтезаторах часто используются контакты для тела - открытые металлические площадки на корпусе. Когда музыкант прикасается к ним, его тело становится частью электрической цепи. Сопротивление кожи, влажность и даже эмоциональное состояние исполнителя начинают влиять на частоту осциллятора или параметры фильтра. Фрейд, надавливая на лоб пациента, фактически создавал такую же гибридную цепь между врачом и пациентом. Это был акт телесного считывания, где рука врача служила зондом для обнаружения зон с низким сопротивлением (облегченных путей), ведущих к бессознательному ядру.
Фрейд сравнивал психический аппарат с Волшебным блокнотом - устройством, которое может одновременно принимать новые записи и сохранять старые следы на глубоком уровне. Этот образ напрямую коррелирует с архитектурой памяти в цифровых сэмплерах, таких как Casio SK-1. В этих устройствах звук (представление) записывается в оперативную память. Если питание прерывается, данные не исчезают бесследно, а считываются “сдвинутыми”, создавая особый неожиданный эффект. Эта ошибка устройства, прерывание питания, стала использоваться музыкантами как главная фишка этого синтезатора. Метод надавливания - это как прерывание питания. Фрейд заставлял пациента считывать данные из “неподготовленных” ячеек памяти, которые обычно были закрыты для доступа. Отсюда: Druckprozedur - это метод дискретизации потока сознания, позволяющий вычленить из него отдельные звуковые баги, становящиеся основой новой музыки.
Наши параллели с TB-303 и Casio SK-1 это попытка сказать, что истина системы часто обнаруживается не в её исправной работе, а в моменты сбоя, перегрузки и взлома. Надавливание на лоб было первой технической процедурой, которая превратила тишину вытеснения в звучание бессознательного.

Павильон России на Венецианской биеннале…
Мы читаем:
Конфликт между руководством Биеннале и структурами Евросоюза: процедура по заморозке финансирования Биеннале. Кая Каллас заявила, что присутствие России является морально неправильным, а комиссар по культуре Микаллеф осудил решение о допуске.
Внутри самой Италии возник политический раскол: Министр культуры занял жесткую позицию, официально отказавшись посещать церемонию открытия и пресс-показы. С другой стороны, вице-премьер Сальвини выступил с резкой критикой бюрократического диктата ЕС: “искусство должно строить мосты там, где дипломатия заходит в тупик”. Премьер-министр Мелони, хотя и выразила несогласие с решением фонда о допуске России, была вынуждена признать автономию Биеннале. Одним из самых драматичных моментов стала отставка международного жюри в полном составе: они заявили, что не могут выполнять свои функции в условиях, когда к конкурсу допущены страны, чьи лидеры находятся под следствием МУС. Короче, для жюри участие России стало не вопросом искусства, а вопросом легитимизации режима через культуру. В ответ на это президент Буттафуоко был вынужден перенести церемонию награждения.
Перед павильоном - место самого яркого перформанса сезона. Группы Pussy Riot и Femen провели совместную акцию, дымовые шашки розового, синего и желтого цветов… Полиция была вынуждена полностью перекрыть доступ к зданию, жестко задерживая тех, кто пытался проникнуть внутрь. Дымовая завеса и полицейские кордоны создали для павильона новую, временную архитектуру, которая гораздо точнее отражала реальность, чем стены 1914 года. Президент фонда Венецианской биеннале заявляет, что Биеннале - это сад мира, а не судебная инстанция. За это ему прилетели обвинения за коллаборационизм и за “чрезмерный либерализм”.
Что же внутри самого павильона… Ну, известно название: Дерево укоренено в небе (The Tree is Rooted in the Sky). О проекте можно почитать. Однако здесь возникает главный парадокс: проект практически невозможно увидеть. Из-за санкций и мер безопасности павильон открыт только в течение пяти дней пресс-показа (с 5 по 8 мая). С 9 мая и до ноября двери здания будут закрыты для широкой публики. Посетители смогут увидеть лишь видеопроекции перформансов на внешних стенах павильона или через окна. Таким образом, содержание проекта стало вторичным по отношению к самому факту его недоступности.
Однако, можно утверждать, что павильон стал центральным произведением искусства всей Биеннале. Более того, это почти совершенное концептуальное произведение, которое существует исключительно как означающее. У него есть название и физическая оболочка (закрытые двери), но его внутренность (означаемое) для 99% посетителей остается пустотой или догадкой. Эта пустота, однако, не является отсутствием смысла. Напротив, она перенасыщена смыслами, которые проецируют на нее зрители, политики и протестующие.
Если Марсель Дюшан превращал бытовые предметы в искусство, помещая их в контекст музея, то история 2026 года превратила национальный павильон в гигантский объект искусства. Само здание, окруженное полицией, заваленное дымовыми шашками и лишенное посетителей, стало совершенным выражением состояния искусства (и России, кстати) в современном мире.
И это удивительный объект: российский павильон становится местом символической ловушки: если Европа его закрывает, она предает свои идеалы свободы, а если оставляет открытым - она признает свое бессилие перед лицом нарушителя международных норм. Этот и множество других парадоксов делают павильон центральным произведением, так как он заставляет всех участников процесса играть по своим правилам, выявляя их внутренние противоречия. Павильон продемонстрировал, что в современном мире отсутствие может быть более значимым, чем присутствие, а закрытая дверь - более красноречивой, чем любая картина. Это “черный квадрат” архитектурного масштаба, пустота которого затягивает в себя все смыслы современной цивилизации, оставляя зрителя перед закрытой дверью с осознанием того, что старый мир открытого диалога больше не существует, а новый еще не имеет ключей для входа.

Аналитическая тусовка - это одно из самых неприятных мест на земле! Поверьте, это та компания, в которой не стоит искать покоя и комфорта. И аналитики знают об этом, и ищут возможности достичь общности разными способами, например, о чём был недавний лютый спор, через достижения общего блага.
Отправной точкой следующих рассуждений мне послужило совсем недавнее выступление Колетт Солер, в котором она постулирует, что психоанализ, буквально кабинет аналитика, предоставляет субъекту уникальное пространство свободы от господствующего дискурса. Солер утверждает: цель анализа - дать человеку возможность перевести дух и освободиться от тирании речи Другого, которая в современном мире стремится к универсализации и фабрикации масс. Психоаналитик в своем кабинете предоставляет место для того, что исключается обществом: для уникальности и неповторимого опыта субъекта.
Идея блага, будь то социальная адаптация, душевный комфорт или соответствие нормам, всегда является продуктом внешнего дискурса (дискурса господина или университета). Психоанализ же исходит из того, что Благо - это мираж, маскирующий нехватку в бытии.
Свобода психоаналитического кабинета - это свобода от необходимости быть полноценным или здоровым в глазах Другого. В этом смысле, знаменитая аналитическая нейтральность - это отказ аналитика от ответа на запрос пациента о любви или благе, что позволяет субъекту встретиться с истиной своей нехватки.
И вот как только аналитик склоняется к идее предоставления блага или облегчения страдания любой ценой, он совершает акт предательства этики психоанализа. Этика психоанализа ориентирована не на Благо, а на Благо-говорение (le bien-dire).
Любая попытка аналитика выступить в роли доброжелателя закрывает пространство свободы, о котором говорит Солер, превращая анализ в очередную форму дисциплинарного дискурса.
Отказ от универсального Блага и фокус на сингулярности желания ставят сложную проблему: на чем тогда может основываться объединение аналитиков? Если каждый субъект уникален в своем неизлечимом симптоме, то что может служить связующим звеном для сообщества?
Традиционные группы (партии, церкви, школы) объединяются через идентификацию с лидером или общим идеалом (Благом). Однако для психоаналитической школы такой путь закрыт, так как анализ направлен именно на деконструкцию идентификаций.
Лакан предложил альтернативную модель в своём Предложении от 9 октября 1967 года:
Перенос на работу: Это специфический тип связи, где аналитиков объединяет не общность интересов или личная привязанность, а общее дело - исследование бессознательного и передача психоаналитического опыта. Внимание, перенос не на объединение (группа, церковь, школа), а на работу!
Школа как пространство не-всего: В отличие от институций, основанных на иерархии и универсальном знании, психоаналитическая Школа должна поддерживать нехватку знания. Это сообщество одиночек, которые признают свою радикальную разобщенность, но связаны общим желанием анализировать.
Процедура перехода: Механизм, с помощью которого аналитик свидетельствует о завершении своего анализа и о том, как он перешел от позиции пациента к позиции аналитика. Это передача сингулярного знания. Внимание, не институционального признания этого знания, а именно передачи. Здесь коренится большая дискуссия последователей Лакана.
Таким образом, объединение аналитиков держится не на благе для всех, не на идентификации с лидером или объединением, а на ответственности каждого за поддержание того самого пространства свободы, которое позволяет существовать аналитическому акту. Это место, где как нигде важно просчитывать последствия появления доминирующего дискурса. Так что это социальная связь, которая парадоксальным образом основана на признании невозможности полной гармонии в человеческих отношениях.

Очередной текст-оммаж моим коллегам, с которыми читаем Фрейда, и благодаря которым возможны открытия.
Чтение истории Катарины (Аурелии Кроних) из фрейдовских Этюдов об истерии - это опыт, выходящий далеко за рамки сухой клинической практики. По своей стилистике, внутреннему напряжению и драматургии этот текст представляет собой подлинное литературное произведение и тем отличается от других случаев. Фрейд выстраивает повествование как образцовый детектив: случайная встреча на вершине горы на высоте более 6000 футов, скрупулезная разгадка соматических симптомов (одышка, тревога) и дедуктивное распутывание скрытых смыслов.
И вот, когда история кажется логически завершенной, а терапевтический катарсис достигнутым, читатель натыкается на небольшую сноску, добавленную в издание 1924 года. В ней кроется сюжетный твист, достойный лучших психологических триллеров: главным героем и агрессором, скрывавшимся под маской дяди, на самом деле был родной отец девушки. Это короткое признание Фрейда полностью переворачивает историю с ног на голову. Текст, из которого изначально было хирургически изъято означающее отец, парадоксальным образом превращается в один из самых фундаментальных психоаналитических трактатов о том, что такое отец вообще.
Вместе с этим невероятно усиливается драматургическое напряжение, порождая главную загадку текста: почему Фрейд солгал? С чем таким невыносимым он столкнулся, что ему потребовалось почти тридцать лет, разработка Эдипова комплекса и мощного теоретического аппарата, чтобы наконец-то осмелиться сказать правду?
Ответ кроется в том, что Фрейд отступил перед безжалостной бездной Реального. В частности, признать в конце XIX века теорию реального соблазнения (neurotica) в таком виде означало бы прямо обвинить отца и навсегда разрушить его идеализированный образ, радикально выбив почву из-под ног патриархальной культуры. Фрейд отшатнулся от этого абсолютного, некастрированного наслаждения (jouissance) праотца, и его ложь (замена отца на дядю) стала историей о том, как кто-то невозможный, всё же вводится в историю, хоть и под маской дяди.
Случай Катарины становится уникальной сценой, на которой разыгрывается трагедия расщепления отцовской функции. Для структурного понимания этого краха необходимо обратиться к топологии Лакана, строго разграничивавшего три регистра отцовской инстанции.

Мы видим здесь крах Воображаемого отца (как фигуры защиты и любви) и отчаянный призыв Катарины к отцу Символическому - к Закону, который должен остановить инцестуозный произвол. Но Закон здесь нарушен самим родителем, тем не менее сама Катарина берёт на себя его работу, пытаясь восстановить символический порядок. Но когда вроде новый порядок установлен, на сцену во всей своей невыносимой, травматической наготе выступает инстанция отца Реального.
Это вторжение Реального материализуется в симптомах Катарины: когда она задыхается в приступах истерической астмы, испытывая сокрушительное давление в груди, ее преследует жуткая галлюцинация - ужасающее лицо, которое неотрывно и молча смотрит на нее. Это лицо некастрированного праотца, воплощение чистого наслаждения Другого.
И именно в свирепых чертах этого галлюцинаторного лица, преследующего бедную Катарину, начинают безошибочно угадываться черты Яхве, привидившегося уже Фрейду - того самого радикального, бескомпромиссного Господина со своим свирепым неведением, о котором десятилетия спустя так подробно заговорит Жак Лакан в своем Семинаре XVII и далее. Взгляд этого лица и есть взгляд Реального, требующий абсолютного подчинения и разрушающий любую иллюзию человеческой гармонии.
А ещё, это текст об отваге: это отвага Катарины, которая сначала смотрит в окно (как известный герой Игры престолов), а потом отваживается обратиться к богатому и такому недоступному господину Фрейду. Это сам Фрейд, который не решается произнести невозможное имя YHWH, и ему потребовалось 30 лет, чтобы, не отступая, вернуться и совершить решающий твист истории. Трусость и психоанализ несовместимы.

Написал важный для себя текст. Старался особо не душнить ;)
Кстати, помимо прочего, постарался там ответить на частый вопрос - что такое картель?

https://dzen.ru/a/ag17b5BC509dCDzS

Актуальность подкинула нам материал для психоаналитического этюда.
Первый феномен (сегодняшняя новость): директива администрации президента, согласно которой средствам массовой информации настоятельно рекомендовано отказаться от использования слова запрет в своих материалах.
Второй феномен: лозунг, ставший символом студенческих волнений во Франции в мае 1968 года: Il est interdit d'interdire (Запрещается запрещать).
Этюд состоит в сравнении этих двух по сути высказываний, таких радикально отличных, но чем-то похожих.
В работе Толкование сновидений Фрейд определил цензуру как психическую силу, которая маскирует неприемлемые мысли сновидения, чтобы позволить спящему продолжать спать. Цензура действует как страж между бессознательным и сознательным. Если психический акт не проходит проверку цензуры, он вытесняется, а если же он проходит, то часто лишь через искажения, проявляясь как явное содержание сновидения. Лакан в Семинаре II подчеркивал, что фрейдовская цензура - это не просто сопротивление индивида, а функция, расположенная в том же регистре, что и Закон.
Российский политический аппарат идеально отражает эту модель: Травматические реалии нации (из уважения к работе цензуры не буду конкретизировать о чём идёт речь) составляют “скрытые мысли сновидения”. Эти реалии неприемлемы для сознательного выживания идеализированного образа государства (Эго-идеала). Следовательно, цензор искажает эти реалии, опуская ключевые факты, изменяя словарный запас (примеры по прежней причине не буду приводить). Население, таким образом, погружается в состояние политического “сна”, взаимодействуя только с сильно искаженным “явным содержанием” государственных медиа, в то время как травматические латентные мысли структурно вытесняются.
В эссе 1925 года “Отрицание”, Фрейд описал механизм, посредством которого вытесненное допускается в сознание, но только при условии, что оно сопровождается отрицанием. Фрейд приводит знаменитый клинический пример пациента, рассказывающего сон: Вы спрашиваете, кем может быть этот человек во сне. Это не моя мать. Фрейд отмечает, что аналитик может сделать вывод: это и есть мать. Отрицание является интеллектуальным заменителем вытеснения; оно позволяет принять к сведению вытесненное содержание, не принимая его эмоционально.
Когда Кремль предписывает СМИ исключить слово запрет, он задействует социально-политическую инстанцию Verneinung.
Директива администрации также функционирует через механизм Ungeschehenmachen, который переводится как “аннулирование”. Фрейд описывает этот защитный механизм (чаще наблюдаемый при обсессивном неврозе) как попытку отменить, удалить или нейтрализовать неприемлемую, деструктивную или угрожающую мысль или действие путем совершения противоположного, ритуального поведения. Это форма магического мышления, попытка символической силой стереть предшествующий проступок. Например, субъект, вынашивающий агрессивные мысли, может развить компульсивный ритуал мытья рук, чтобы смыть психическую вину.
Инструкция журналистам использовать слово запрет только в том случае, если запрет отменяется, является проявлением Ungeschehenmachen.
В резком контрасте с попыткой Кремля стереть означающее запрета выступают события революционной экзальтации в Париже в 68 году. Среди самых ярких лозунгов, начертанных на стенах Сорбонны, был Запрещается запрещать, фраза, первоначально придуманная сатириком Жаном Янном. В то время как лозунг Запрещено запрещать подает себя как абсолютное отрицание цензуры и государственной власти, с психоаналитической точки зрения он действует как парадокс. Контр-запрет структурно остается запретом. Лозунг не демонтирует Закон как таковой, а помещает новый запретительный механизм внутрь уже существующего, эффективно заменяя один режим ограничения другим.
Как написал Лакан: Революционное устремление имеет лишь один шанс на успех - всегда приводить к дискурсу господина... То, к чему вы стремитесь как революционеры - это господин. И вы его получите.
Лакан распознал, что требование Запрещено запрещать было не упразднением власти, а мольбой о новом Господском Означающем взамен старого.

#неортодоксально

Сложнейшим и важнейшим моментом Семинара XI является разработанная Лаканом схема рождения субъекта через процессы отчуждения и сепарации. Сами эти процессы и их последствия разбросаны по всему тексту семинара, кроме того, они иллюстрируются несколькими схемами и формулами (от кругов Эйлера до линейных алгоритмов). Однако в лакановском поле можно найти вот такую схему-попытку объединить эти процессы и их клинические следствия в виде единой формулы, оформленной как математическое деление уголком.
Эта схема не встречается в официальном печатном издании Семинара, установленном Миллером. Это на самом деле типа гибрид, имеющий целью связать воедино чистую метапсихологию Лакана с его же клиническими выводами о природе объекта a и нарциссических защит.
Конструкция использует западную матрицу деления уголком, где каждый элемент строго соотносится с фазами становления говорящего существа:
Делимое (∆): в основании операции лежит треугольник, отсылающий к лакановским схемам видимого и невидимого из глав о взгляде. Здесь он означает исходное, типа до-символическое состояние субъекта: человек “доязыковой”, лишенный всякой репрезентации в языке.
Делитель (A): это поле Другого, символический порядок и сокровищница означающих. Субъект не может заявить о себе иначе, кроме как через обращение к этому полю.
Частное ($): результат деления субъекта Другим - расщепленный субъект. Входя в язык, субъект обретает смысл, но теряет бытие, подчиняясь логике означающего, которое репрезентирует его для другого означающего.
И это - этап отчуждения (aliénation): субъект манифестирует себя в Другом ценой собственной афанизиса (исчезновения).
Теперь, самым важным элементом схемы, усложняющим простое лингвистическое отчуждение, выступает остаток (P) (от фр. produit / perte - продукт или потеря). Это то, что не делится, не поддается полной символизации и не усваивается языком. Именно вокруг этого остатка теперь разворачивается второй такт - сепарация (séparation).
Сепарация по Лакану - это не просто отделение от Другого, но наложение нехватки субъекта на нехватку в самом Другом (S наложение А). Обнаруживая, что Другой неполон, что в нем есть нехватка и он сам расщеплен, субъект задается вопросом о желании Другого: Чего он от меня хочет? (Che vuoi?). В этой точке остаток деления (P) раздваивается, предлагая субъекту два принципиально разных пути решения:
Объект маленькое а (a): объективная нехватка, объект-причина желания. Субъект локализует нехватку Другого с помощью объекта a, превращая невыносимую пустоту в причину собственного желания (в анализе это проявляется через фундаментальный фантазм $ <> a). Это остаток наслаждения, не пропущенный через сито означающих.
Идеал-Я (I): ​Это символическая инстанция, точка (означающее), из которой субъект смотрит на себя в зеркало. Это ответ на вопрос: Каким означающим я должен обладать в глазах Другого, чтобы он меня любил?..
Кстати, именно в этой точке (ответвления от остатка P) каноническое лакановское поле раскалывается на разные интерпретации. Например Солер делает акцент на том, что субъект колеблется между бытием объектом (риск стать объектом наслаждения Другого) и бытием в идентификации. Идентификация с Идеалом (или воображаемым образом) как раз попытка невротика сбежать от тревоги, которую вызывает объект a. Иными словами, субъект строит идеальную идентичность, чтобы не сталкиваться со своей функцией остатка-отброса.
То есть схема классно показывает клиническую суть: субъект образуется через потерю, и важно как он обходится с остатком этой потери (P): уходит ли он в бесконечный бег по кругу означающих идентификаций (I) или натыкается на объект-причину своего желания (a), что определяет как аспекты его психической структуры, так и направление его аналитического лечения.

О полезности слушания музыки

С юности привык что-то делать, одновременно слушая музыку. А мне тут недавно привезли винил Ганса Циммера - саундтрек к Интерстеллару. Я его срочно купил, прочитав историю, как Нолан попросил Циммера написать музыку за один день: “Мне нужен один день твоего времени. Я пришлю тебе письмо, и в нем будет притча, выражающая суть того, о чем я снимаю мой следующий фильм. Но там не будет ни заголовка, ни сюжета, ни даже жанра. Ты откроешь письмо утром, а потом потратишь целый день на то, чтобы написать музыку, наилучшим образом выражающую то, о чем говорит моё письмо. В конце дня ты сыграешь мне эту музыку, и именно она будет звучать в моем фильме”.
Так вот, я засел разбираться с Богом Яхве у Лакана, и его связью с Реальным, что супер непросто. Особенно идея о Яхве и его связью с бытием. А на фоне - Циммер. И вдруг осеняет - да это же о чёрной дыре!!!
Кстати, сам Лакан использует весьма близкую такую метафору, описывая Яхве как водоворот (tourbillon): “Я есмь то, что я есмь - это дыра, дыра, она вращается воронкой, она заглатывает, и она выплевывает, что она выплевывает? Имя…” ( Семинар RSI).
Сложность, что Яхве заявил о себе как о Реальном, а не как о бытии, в отличие от богов греческой традиции, и это очень трудно понять.
Если последовательно наложить свойства астрофизической черной дыры на лакановский психоанализ, мы получим идеальную катринку для понимания пустоты в центре Реального:
Во-первых, сверхплотность (или сингулярность) вместо небытия. Черная дыра - это ведь не пустой участок космоса, наоборот, это область сколлапсировавшей материи бесконечной плотности, в центре которой находится сингулярность, т.е.точка, где законы физики перестают работать (вспомним и лакановскую сингулярность, но об этом потом…).
Точно так же лакановская дыра в Реальном (к которой он сводит Яхве) - это не философское небытие и не простое отсутствие. Это место коллапса языка и смысла. В этой точке плотность невыразимого наслаждения настолько велика, что любые слова, попытки понимания или логики разрушаются. Эта пустота соткана из невозможности что-либо о ней сказать.
Есть ещё такая штука как горизонт событий и искривление пространства (Симптом и Тревога). Черную дыру невозможно увидеть прямо, так как она поглощает свет. Астрономы могут зафиксировать ее присутствие только по тому, как ее колоссальная гравитация искажает орбиты соседних звезд и пространство-время.
Реальное ведет себя идентично. Вы не можете посмотреть на него или описать его. Субъект обнаруживает эту черную дыру в своей психике исключительно по ее гравитационным эффектам: по тому, как она искривляет его жизнь через навязчивые повторения, необъяснимые симптомы, иррациональные влечения и, самое главное, через тревогу. Тревога в психоанализе как сигнал того, что субъект подошел слишком близко к горизонту событий этого Реального.
Наконец, есть такое понятие как аккреционный диск и джеты (Водоворот, порождающий Имена). Короче когда черная дыра засасывает материю, вокруг неё образуется вращающийся аккреционный диск, выделяющий колоссальную энергию, а часть материи типа выплёвывается обратно в виде джетов. Как раз об этом говорит Лакан: дыра в центре борромеева узла не статична, она работает как турбина. Водоворот Реального заглатывает смыслы и в ответ “выплёвывает” означающие (Имена-Отца, essaim). Эти означающие и симптомы нужны субъекту как орбитальные станции: они позволяют выстроить вокруг дыры безопасную траекторию, чтобы не быть окончательно затянутым внутрь (что означало бы психоз).
Отсюда вся моя сложность с пониманием: онтология этой черной дыры (Яхве / Реального) - это онтология парадокса. Это не привычное бытие, а “активная нехватка”, существующая структурная невозможность, вокруг которой вращается весь психический космос человека.

“ Nommer à “

Решил разобраться с этим лакановским выражением, “nommer à” (назначать на должность/функцию, именовать к…). Так вот, история: 19 марта 1974 года, на занятии Семинара XXI, Жак Лакан вдруг противопоставляет фундаментальное и такое вроде незыблемое понятие Имя-Отца (Nom-du-Père) новой конструкции - nommer à (буквально “назначать на функцию” или “именовать к должности”, или ещё - “дать призвание”). Это изобретение он делает, чтобы говорить о современном мире.
И главный разрыв между этим новым понятием и прежним пролегает между существительным и глаголом. Имя-Отца (существительное) - это символическая инстанция, которая вводит закон кастрации, накладывает запрет на абсолютное наслаждение и тем самым позволяет субъекту оторваться от поглощающего желания матери. Имя-Отца не говорит субъекту, кем именно он должен быть, а лишь дает ему символический мандат (имя), с которым тот сам пускается в скольжение по означающей цепи.
В отличие от него, в этом глаголе, акте “назначения на…” желания матери зачастую оказывается достаточно, чтобы единолично обозначить для ребенка жизненный проект и указать путь, без всяких там отцов. То есть nommer à - это такое социальное или материнское предписание судьбы, которое приходит на смену структурной операции Имени-Отца.
Попытаюсь это объяснить на близком нам всем примере.
Итак, в современном мире, в условиях нехватки символического закона (Имени-Отца), который через кастрацию нормирует и ограничивает наслаждение, государственная машина вдруг сама берет на себя материнскую функцию nommer à. Она диктует субъекту, кем ему быть (героем, защитником), предлагая ему стать объектом, способным заткнуть нехватку Другого (Государства-Матери). Это прямое назначение на функцию объекта а (в его смертоносном изводе), а не символическая номинация.
В принципе кризис, закат Имени-Отца (испарение отца) - это глобальный диагноз позднего капитализма и научного дискурса, общий для всего мира. И то, что мы наблюдаем в данном политическом кризисе, можно мыслить как реакцию на этот упадок. Опираясь на Фрейда (Тотем и табу), можно было бы сказать, что когда Символический Отец (Имя-Отца, которое умиротворяет и вводит символический закон) терпит крах, на его место с неизбежностью возвращается Воображаемый Отец / Отец первобытной орды (Père-sévère — суровый отец, или то, что Лакан называл père-sévérance). И да, политическая риторика вроде постоянно апеллирует к “традиционным ценностям” и патриархату, но… структурно она не восстанавливает Имя-Отца. Она конструирует свирепое Сверх-Я, требующее абсолютной жертвы и безоговорочного наслаждения. В этом смысле nommer à, которое предлагает актуальная пропаганда, это попытка искусственно создать жесткий такой “синтом” для масс, лишившихся символических координат.
И тут важно ещё раз пожчеркнуть разницу между Именем-Отца и этим самым nommer à:
символическое Имя-Отца транзитивно, то есть оно передает имя, под которым субъект может пуститься в собственное скольжение по означающей цепи. Он может сам изобретать свою судьбу. Предлагаемое системой nommer à - интранзитивно. Например, реклама контракта не предлагает субъекту символический мандат для жизни, она “назначает его на” конкретную функцию, которая является конечной. Она фиксирует его бытие, избавляя от тревоги (нехватки, непонимания своего места в меняющемся мире), но ценой этой фиксации становится жизнь. Субъект с готовностью принимает это nommer à, потому что оно мгновенно избавляет его от невыносимого бремени современности - необходимости самому отвечать за свое желание

Фрейд не просто создал теорию, он выстроил ее через колоссальное литературное и клиническое усилие. Его знаменитые описания клинических случаев читаются как захватывающая литература, которая показывает как логику человеческого страдания, так и работу, названную психоанализом. Именно это усилие - стремление открыто демонстрировать как работает метод, описывать путь мысли, сделало психоанализ живым, работающим и невероятно интересным для публики.
Во Франции эта фрейдовская искра разгорелась, пожалуй, как нигде более. Психоанализ здесь обрел колоссальную популярность: психоаналитики стали властителями дум, заняв центральное место в литературной и философской культуре страны. Он стал респектабельной университетской дисциплиной, и кардинально реформировал психиатрию, заняв в ней гегемонную позицию.
Но, в начале 2000-х годов французский психоанализ столкнулся с внешним давлением. Этот период ознаменовался серией политических битв, которые принесли аналитикам тактический успех, но… обернулись стратегической катастрофой.
Начиная с 1999 года в парламенте Франции обсуждалась поправка депутата Аккайе, направленная на регулирование титула психотерапевт. Согласно проекту, право на этот титул резервировалось исключительно за обладателями медицинского или университетского психологического образования.
В ответ Ж-А Миллер организовал беспрецедентное сопротивление, создав мобилизационную площадку Форумы пси. Он клеймил инициативу как диктатуру медицины. Благодаря мощному лоббированию психоаналитики добились феноменальной уступки: закон, принятый в 2004, позволил им использовать титул просто на основании членства в собственных частных ассоциациях, приравняв членство к дипломам.
Параллельно разразился эпистемологический кризис. В феврале 2004 года Национальный институт здоровья и медицинских исследований (INSERM) опубликовал независимый научный отчет с оценкой эффективности различных психотерапий. Опираясь на стандарты доказательной медицины, исследователи пришли к выводу, что когнитивно-поведенческая терапия является наиболее результативной, тогда как психоанализ продемонстрировал наименьшую эффективность.
Аналитики назвали отчет “военной машиной против психоанализа”.
Кульминация наступила в 2005: на очередном Форуме пси перед тысячной аудиторией психоаналитиков выступил министр здравоохранения Дуст-Блази. Словно поддавшись давлению, он заявил, что психическое страдание не поддается измерению, и публично пообещал удалить невыгодный для аналитиков отчет INSERM с правительственного сайта (!)
Для научного сообщества этот шаг министра стал шоком. Учёные стали называть произошедшее актом политической цензуры науки, они протестовали против того, что результаты многолетних исследований были перечеркнуты в угоду одной профессиональной группе.
В долгосрочной перспективе эти события запустили закат психоанализа. Одержав серию политических побед с помощью политического давления, хотя ситуация предоставляла возможность говорить о том, что из себя представляет психоанализ, психоаналитики подорвали свой академический авторитет. Они словно завоевали имидж сообщества, боящегося научной оценки и удерживающего свои позиции исключительно за счет политических манипуляций.
Далее будет продолжение: история с аутизмом, фильм “Стена”, опять политическая борьба, уже закончившаяся поражением аналитиков…
И вот мы живём в эпоху заката, когда психоанализ во Франции по сути удалён из медицины, его перестали преподавать.
И главная трагедия заключается в том, что никто в широком обществе больше не понимает, что такое психоанализ. В глазах современного общества психоаналитики давно занимаются непонятно чем, это одна из самых мифологизированных, и притом не интригующих сфер деятельности человека.
Итак, моя гипотеза. Произошел отказ от фундаментальной этической позиции: психоаналитики стали “институциональными”, получая статус и укрепляясь лишь в иерархии “себе подобных”, и они отказались от позиции вечно ищущего пациента. А вместе с этим - забылось то усилие Фрейда, с которого я начал, делающее психоанализ… да просто интересным.

Сегодня получил сообщение от пациентки: Возможно ли с вами встретиться офлайн?
Ого! Мы уже живём в эпоху, когда т.н. онлайн сеанс - это мейнстрим! Спотифай окончательно победил? Похоже, встреча в кабинете скоро будет чем-то настолько же нишевым как слушание виниловой пластинки.
В противовес Спотифай, прослушивание виниловой пластинки представляет собой строгий ритуал, требующий телесного участия. Виниловый диск это как материализованный объект a. Приходится физически взаимодействовать с носителем: извлекать его из конверта, очищать от пыли, опускать иглу на дорожку, что требует концентрации внимания и присутствия здесь-и-сейчас. Слушатель не может произвольно прокрутить запись, не рискуя повредить физическое тело пластинки. Необходимость слушать диск целиком, мирясь с неизбежным шумом иглы и паузой при перевороте пластинки на сторону Б, возвращает субъекту опыт границы и кастрации.
В клинике, кабинет аналитика работает как аналогичное пространство материального предела. Путь в кабинет, ожидание в приемной и переход на кушетку представляют собой развертывание либидинальной дистанции. Кабинет изымает субъекта из повседневной утилитарности. Находясь на кушетке, сталкиваешься с Реальным присутствием тела аналитика, которое невозможно проигнорировать или отключить кнопкой на экране.
Если соотнести винил со структурой психического аппарата, обнаруживается, что его физическое устройство поразительно точно воспроизводит саму структуру бессознательного. В работе Проект научной психологии (1895) Фрейд описывает память и бессознательное через концепт Bahnung (проторение, а во французских переводах frayage или sillon, то есть борозда, колея). Бессознательное это не абстрактное облако, а материальная система следов (Spuren), выгравированных в психическом веществе прохождением влечений и означающих.
Аналоговая запись на виниле является буквальным материальным воспроизведением этого процесса: звуковая дорожка это непрерывный физический желобок, в котором механически высечен голос. Когда мы прерываем прослушивание Spotify - это абсолютный цифровой разрыв. Звук исчезает мгновенно, не оставляя следа, он растворяется в бесконечной виртуальности, которая находится где-то, то есть нигде конкретно. Это прерывание бесследно: цифровая пауза стирает саму память о прерванном наслаждении.
Прерывание прослушивания винила производит противоположный эффект. Оно выступает как жесткое подчеркивание материальности и пространственности объекта. Тонарм поднят, пластинка остановлена, но борозда (sillon) никуда не исчезает. Она остается зафиксированной в пространстве комнаты как овеществленный след прерванного голоса. Этот физический рельеф буквально требует продолжения, сохраняя натяжение прерванного желания. Остановка здесь не уничтожает структуру, а словно подчёркивает её стойкое, молчаливое присутствие в Реальном.
Когда зависает видео или обрывается соединение, анализант переживает это как провал в небытие. Другой исчезает бесследно, субъект оказывается один на один с пугающей немотой гаджета (Вы меня слышите?) Такой обрыв воспринимается не как аналитический акт, а как бессмысленный технический лаг, уничтожающий перенос.
Остановка сеанса в кабинете наследует логику остановки виниловой иглы. Когда аналитик произносит “На этом сегодня остановимся”, сеанс прерывается, но материальная рамка кабинета, кушетка и физическое присутствие аналитика сохраняются. Прерывание не аннулирует опыт, а подчеркивает плотность выгравированной в ходе сеанса борозды бессознательного. Оставленный след продолжает работать в интервале между встречами (время для понимания), создавая либидинальное тяготение, которое требует возвращения и продолжения.
В эпоху, когда виртуальные идеалы пытаются полностью подчинить тело цифре и устранить смерть, психоанализ и виниловая культура остаются бастионами Реального предела. Вопрос Гамлета в XXI веке звучит как Быть или быть в Узле (To be or a kNot to be), отсылая к Боромееву узлу Реального, Символического и Воображаемого. И виниловый проигрыватель, и кабинет аналитика — это топологические машины, сберегающие нехватку как условие желания.

Почему Лакан без Фрейда - метафизика

Не могу не поделиться очередными открытиями, сделанными нами при работе с Этюдами об истерии Фрейда. Это работа, позволяющее делать открытия опираясь на чистую, честно изложенную клинику. Итак, случай Элизабет, незаслуженно мало комментируемый, и притом - настоящий проводник в позднего Лакана.
Лечение начинается… У пациентки болят ноги, и Фрейд, работая с этими болями как с привычным случаем конверсии, настаивает: Вы что-то подумали, но не сказали. Когда Элизабет молчит, он видит в этом сопротивление. Но в поворотный момент Фрейд замечает: в ситуации этих пауз, пустот или заявлений “мне ничего не приходит в голову” у пациентки обостряется боль в ногах.
Фрейд делает гениальный шаг: он перестает воспринимать боль и молчание как преграду на пути к смыслу и начинает использовать саму боль как компас. Тело вступает в игру означающих там, где речь дает сбой. Но Фрейд все еще остается позитивистом XIX в: он верит, что за паузой скрывается полная истина (конкретная сцена, мысль), которую можно полностью извлечь и проговорить.
Боли в ногах и трудности при ходьбе читаются буквально как овеществление фраз вроде “я не могу сделать ни шагу дальше” (в отношениях, в семье) или “у меня нет опоры”. Тело истерика начинает говорить там, где субъект умолкает.
Но, тут и происходит затык. Если мы читаем случай Элизабет исключительно как симптом-сообщение, он - просто шарада, которую нужно разгадать, чтобы боль исчезла. Но случай Элизабет сопротивляется такому сведению к чистой лингвистике.
С позиций позднего Лакана (семинары XX и далее), мы обязаны задаться вопросом о наслаждении, которое не сводится к означающему. В боли Элизабет есть избыток, реальное тела, которое не рассасывается полностью даже после того, как смысл расшифрован. Ранний Лакан сказал бы, что символизация была неполной. Поздний Лакан заставил бы нас признать, что в этой телесной конверсии был остаток, который не поддается переводу в означающее - кусок реального наслаждения, который, возможно, функционировал для нее как своего рода синтом, удерживающий ее структуру.
Случай заканчивается такой фразой Фрейда: Возможно, даже неверно говорить, что истерия создает эти ощущения за счет символизации; быть может, истерия не берет за образец словоупотребление, а черпает вместе с ним из общего источника.
До этой фразы Фрейд (как и ранний Лакан) исходит из логики перевода. Кажется, будто истерик буквально транслирует готовую языковую метафору в соматическую конверсию.
Но в этой последней фразе Фрейд высказывает гипотезу об иной логике...
Ранний Лакан говорил, что бессознательное структурировано как язык (langage - грамматика, смысл). Поздний Лакан вводит lalangue - язык до того, как он стал коммуникацией, как гул означающих, пропитанных наслаждением.
Словоупотребление и истерический симптом черпают из lalangue. Именно там, в этом гуле, означающее еще не отделено от тела.
Например, случай пациентки из Этюдов, у которой лицевая невралгия была буквально соматизацией оскорбления-пощечины. Символическая интерпретация сказала бы: боль в щеке = скрытое сообщение, муж меня оскорбил. Оптика позднего Лакана говорит: здесь нет скрытого сообщения, слово сработало не как носитель смысла, а как удар, ударило по телу как материальный объект. Лакан изобретает для этого неологизм motérialité (от фр. mot - слово и matérialité - материальность).
Симптом истерички в этой перспективе - событие тела. Означающее из lalangue вторгается в живое тело и оставляет на нем след, зарубку наслаждения.
Эта финальная фраза Этюдов намекает, что Фрейд с самого начала чувствовал недостаточность чисто символической расшифровки. Когда мы полностью перевели симптом в слова, некий остаток боли остается. Этот остаток не переводится, потому что он и есть та самая отметина, буква в Реальном.
Фрейд нащупал здесь то, что Лакану удастся формализовать только к Семинару XXII, а я, в свою очередь, продолжаю находить ограничения своего личного анализа на иностранном языке.

Дважды кастрированный Фрейд

В классическом психоанализе фрейдовское вытеснение работает исключительно под эгидой Имени-Отца через механизм отцовской метафоры.
Эта метафора совершает ключевую операцию: она заменяет загадочное, потенциально поглощающее Желание Матери означающим Имени-Отца, а результатом этой замены становится производство фаллического значения.
Что это означает на практике? Фаллос здесь выступает не как анатомический орган, а как означающее нехватки, кастрации. Но именно эта кастрация, устанавливая предел наслаждению, упорядочивает человеческое желание. Субъект классического психоанализа (невротик) всегда имеет четкие ориентиры в измерении сексуального. Вся его драма разворачивается вокруг фаллического означающего: быть или не быть фаллосом для Другого, иметь или не иметь его… Даже вытесненный сексуальный смысл возвращается в виде невротического симптома, который укоренен в символическом порядке. Этот симптом является зашифрованным посланием, адресованным Большому Другому, и он поддается интерпретации, потому что у него есть значение (фаллическое).
Таким образом, традиционный запрет и вытеснение фрейдовской эпохи, какими бы жесткими они ни были, парадоксальным образом удерживали субъекта в структурированном мире, где сексуальные отношения (даже через невозможность и симптом) были главным ориентиром.
Современная же новая этика и гигиеническая цензура (пикселизация сигары на портрете Фрейда, запрет на демонстрацию курения, вето на слова суицид, наркотики и тд) работают принципиально иначе. Это не фрейдовское вытеснение сексуального, эти запреты указывают на наслаждение в его чистом виде, полностью оторванное от символических связей. Другими словами сигарета, наркотик, упоминание смерти больше не функционируют как метафоры или фаллические символы бунта или мужественности. В глазах современного Сверх-Я они являются носителями прямого, токсичного, химического или воображаемого наслаждения. Лакан писал, что “сексуальность (и смерть) проделывает дыру в Реальном”. Современные запреты - это попытка заклеить эту дыру пластырем заблюйривания и цензуры.
Значит ли это, что такая логика лишает человека ориентиров и обрекает на метонимическое скольжение по S1 без опоры на сексуальное значение? Да, именно это и происходит. Когда Имя-Отца испаряется, символический закон перестает быть общим знаменателем, который переводит сырое наслаждение в сексуальное желание. Большой Другой больше не гарантирует сексуального значения. Субъект больше не может сориентироваться в вопросах пола и любви с помощью традиционной фаллической шкалы.
Лишаясь сексуального значения, субъект обречен на блуждание по плоской сети означающих. Но эти современные S1 - это не законы, а означающие идентичности и оценки. Субъект пытается собрать себя через бесконечный список ярлыков: я - веган, у меня СДВГ, у меня депрессия, я травмирован, я не местный... Это и есть метонимическое скольжение по S1 без укорененности в Большом Другом.
Миллер описывает этот современный постчеловеческий стандарт как субъекта Единого-совсем-один, который находится в глубоком аутическом одиночестве перед экраном. Вместо того чтобы вступать в сложный, конфликтный и кастрирующий контакт с Другим (через сексуальное значение), субъект скользит по интерфейсам, кликает на запреты и заполняет бесконечные оценочные анкеты. Его существование становится чисто метонимическим, а его новые симптомы (анорексия, зависимости, панические атаки) - это немые симптомы, лишенные метафорического смысла.

В кинематографическом диптихе Паоло Соррентино (Молодой Папа и Новый Папа) Церковь функционирует как отлаженный политико-экономический аппарат, интегрированный в капиталистический порядок. Она занята распределением бюджетов, урегулированием скандалов и поддержанием социального статуса, по сути превратившись в административное здание, где Бог - элемент декора.
Вторжение Пия XIII, сыгранного Джудом Лоу, нарушает этот мирок. Его версия консерватизма - это требование абсолютной инаковости Церкви. Он возвращает Церкви её изначальное измерение - тайны и нехватки. Он напоминает, что вера - это не социальная терапия, а травматическое столкновение с непреодолимым пределом бытия. Он напоминает о роли Чуда, и оно в его понимании - проявление Реального, нарушающее законы природы и ставящее субъекта в позицию ответственности.
Приходящий ему на смену Иоанн Павел III в исполнении Джона Малковича олицетворяет противоположный полюс, срединный путь: “Церковь не должна думать. Ей нужно только защищать хрупкость”.
Эта концепция кажется гуманной и современной, однако она представляет собой попытку превратить травму в мягкую, эстетизированную скорбь, адаптированную для бесконфликтного социального существования. Он пытается сделать Церковь удобной и понимающей, тем самым стирая ту радикальную дистанцию между мирским и божественным, которая и делала возможным чудо.
Я был невольным свидетелем того, как в начале 2000х в рамках Всемирной ассоциации психоанализа произошел расцвет прикладного психоанализа, ориентированного на терапевтическое действие в публичных институциях. Знаковым событием здесь стало открытие в Париже Психоаналитического центра консультаций и лечения (CPCT), за которым последовало создание десятков аналогичных центров. Основными параметрами работы CPCT стали жестко ограниченная длительность курса и ориентация на быстрое облегчение острого субъективного кризиса пациента.
Однако масштабное внедрение этой модели привело к непредвиденным последствиям для самой идентичности психоанализа. В том числе понимание клиники, терапевтических эффектов в направлении гомеопатических эффектов и ид… Короче в результате этого компромисса классическая дихотомия между чистым психоанализом (направленным на подготовку аналитика и верифицируемым процедурой перехода) и прикладным психоанализом к терапии начала размываться в пользу последнего.
Этот сдвиг в клинике словно воспроизводит мутацию Иоанна Павла III в сериале Соррентино. Подобно тому как Брэннокс сводит задачу Церкви к защите хрупкости, прикладной аналитик в институции рискует свести свою задачу к гуманной поддержке пациента, оберегая его от травматической встречи с кастрацией и истиной его влечения. Психоанализ, который изначально определял себя как несуществующий, маргинальный дискурс, подрывающий любые социальные консенсусы, незаметно превратился в службу психологической поддержки, уберегающей пациента от длительного, мучительного и финансово затратного исследования собственного бессознательного.
Это привело в конечном итоге к дискуссии в Школе, и этот спор точно воспроизводит конфликт между Иоанном Павлом III и Пием XIII. Вроде пытаясь защитить психоанализ (например от когнитивистов), аналитики отказываются от признания бессознательного как пространства радикальной инаковости и собственной инаковости.
Попытка спасти психоанализ через демонстрацию его полезности для социума приводит лишь к его самоликвидации и растворению в безликом море психотерапий.
Подобно тому как в финале сериала Соррентино пробуждение и мученическая смерть Пия XIII возвращают Церкви ее травматическое, сакральное измерение, выводя верующих из состояния комфортного усыпления, современный психоанализ возможно должен вновь совершить свой новый возврат к Фрейду.
Возможно стоит перестать стесняться того, в чём всегда психоанализ обвиняли. И ведь на самом деле, Чудо - это не обещание, а то, чего не должно было произойти с санкции Другого (Закона природы, или Другого социального), и что исходит из бессознательного. Вот именно такими чудесами психоанализ и ведает. И ему нужно время, много времени.

Я/Мы Зюганов

Информационный повод: Глава КПРФ Геннадий Зюганов предложил немедленно изъять вклады физических лиц у банков. Зюганов обратил внимание на то, что в банках «в условиях войны» лежат 67 трлн рублей, принадлежащих физлицам, и 63 трлн предприятий, что суммарно составляет 130 триллионов. «Минимум на 30 трлн руб. дополнительного изыскать без промедления. <...> В банках сегодня лежат 67 трлн ваших денег. 67 трлн и 63 трлн предприятий. В сумме 130 трлн. Это три государственных бюджета. Лежат и обогащают банкиров», – объяснил Зюганов.

Решением финансовой проблемы Зюганов видит издание президентского указа о конфискации и принудительном перераспределении ликвидности…
И вот он пытается решать проблемы, непосредственно связанные с экономикой, ни черта в экономике не смысля. В логике Зюганова отсутствует понимание того, что размещение денежных средств на банковском депозите само по себе является актом долгосрочного инвестирования, в том числе и в государственные институты, которые через систему межбанковского кредитования и государственных облигаций используют эту ликвидность для поддержания макроэкономической стабильности. Тем самым он демонстрирует симптом, который можно назвать “быть коммунистом”: он видит симптом финансовой системы и пытается его разрешить полностью закрывая глаза на экономику, как на процесс циркуляции и обмена. Будучи депутатом, он может позволить себе требовать макроэкономических изменений, абсолютно ничего не смысля в природе инвестирования и воспринимая капитал как объект, который можно просто отобрать. Он действует не от лица понимания законов рынка, а как чистый рупор собственного симптома, слепой к логике обмена.
Центральный вопрос психоанализа - что такое сексуальное? Он регулярно подвергается точно такой же редукции и овеществлению. Обывательское (и псевдоаналитическое) представление сводит сексуальное к генитальности, скабрезным означающим или метафизики у некоторых лаканистов. Однако радикальное открытие Фрейда - это обнаружении либидинальной экономики. Сексуальное у Фрейда - это измерение инвестиций (Besetzung, переведенное Джеймсом Стрейчи как катексис, а во французской традиции - как investissement). И здесь любой симптом - это ещё и либидинальное вложение, способ, которым субъект организует свое прибавочное наслаждение. За симптом всегда уплачено либидинальной валютой. Он включен в сложнейшую систему внутренней психической циркуляции, где страдание парадоксальным образом обеспечивает стабильность всей структуры. Узнать об этой экономике из книг, семинаров или лекций невозможно. Теоретическое знание дает лишь абстрактное представление о метапсихологии, но подлинная встреча с либидинальной экономикой, с тем, как лично мое либидо инвестировано в объекты, симптомы, а главное - в перенос, происходит исключительно в пространстве собственного анализа.
Важно, что собственный статус, именование себя аналитиком, не гарантирует излечения от субъективной слепоты. Есть множество очень умных теоретиков, которые блестяще ориентируются в текстах, пишут статьи и ведут семинары, но при этом абсолютно ничего не знают о либидинальной экономике. Здесь знание, как утверждал Фрейд, даже может скорее способствовать сохранению дистанции с сексуальным. По этой же причине Фрейд настаивал именно на окончании анализа, что можно понимать ещё и как завершение связи со своим аналитиком в смысле переноса, то есть чтобы после завершения работы не оставалось с ним “экономической” связи, в виде сохранившейся привязанности или ненависти. То есть чтобы убедиться, что анализ не сослужил ненароком службу желанию незнать.
Короче, мой вопрос в том, чтобы будучи аналитиком не впадать в зюгановщину (возможно неслучайно в некоторых аналитических кругах особой популярностью пользуется неомарксизм и всякие формы социализмов). Можно обладать энциклопедическими знаниями о психоанализе, цитировать Лакана в оригинале и знать наизусть все формулы сексуации, но при этом в клиническом акте оставаться слепым популистом. Как сделать так, чтобы клиника не была трибуной для вещания личного симптома.