Начало этих размышлений было положено к сожалению короткой дискуссией с коллегами о переводе аналитической терминологии. Там было о соблазне не совсем переводить, словно слово на иностранном языке априори обладает большим весом и доверием.
И дальше - мысль обращаеься к опыту собственного анализа, который проходил на французском, и продолжался… почти 25 лет. Сейчас я нередко думаю о его пределах.
Бессознательное по определению является чем-то странным, ино-странным и внешним.
Так, когда российский аналитик или анализант обращается к зарубежному коллеге - это отношения не просто с другим профессионалом, но с Субъектом, которому авансом приписывается знание (sujet supposé savoir), чья инаковость совпадает с инаковостью самого бессознательного: если мое бессознательное говорит на языке, который мне непонятен, то тот, кто говорит на менее привычном языке, обладает ключами к расшифровке моих симптомов.
Воланд появляется в Москве как иностранный профессор с выраженным немецким акцентом. Этот акцент не просто указывает на его происхождение, он служит маркером его внеположности земному порядку и его причастности к иному, высшему знанию (он присутствовал на завтраке у Канта, он знает истинную историю Иешуа).
“Иностранность” позволяет аналитику занимать позицию радикальной вненаходимости, необходимой для того, чтобы субъект мог встретиться со своим собственным Реальным.
Но, тот же самый механизм может способствовать и удалению от бессознательного. Речь о создании лингвистического убежища (linguistic asylum) - нового укромного мира в ином языке и культуре.
Родина - это место, где сформировались симптомы и где функционируют означающие, на которых они зиждятся. Но это и место часто воспринимается как источник страданий и непонимания. Бегство в иностранный язык или к иностранному аналитику может стать попыткой покинуть родину психически, создав прибежище в ином, которое кажется более чистым, логичным или принимающим.
Но означающие - это и первые слова матери, приказы отца, культурные коды… - материя языка, предшествующая грамматике и наполненная наслаждением, связанная с телом и ранним травматическим опытом. Переводимы ли они? Или так: могут ли они быть услышаны ухом другого?
Настоящий иностранец - это тот, кто живет внутри нас. И психоанализ в принципе должен помочь нам примириться с этой внутренней чуждостью. Каким путём? Выбор внешней иностранности может быть способом избежать столкновения с чужаком внутри себя, проецируя всю инаковость на фигуру аналитика или на прекрасный новый мир иного языка.
Я задам странный вопрос: является ли речь анализанта на иностранном языке переводом? Думаю, что в большей степени нет. Это речь НА языке аналитика, это я делаю множество шагов в его направлении чтобы что-то сказать, как бы располагаясь на его территории. И теперь вопрос: помнит ли он об этом и делает ли что-то, чтобы услышать мой lalangue? Я помню тот эффект, который был мною испытан, когда мой второй аналитик начал вдруг непрестанно спрашивать: А как это звучит на вашем языке? И когда вдруг ты испытываешь лютое смущение, произнося слово, которое другой даже не понимает! Это ты, ты сам задет этим словом.
Таким образом, путь через иностранное убежище парадоксальным образом может привести к самому сердцу родины бессознательного, но только если аналитик не позволит субъекту просто поселиться в новом языке, а будет использовать свою инаковость для деконструкции. Ведь, например, травма - это инородное тело, которое продолжает действовать долгое время. Если аналитик принимает на себя роль этого инородного тела, он может помочь субъекту интегрировать его, не пытаясь изгнать. Или - он подтверждает фантазм о том, что от родины и ее означающих можно спастись, убежать. Но, как напоминает Лакан, субъект всегда подчинен закону означающего, и это означающее не имеет гражданства, даже если оно говорит голосом матери на конкретном языке.
В глубине моей души несомненно остались означающие, на подступах к которым наполеоновские войска увязли в снегах…

Анна О. - прерванный анализ
Часть I.

Наше с коллегами обсуждение случаи Анны О. из Исследований истерии привели к вопросу о прерывании анализа и о возможности рассмотрения последующей истории как обращения с этим моментом “непроанализированного”, на котором произошло прерывания. А также, в этом контексте, о негативном переносе после окончания анализа как маркере присутствия непроанализированного.

Клиническая картина заболевания Берты Паппенгейм (Анны О.) начала формироваться в 1880 году, когда её отец серьезно заболел. В этот период Берта добровольно приняла на себя роль самоотверженной сиделки, посвящая себя уходу за умирающим. Эта позиция сиделки не была случайным выбором социальной роли, но являлась попыткой субъекта сохранить и сконструировать полноту Другого. Отец был фигурой, страстно обожаемой, символизирующей собой стабильность и авторитет. Его болезнь и последующее физическое угасание ознаменовали собой появление невыносимой лакуны в том месте, где ранее предполагалось полное и всесильное присутствие.
Попытка Берты сохранить отца через непрерывную заботу была направлена на то, чтобы закрыть собой возникающую дыру в бытии Другого. Предложить себя в качестве объекта, который должен дополнить Другого, сделать его целостным. Однако именно в этой точке близости к телу больного отца, возникают первые симптомы: кашель, параличи конечностей, нарушения зрения и галлюцинации. Это реакция на Реальное - на ту часть отцовского бытия, которая открывается как чистая смертность и биологическое разложение.
Однажды она была убеждена, что на дворе 1881 год (когда отец был жив), в то время как шел 1882-й. Этот феномен являлся попыткой сохранить позицию сиделки в обход физической реальности смерти: пока 1881, Другой всё еще существует в своей полноте, и её миссия по его сохранению остается актуальной. Это не амнезия или галлюцинация, это усилие по поддержанию воображаемого статуса Другого, которое приводит к расщеплению личности на нормальную (живущую в настоящем) и больную (удерживающую прошлое). Здесь невроз - способ поддержания позиции.
Важнейшим элементом работы был счёт симптомов. Берта могла во время гипноза воспроизводить десятки и сотни эпизодов возникновения симптомов в обратном хронологическом порядке. Нам важно, упоминаются случаи, когда она их считала по 108 или 27 раз.
В Семинаре IX, акт счета неразрывно связан с концепцией унарной черты - простейшего знака, который позволяет субъекту вычленить единицу из хаоса Реального. Когда Анна О. пересчитывает свои симптомы (например, 303 случая истерической глухоты), она делает нечто большее, чем просто вспоминает. Она пытается превратить невыносимое наслаждение, запертое в телесном симптоме, в символическую величину.
Каждая черточка в этом счете - это попытка ограничить пустоту, которую оставила смерть отца. Таким образом, Берта через математизацию своего страдания начинает подходить к идее неполноты. Счет в 108 или 27 раз - не просто ритуал, это граница, на которой субъект сталкивается с тем, что Другой не может быть полностью исчислен или восполнен.
Трагический финал лечения Берты Паппенгейм у Йозефа Брейера ознаменовался эпизодом ложной беременности. В день завершения терапии Берта впала в состояние сильных схваток, выкрикивая: Теперь рождается ребенок доктора Б.!
В рамках гипотезы о сохранении полноты Другого, ложная беременность - это высший акт помещения в себя объекта, замыкающего нехватку Другого. Если отец (первичный Другой) умер, оставив после себя пустоту, а аналитик (Брейер) в переносе занял его место, то субъект пытается восстановить целостность системы через производство объекта. Ребенок здесь выступает не как живое существо, а как объект-причина желания, который должен заполнить собой нехватку в Другом и в самом субъекте.
Брейер, столкнувшись с этим Реальным, предпочел бегство, что привело к резкому обрыву терапии и оставило Берту с этим воображаемым объектом, который так и не был символизирован. Этот непереработанный остаток, ребенок, который остался в её воображаемом статусе, стал тем ядром, вокруг которого начала строиться её дальнейшая судьба.

Анна О. - прерванный анализ
Часть II.

После завершения работы с Брейером Берта долгое время находилась в тяжелом состоянии, неоднократно госпитализировалась в санатории и страдала от зависимости от морфия. Её отношение к психоанализу стало крайне враждебным. Эта агрессивность является прямым следствием неразрешенного остатка её терапии. Объект, которым она была беременна, не был деконструирован анализом; вместо этого он был отвергнут Другим. Психоанализ стал воплощением того взгляда, который сводит женщину к сексуальному существу и клиническому случаю, лишая её субъектности.
Переезд Берты Паппенгейм во Франкфурт в 1889 году и её последующая деятельность в качестве социального реформатора часто описываются как перерождение. Возможно в этом кроется её изобретение - уникальный способ связывания Реального, Символического и Воображаемого.
Её деятельность в Лиге еврейских женщин и создание приюта в Ной-Изенбурге для падших девушек и внебрачных детей - не прямая ли это сублимация того воображаемого объекта, который возник в кабинете Брейера? Она становится социальной матерью для тысяч реальных детей, оставленных обществом. В терминах Лакана, она совершила переход от частного театра истерии к публичному театру социальной политики.
Она назвала свою главную книгу о проблеме проституции Работа Сизифа. Сизиф - это тот, кто обречен на вечное повторение одного и того же действия, которое не приносит окончательного удовлетворения, но которое является способом существования субъекта.
Её социальная работа - бесконечное усилие по исправлению несправедливости, которая не может быть исправлена до конца. Она понимала, что это системные дыры в общественном порядке. Принимая такую работу, она перестает пытаться заткнуть нехватку в Другом и начинает обживать эту нехватку через действие.
Желание - это то, что всегда промахивается, всегда остается неудовлетворенным.
История Берты Паппенгейм - это непрерывное кружение вокруг пустого центра.
Первый круг вокруг путоты: Болезнь отца и попытка быть его сиделкой.
Второй круг: Пересчет симптомов и ложная беременность.
Третий круг: Феминистская борьба и работа Сизифа.
Каждый новый круг повторяет предыдущий на другом уровне символизации. Она не вылечилась от своей потребности заботиться и спасать; она перевела эту потребность из регистра телесного симптома в регистр социального акта. В этом смысле её дальнейшая история - это не просто продолжение, это единственно возможный найденный ею способ обхождения с тем плодом анализа, на котором тот, собственно, и был прерван.
Помимо несомненного интереса, который вызывает случай “нулевой пациентки” психоанализа, это также и парадигма прерванного анализа:
Ты выбираешь аналитика как нового партнёра, уникальность которого в том, что он “обещает” то, на что не способен ни один другой партнер из доселе существующих. Но, подстава в том, что благодаря работе с ним обнаруживается то, с чем я встречаться на самом деле не хочу, в чём и заключается суть бессознательного. И так, как носитель и “причина” этого нежеланного, он превращается в самого плохого, и даже ненавистного партнёра. И тогда возникает соблазн бросить это жуткое “дитя Бреера”, этого Омена, и устремиться к новому “хорошему партнёру”, или, подобно Анне О., найти способы ему служить. То есть мы видим, как клиника окончания анализа приобретает драматический оттенок франшизы Омен.

Марка с изображение Берты Паппенгайм была выпущена в 1954 году в Западной Германии в рамках серии Помощники человечества.
Марка имела номинал 40+10 пфеннигов. Добавочная стоимость (10 пфеннигов) шла на благотворительность, что само по себе рифмуется с её жизнью: она сама стала прибавочным продуктом социальной системы, направляя ресурс туда, где зияет нехватка.
Берта изображена в профиль, в чепце, что придает ей облик почти религиозной или институциональной фигуры. Это уже не “Анна О.” с её распущенными волосами и галлюцинациями, а инстанция Закона и Заботы. И оказывается, это был первый случай в истории Германии, когда на почтовой марке была запечатлена еврейская женщина именно за её заслуги перед общиной и борьбу за права женщин.
Если в 1881 году она пыталась спасти имя и жизнь умирающего отца, то в 1954 году само Государство (Большой Другой) признает её как “мать-основательницу”. Она сама становится означающим, которое скрепляет социальную ткань. Брейер видел в ней патологию, случай. Почтовая марка - это форма символического признания. Она больше не беременна воображаемым ребенком, она сама породила целую систему социальной опеки.
Тот факт, что она попала на марку как Берта Паппенгейм, а не как “Анна О.”, подтверждает её успех в вытеснении психоанализа из своей официальной биографии. Она заставила мир забыть о пациентке и помнить только деятеля.
Это идеальный пример того, как субъект может идентифицироваться со своим симптомом настолько успешно, что симптом становится общественным благом.

Уважаемые коллеги!

Приглашаем на встречу 14 марта в 14:00 (по Москве) в рамках серии «Лекций для психоанализа»:

Жан-Клод Мальваль, «Разнообразие в психоаналитических беседах о наслаждении в клинике психозов»

Жан-Клод Мальваль — психоаналитик, член Школы Фрейдова дела (ECF) и AMP. Почетный профессор клинической психологии Университета Ренн II. Автор монографий по теории психозов и клинике аутизма, переведенных на многие языки мира.

Жан-Клод Мальваль внес фундаментальные изменения в современную теорию психозов. Его масштабные исследования посвящены теоретической переработке механизмов психотической структуры: от детального анализа механизмов форклюзии Имени-Отца до разработки концепции «аутистического решения».

Встреча пройдёт по адресу: Кропоткинский пер, 4, каб.501, а также будет онлайн-трансляция.

Ограничение на очное посещение – 20 человек. Для участия просим зарегистрироваться.

Очно: https://lakan-v-moskve.timepad.ru/event/3859097/
Онлайн: https://lakan-v-moskve.timepad.ru/event/3859157/

Тезисы для выступления перед студентами Медицинского Университета

История психиатрии начала XX века отмечена продуктивным, но конфликтным диалогом между цюрихской школой и зарождающимся психоанализом. Ключевой фигурой здесь выступает Эйген Блейлер, который в 1911 году ввел термин «шизофрения», стремясь преодолеть пессимизм концепции dementia praecox Эмиля Крепелина. Блейлер предложил рассматривать расщепление (Spaltung) психических функций как осевой феномен, характеризующий заболевание.
И здесь он встретился с принципиальным несогласием со стороны Фрейда. Фрейд предложил именование Парафрания, в знак несогласия с тем, что расщепление, вынесенное в качестве именования Шизофрении, можно рассматривать как облигатный признак этого психоза.
То есть, между пониманием расщепления у Блейлера и у Зигмунда Фрейда существует фундаментальная разница. Для Блейлера Spaltung — это патологический процесс дезинтеграции, «разрыхление ассоциаций», имеющее, вероятно, органическую природу. Это распад единства личности, приводящий к аутизму и амбивалентности. Блейлер рассматривал психику как иерархическую систему, где болезнь разрушает высшие связующие механизмы.
Фрейд же увидел в расщеплении не столько патологию, сколько структурное свойство человеческой психики, и в особенности в случае как раз неврозов. В его понимании субъект расщеплен изначально — между сознанием и бессознательным, между одним побуждением — и другим, между первым решением субъекта и вторым, а также расщепление обнаруживает себя всякий раз, когда речь идёт о сомнении, нерешительности, выборе...
Более того, в этой логике как раз амбивалентность — это естественное свойство психической жизни, в отличие от уверенности, то есть отсутствия амбивалентности и расшеплённости, что мы и наблюдаем при паранойе.
Скажу больше, психоанализ настаивает на том, что расщепление — это та важная точка, где как раз и может быть обнаружен тот, кого мы будем дальше называть субъектом.
Внедрение в психиатрии диагностических систем МКБ и DSM ознаменовало собой переход к дескриптивному, феноменологическому подходу. Эти системы строятся по принципу чек-листа: если у пациента наблюдается определенное количество признаков из списка в течение заданного времени, ему присваивается соответствующий код. Собирается своего рода «гербарий» симптомов — коллекция мертвых форм, отделенных от их жизненного контекста.
Проблема «гербария» заключается в вычеркивании из рассмотрения говорящего субъекта. Когда симптом классифицируется как объективный признак, он перестает быть высказыванием, он теряет измерение авторства.
Идеология, стоящая за современными классификаторами, стремится к унификации клинического языка. Однако эта унификация приводит к тому, что врач рискует перестать слушать пациента, начиная «слышать» классификатор. В результате уникальное высказывание человека подменяется стандартизированной жалобой, или даже галочкой в опроснике, что делает невозможным процесс слушания. И тем более, здесь теряется такое понимание симптома, как уникального способа субъекта со своим страданием обходиться.

Несмотря на некоторые теоретические разногласия, психоаналитики лакановской ориентации часто называют себя «последними друзьями классической психиатрии». Жак Лакан всегда подчеркивал свою преемственность по отношению к французской психиатрической школе. Его концепция психоза во многом опирается на работы Клерамбо о ментальном автоматизме. Клерамбо описывал те тонкие, начальные проявления болезни, где субъект еще не охвачен полным бредом, но уже чувствует, что его мысли, жесты и слова ему больше не принадлежат.
Это подход, основой которого является признание того, что симптом имеет свою внутреннюю логику и эстетику. Психоаналитик изучает структуру бреда не как ошибку мышления, а как текст, обладающий грамматикой и синтаксисом (внимание, но не смыслом в привычном понимании слова!). Классическая психиатрия понимала, что безумие — это не отсутствие разума, а иная форма его присутствия, которую нужно уметь читать. Такой навык чтения клиники позволяет психиатрии избежать риска превращения в прикладную фармакологию.

Как я встретил управляющего отелем Гильберта

Отель Гильберта - это наглядная иллюстрация того, что в математике зовётся парадоксом. То есть тем случаем, когда наше невротическое, а значит основанное на рациональной интуиции восприятие, дает сбой, а значит не может постичь ту реальность, что описывает математика.
Итак, представьте себе отель, в котором бесконечное количество номеров, и все они заняты. Приезжает один новый гость. В обычном отеле ему бы отказали. В отеле же Гильберта администратор просит гостя из номера 0 переехать в номер 1, а из номера 2 в номер 3, и так далее, из n перейти в номер n+1... Таким образом, номер 0 освобождается. Там есть ещё варианты, например случай, когда приезжает сразу гораздо больше гостей, вплоть до бесконечности, но результат один - администратор всякий раз находит решение, чтобы разместить новых гостей в “занятом” отеле. Этот парадокс обнажает скандал бесконечности: целое не обязательно больше своей части, а бесконечное всегда ускользает от нашего интуитивного восприятия, и приходится прибегать к теории множеств, Кантору, мощности множеств, алефу…
Запомним пока такие пункты: есть полное (полный Отель), но в нём всегда есть место для как минимум ещё одного. То есть с одной стороны - это “всё”, но с другой - всё может вместить “ещё”.
А теперь смотрите: история встречи с человеком, который находится в другой логике, отличной от той, что свойственна подавляющему большинству читателей. И его мир устроен совсем иначе. Это пациент, у которого (это опять же невозможно помыслить из того места, в котором мы обитаем) просто-напросто отсутствует граница между внешним и внутренним. Точнее так: эта граница ничем не гарантирована, не прочерчена, как в нашем случае, никакой уверенностью. Как можно выжить в таком мире?
Так вот он придумал уникальный способ: он стал руководить отелем (воображаемым, со своим названием и всеми сопутствующими атрибутами), который по структуре соответствует тому, что в математике зовётся “отелем Гильберта”.
Рассказав об отеле, он также заявил, что я теперь конечно же являюсь его частью, тоже самое происходит и при других встречах.
Если мы имеем дело с психотической структурой, где граница между внутри и снаружи отеля отсутствует, то парадокс Гильберта перестает быть остроумной математической задачкой и превращается в описание тотального захвата субъекта Реальным.
В невротической структуре отель имел бы стены, фасад и, главное - дверь. Дверь - это символ функции Предела (Имя-Отца), которая отделяет частное пространство от публичного, Я от не-Я. В нашем случае, похоже, мы видим топологию, где ВСЁ есть Отель.
В отеле Гильберта личность гостя не имеет значения, важна лишь его позиция в ряду натуральных чисел. Если пациент принимает всех, не превращает ли он людей в чистые означающие? В таком случае мы имеем дело с субъектом, который спасается от реального за счет бесконечного символического пересчета.
В математике Гильберта бесконечность - это полнота, в которой никогда не возникнет дыры. Для нашего пациента это может быть способом закрыть брешь в символическом.
В норме мест нет - это столкновение с нехваткой. В его мире место есть всегда - это способ сказать, что нехватки не существует.
Однако цена этой полноты - стирание субъекта. Если каждый новый гость просто сдвигает предыдущих (из n в n+1), то в этой цепочке нет места для уникального, незаменимого объекта. Все элементы - лишь счетные единицы.
Любой встречный объект (человек, голос, галлюцинация) уже находится внутри, он уже прописан в структуре. Это не гостеприимство, а невозможность не-принять.
В психозе часто встречаются фигуры, которые Лакан называл инструментами или слугами Другого. Если кто-то не становится числом, он становится функцией (горничной, поваром, охранником). Они не являются другими в смысле партнеров по диалогу; они — часть машинерии отеля, поддерживающая его функционирование.
Это те подпорки, которые позволяют этой бесконечной структуре не схлопнуться. Они - те, кто убирает номера и следит за порядком, то есть помогают удерживать Реальное в каких-то рамках.

О бессознательном
Информационный повод: События марта 2026 года, когда более 60 регионов России, включая Москву и Петербург, столкнулись с беспрецедентными отключениями мобильного интернета. Пескову был задан вопрос о причинах этих отключений, на что прессекретарь президента ответил, что “отключения законны”.
Ещё раз: вопрос - о причине, ответ - о законности. Это ставит новый вопрос, о природе этого ответа, который воспринимается, парадоксально, многими как вполне уместный, но при этом является скорее не ответом, а напоминанием спрашивающему о том месте, в котором он находится по отношению к спрашиваемому. Этот краткий диалог, вопрос/ответ, обнажил специфическую архитектуру властного дискурса. В ситуации, когда общество требовало каузальности (технических объяснений, сроков, логики), оно получило сухой вердикт о “законности” и “безопасности”.
Нам опять тут есть чему поучиться. В лакановской оптике этот обмен репликами - классическая иллюстрация Дискурса Господина. Когда журналист спрашивает о причине, он выступает в роли Истерика, который требует от власти предъявить истинное знание. Однако ответ Пескова - в строгом соответствии с законом - это не передача информации, а акт самопрезентации Господина. Господин не обязан знать, его функция - утверждать свое ‘Я есмь’ через означающее Закона. Ответ о законности сводится к формуле: “Это происходит, потому что Я (Власть) так решил, и Мое право на решение самодостаточно”. Здесь знание (S2) оказывается в подчиненном положении по отношению к властному импульсу (S1).
Сейчас мы поймём, почему именно Дискурс господина для Лакана - это дискурс бессознательного. Бессознательное - это то, чему мы подчиняемся, не задавая вопросов. Когда общество воспринимает ответ о законности как уместный, оно демонстрирует глубокую интеграцию в систему символического насилия. Субъект соглашается с тем, что Другой (Власть) обладает монополией на истину и причину.
Этот ответ приобретает зловещее сходство с методами Даниэля Морица Шребера - знаменитого педагога-ортопеда XIX века и по совместительству отца того самого знаменитого Шребера, параноидного шизофреника, анализ случая которого стал образцовым для понимания психозов, и в особенности паранойи. Шребер-старший верил, что причиняет детям благо, фиксируя их тела в жестких металлических конструкциях для правильного роста.
Песков подчеркивает, что ограничения будут действовать “до тех пор, пока это необходимо для обеспечения безопасности”. Это классическое ортопедическое насилие: субъект лишается интернета, но ему внушают, что это делается для его защиты. В этой модели мир вокруг воспринимается как источник постоянной угрозы, что оправдывает любые репрессивные меры внутри. Для многих такой ответ кажется уместным, потому что он уже вписан в структуру символического насилия.
И это не тот закон, который обсуждается в парламенте, а скрытая, травматическая ВОЛЯ Другого. Закон продолжает действовать, но лишь как чистая сила, лишенная содержания. За согласие на подчинение с акону скрывается паранойяльные согласие на подчинение воли Другого. И восприятие этого ответа как нормального фиксирует успех трансформации: общество 2026 года живет в пространстве, где знание о причинах стало избыточным. Остается только голая структура власти: Другой, который закрывает доступ к смыслу, оставляя субъекта перед лицом неопределенного и вечного состояния безопасности.
В этой структуре самое неприемлемое - это отсутствие вопроса. Когда журналист или гражданин перестает спрашивать “почему?”, он окончательно становится объектом в руках Господина, голой жизнью, лишенной права на смысл, обречённым в лучшем случае на паранойю.
Психоанализ учит, что знание о причине освобождает от гипноза означающего. Именно поэтому официальный дискурс так настойчиво вытесняет категорию причины, заменяя ее ритуалом.
Бессознательное - это то, чему мы подчиняемся, не задавая вопросов. Смотрите: бес-сознательное, это отрицание знания, почти запрет на него. Мы подчиняемся через отказ от желание знать.

Заговор против Нашего кино

В школьные годы ходил на киноклуб. И вот, я собрался "Семь самураев": настроился скорее на развлекательный лад... Но, произошла ошибка, я перепутал дату, и пришел на другой показ - фильм Тарковского "Жертвоприношение". Не думаю, что в те годы у меня могла возникнуть идея пойти на такое кино. Короче, после фильма ходил под впечатлением целую неделю, я впервые встретился с чем-то, что доселе было мне неизвестно, находилось словно в ином мире. Я до сих пор считаю, что это событие как-то повлияло на всю мою дальнейшую жизнь.
Здесь есть аспект принуждения, названный Фрейдом “образование бессознательного” - ошибочное действие.
Так вот, в эти майские праздники организовано принуждение много рода: будет запрещён показ иностранных фильмов. В очередной раз. Вопрос: может ли это повлиять на любовь к российскому кино?
Фрейд утверждал, что за каждой оговоркой, очиткой или, как в данном случае, ошибкой в дате стоит конфликт между подавленным импульсом и социально приемлемой установкой. В лакановской терминологии "Семь самураев" выступают как объект Потребности (потребность в досуге), в то время как "Жертвоприношение" станет точкой возникновения Желания.
Это появление того, чего быть не могло, находится вне ожидаемого, это буквально разрыв текстуры реальности. Принуждение ошибочного действия является компромиссом: субъект "наказывает" себя за ошибку (например пропускает желанный фильм), но получает доступ к иному пласту психической реальности. Ошибка в дате стала открытием новой идентичности, которую невозможно выбрать рационально.

Когда государство ограничивает показ фильмов - это манипуляция на уровне Потребности и Требования. Субъекту говорят: "Твоя потребность в кино будет удовлетворена российским продуктом, и это - наше требование к тебе как к лояльному гражданину".
Если желание поддерживается отсутствием объекта, то принудительное навязывание "своего" кино как единственно доступного превращает его из объекта желания в объект потребности. Российское кино перестает быть предметом выбора.
Как только фильм становится обязательным элементом праздничного досуга, навязанным Другим, он начинает функционировать как Требование.
Жак Лакан рассматривает логику "вынужденного выбора" на примере уличного ограбления: "Кошелек или жизнь?". Этот иллюстрация процесса отчуждения, через который проходит каждый субъект при вхождении в культуру. Это первый этап, где субъект вынужден принять язык и правила Другого, чтобы существовать. "Ваш кошелек или ваша жизнь?". Если вы выбираете кошелек, вы теряете всё. Если вы выбираете жизнь, вы остаетесь живы, но в состоянии нехватки (без кошелька). Субъект выбирает жизнь, но эта жизнь навсегда отмечена утратой.
Сепарация: Это второй этап, где субъект обнаруживает нехватку в самом Другом. Он понимает, что Другой не всемогущ и не обладает всеми ответами. В этот момент субъект может начать формировать собственное желание, отличное от требования Другого.
Событие из детства - это пример сепарации через ошибку. Я как бы "обманул" Большого Другого (свое первоначальное знание о том, на что я иду) и нашел свой собственный объект в Другом кино. Ошибка позволила выйти за пределы навязанного сценария.
Современный диктат, напротив, пытается заблокировать возможность сепарации. Он удерживает зрителя в состоянии насильственного отчуждения. Любовь к кино - это акт сепарации, признание того, что "я выбираю это, потому что оно говорит со мной", а не "я смотрю это, потому что больше нечего".
Мы имеем дело с акцией, направленной против российского кино: ограничение превращает российское кино из объекта, который можно "захотеть", в объект, который "нужно потребить". Согласно формуле Desire = Demand - Need, устранение альтернатив ведет к обнулению желания.
Когда всё контролируется Другим, "ошибочное действие" становится невозможным, а субъект лишается шанса на Встречу.
Любовь, в том числе и к кино - это всегда дар, который дается добровольно и часто вопреки логике. Попытка регламентировать этот дар превращает его в пошлину, которую субъект платит Другому с чувством растущего отчуждения.

А вот возьму и напишу очень странное в связи с очень странным (но клёвым).
Феномен канадского дуэта Angine de Poitrine - радикальное исследование границ ритмической синхронности и материальности звука.
Моя идея такая: анонимный дуэт, выступающий под псевдонимами Khn и Klek, сконструировал звуковую вселенную, которая работает как структурный гомолог лакановской психоаналитической клиники.
Визуальная идентичность группы - огромные маски, костюмы в горошек и настойчивое стремление к анонимности - абстрагирует субъекта, уводя исполнение от личности к чистому звучанию, как на сеансе, где ты предстаёшь речью перед ухом, именуемым аналитик, но не как Эго.
Наиболее поразительным техническим элементом выступлений группы является кастомная двухгрифовая гитара Khn - инструмент с гитарным грифом сверху и басовым снизу, специально модифицированный для микротонального исполнения. Микротональный - это значит что часть ладов (расстояния между соседними нотами) гитары меньше полутора. То есть извлекаются звуки, взаимная высота которых выходит за рамки традиционного “алфавита” западной музыки. Обычно он начинает трек с установления грувовой басовой линии на нижнем грифе, поверх этого фундаментального Символического лупа он накладывает диссонирующие гитарные риффы и микротональные текстуры, часто выстраивая до 4 или 5 одновременных партий.
Лакан различает два режима повторения: automaton (возвращение означающего в структурированной, гомеостатической системе) и tuché (встреча с Реальным, которая нарушает систему). Луп - automaton - предсказуемая, повторяющаяся структура, в то время как микротональные ноты между нотами и ломаные ритмы представляют собой tuché, травматическое вторжение, которое не дает музыке превратиться в сладостный фон или пустой шум. Даже так: микротональные интервалы в музыке здесь функционируют как lalangue. Это те крики и шепоты, которые обходят стандартную Символическую логику западной гармонии. Когда одновременно звучат 3–5 микротональных партий, результирующий звук не воспринимается ухом как традиционная музыкальность. Микротональность представляет собой уход смысла: это как когда пространство оговорки больше не несет никакого смысла. В клинике аналитик прислушивается к точкам, где речь спотыкается или производит непреднамеренные фонетические эффекты. Аналогично, слушатель Angine de Poitrine вынужден расслабиться и принять, что здесь есть смысл, даже если его невозможно декодировать через стандартные культурные референты.
Вторым столпом звука здесь является использование немыслимых и ломаных ритмов. Ритмические разрывы и прерывания психоаналитического сеанса - скандирования. В психоаналитическом сеансе скандирование относится к решению аналитика завершить сеанс в определенный, часто неожиданный момент - после оговорки или значимого заявления. Этот сеанс переменной длины действует как поэтическое вмешательство, разрывающее пустую речь приятной мелодии.
Лакановская темпоральность часто определяется временем future anterior (будущее в прошедшем) - позицией, из которой субъект определяет себя в отношении того, кем он будет уже ставшим. Напряжение в музыке Angine de Poitrine - это именно темпоральное напряжение. Поскольку ритмы асимметричны, а размеры меняются непредсказуемо, слушатель не может предвосхитить следующий такт через простую индукцию. Вместо этого смысл ритмической фразы устанавливается только ретроактивно, когда цикл завершается или луп перезапускается. Эта пульсация создает темпоральную плотность опыта, которая является стержневой как для музыкального, так и для аналитического акта.

https://youtu.be/0Ssi-9wS1so?si=As37iT2jURAg1JPu

Эмми и Моцарт

Хочу поделиться с вами находкой, которую мы с коллегами сделали читая Фрейда.
В фундаментальном труде Исследования истерии Зигмунд Фрейд выдвигает постулат: истерический симптом имеет причину - травматическое событие. Так вот, один из наиболее поразительных эпизодов в истории болезни Эммы фон Н происходит, когда пациентка, отвечая на вопрос Фрейда о происхождении конкретного симптома, рассказывает сразу четыре отдельные травматические сцены из разных периодов своей жизни. Фрейд замечает, что она «поторопилась уместить рассказ об этих четырех случаях в одно предложение», расположив их в последовательности, которая делала их похожими на «одну сцену в четырех актах». Более того, Фрейд отмечает специфическую грамматику: рассказ о сгруппированных травмах начинается наречием «когда» (wann) и соединяет травматические фрагменты союзом «и» (und). Это наблюдение не является просто стилистической заметкой, а представляет собой прямое обнажение логической структуры бессознательного, предполагающее формализацию, которая предвосхитила современную математическую логику и структурную лингвистику.
Клиническая реальность речи Эммы фон Н выявляет «упорядочивание» травмы, основанное не на хронологии, а на логической суммации. Во введении в свой текст Фрейд утверждает, что вместо одной крупной травмы часто обнаруживается «ряд частичных травм, образующих группу провоцирующих причин», которые проявляют свой эффект лишь путем суммирования. Сжатие четырех сцен в одно предложение является лингвистическим воплощением этой психической суммации.
Когда Эмма излагает эти сцены как одно предложение, она представляет себя как разделенного субъекта через цепочку S1 - S2 - S3 - S4. Использование союза «и» здесь принципиально. В лингвистическом плане «и» - это метонимический оператор. Он соединяет означающие вдоль горизонтальной оси. Истерическое тело отказывается подчиняться диктату господского означающего и вместо этого выставляет себя на показ как бы по частям. Одиночное предложение Эммы - это парад таких частей, которые, несмотря на их историческую разобщенность, связаны воедино суммацией их аффективного заряда.
Фразу Эмми можно записать в виде функции математической логики вида: when(a & b & c & d) = 1. В формальной логике истинностное значение конъюнкции (a & b & c & d) равно 1 (истина) тогда и только тогда, когда каждый отдельный компонент равен 1. Однако психоаналитическая логика вносит здесь дополнение: если интерпретировать 1 как порог травматической интенсивности, необходимый для формирования истерического симптома, то компоненты a, b, c и d могут не быть достаточно травматичными в изоляции. Только их логическая суммация (конъюнкция) создает событие, обладающее необходимой травматической силой.
«Когда» Эммы выступает как формула области, которая помещает четыре исторические точки в единое психическое пространство.
Вторая идея - о существовании особого времени в бессознательном. В статье 1915 года «Бессознательное» Фрейд описывает вневременность бессознательного. Процессы в системе бессознательное не упорядочены во времени, они не изменяются с течением времени, они вообще не имеют отношения ко времени. Способность Эммы фон Н. поторопиться и вместить четыре сцены в одно предложение является клиническим проявлением этой вневременности.
«Единая сцена в четырех актах», описанная Фрейдом, вызывает ассоциации с моцартианским видением времени. Моцарт в одном из писем утверждал, что может охватить все музыкальное произведение единым взглядом или единым внутренним восприятием, где вся временная последовательность переживается мгновенно. Это единство видения происходит в математическом пространстве музыки, где временности могут для многих являться чуть ли не обязательным условием музыки, как например некоторые люди в принципе не способны воспринимать музыку, если не звучит метроном партии ударных.
Короче, тут много о чём можно ещё говорить, но подчеркнём мысль, что интерпретации в психоанализе всегда спотыкаются о причину.

В прошлый раз я поделился нашими находками в чтении “Этюдов об истерии” - текста, ставшего настоящим краеугольным камнем в фундаменте психоанализа. Пожалуй ни одна другая психоаналитическая работа не предоставляет столько клинических свидетельств бессознательного. И вот речь шла о времени в бессознательном. А вопрос это сугубо практический, ибо именно из понимания того, какая связь существует между временем и бессознательным, мы можем хоть что-то сказать об устройстве психоаналитического сеанса, по поводу которого Лакан скажет, что время сеанса не хронологическое, а логическое. А Миллер, кстати, позже добавит, что сеанс вообще бесконечный…
Хочу предложить ещё один клинический пример, не без отсылки всё к тем же Этюдам об истерии.
Музыкальное произведение Шёнберга - монодрама “Ожидание” (Erwartung). Произведение было написано в невероятном темпе: Шёнберг создал партитуру всего за 17 дней (с 27 августа по 12 сентября 1909 года), находясь в состоянии творческого транса.
Он заказал либретто молодой женщине-врачу Мари Паппенгейм. Она была не просто литератором, а выпускницей медицинского факультета Венского университета и родственницей Берты Паппенгейм (той самой Анны О, чей случай лег в основу Этюдов об истерии Брейера и Фрейда). Текст Мари Паппенгейм представляет собой поток сознания женщины, ищущей своего возлюбленного в ночном лесу.
Монодрама длится около 30 минут, при этом первые три сцены занимают лишь малую часть времени, а четвертая - почти 22 минуты, разворачивая “один миг предельного душевного возбуждения”.
Женщина входит в лес, в абсолютной темноте, она ищет потерянного возлюбленного. Текст Паппенгейм это не просто драма, это slow motion одного мгновения психического коллапса. Самое драматичное происходит при переходе от Сцены III к IV: здесь происходит то, что в клинике называют встречей с Реальным: она находит тело, которое оказывается мёртвым, и это её возлюбленный. После этого Символическое (речь) окончательно распадается на фрагменты, крики и обвинения:
Твои глаза закрыты... Почему ты молчишь?...
О, эта бесконечная бледность смерти...
(Она прижимается к нему)
Я хочу видеть твои глаза... Весь свет ведь исходил из твоих глаз для меня... У меня кружилась голова, когда я смотрела на тебя...
(Улыбаясь в воспоминаниях)
Теперь я зацелую себя в тебе до смерти...
(После долгой паузы, с ужасом)
Но твой глаз так странен... Ты смотришь туда... в сторону?...
Ты ждешь её?...
(Вспышка ревности)
Где она?... Женщина с белыми руками?... О, я знаю её...
Ты любил её?... Ты обнимал её?... Да?...
Эта сцена, фрагмент текста которой здесь представлен, по идее автора соответствует одной секунде обыденной хронологии, но это самая длинная часть монодрамы.
Этот текст идёт обруку с музыкой Шёнберга, где он впервые, например, решается на полный отказ от повторений. Т.е. в этой музыке нет тем, которые возвращаются, она течет как непрерывный поток. Отсутствие повторов означает, что время никогда не возвращается назад. Каждое мгновение - это новая, не связанная с прошлым вспышка боли или страха. Короткие сцены (I, II, III) - это подступы к катастрофе, а длинная IV сцена - это пребывание в эпицентре травмы, где время зацикливается. Она обвиняет мертвеца, ласкает его, ненавидит «ту, другую», и всё это происходит в безвременье, где утро никогда не наступит.
Встреча с телом в IV сцене - это точка, где музыка перестает быть сопровождением и становится самим Реальным. Шёнберг использует здесь приемы, которые позже станут каноническими для музыки ужасов.
Шёнберг здесь выступает как патологоанатом ритма: он показывает, что время Женщины полностью разрушено встречей с объектом. Она больше не находится в историческом времени, она заперта в вечном “сейчас” этой находки. Время перестает быть линейной координатой и превращается в психологическую материю. Шёнберг и Паппенгейм совершают радикальную операцию: они растягивают одну секунду аффекта до тридцати минут сценического действия.
И это то, что встречает часто клиницист: сюжетная длительность ничтожна, но внутренняя длительность (страхи, воспоминания, галлюцинации) - бесконечна.

Орнитология бессознательного

Я в коротком отпуске, и текст отпускной, о сериале Резиденция. Дальше - сплошные спойлеры.
Лакановский анализ Похищенного письма строится на разделении субъектов по их отношению к означающему (письму). В Резиденции таким письмом становится дневник Уинтера, распорядителя Белого дома, в котором зафиксированы все секреты обитателей. Лакан подчеркивает, что означающее определяет судьбу субъекта. Лилли Шумахер, украв страницу дневника, полагает, что овладела означающим, но на самом деле она сама становится заложницей его траектории.
Существует различие между человеческой памятью и памятью горной гаечки, о которой рассказывает детектив Капп. Гаечка способна помнить расположение 80000 спрятанных семян с почти абсолютной точностью. Эта птица - чистое существо реального, в котором нет зазора между записью и воспроизведением. У нее нет вытеснения. Человек же живет в Символическом, которое требует пробелов для своего функционирования. Чтобы сохранить свой дом (Heim), человек должен забывать, игнорировать и лгать. Это требование Эго - поддерживать иллюзию целостности и стабильности. В сериале обитатели Белого дома заняты процессом незнания: забывают о своих проступках, чтобы каждое утро входить в Резиденцию как в неизменное пространство традиции. Детектив, апеллируя к гаечке, выступает как Аналитик, который напоминает, что в бессознательном ничего не забыто. Секреты - это те самые семена, которые субъекты спрятали осенью своего желания, надеясь, что зима забвения скроет их навсегда.
Капп часто молчит, использует бинокль (который отделяет ее от поля межличностного взаимодействия) и просто присутствует, заставляя субъектов говорить от избытка тревоги.
Метод пересмешника, описанный Капп - точная метафора аналитического вмешательства. Птица хлопает крыльями, чтобы заставить замаскированное насекомое мигнуть. Аналитик, как и Корделия, не ищет ответ в словах пациента, он ищет blink - спонтанную реакцию, оговорку, сбой, который выдает присутствие Реального за фасадом Символического. Присутствие аналитика - это вопрос без слов, который требует от субъекта обоснования своего существования в языке.
Для обитателей дома их резиденция - это незыблемый оплот традиции. Но для Капп, смотрящей на это через призму орнитологии и аналитической дедукции, это лишь пряничный домик - хрупкая конструкция, построенная из фантазий. То, что для человека является важнейшим ориентиром, для птицы - лишь место для гнездования или случайный выступ в ландшафте. Аналитик видит в речи пациента не смысл, а формальные структуры - повторения, инверсии, лакуны - которые сам пациент игнорирует как не имеющие значения.
Сначала следствие склоняются к фрейдовской версии: во всем виновата любовная история. Однако Капп обнаруживает, что эта любовная история - лишь фантазия-экран. В психоанализе фантазия служит тому, чтобы скрыть пустоту Реального и защитить субъекта от невыносимого желания Другого. Любовная драма - это ширма, за которой скрывается нечто гораздо более тревожное.
Настоящий убийца, Лилли, движима не любовью, а радикальным несогласием с самой структурой Дома (Heim). Она - Unheimlich. Ее амбиция переизобрести дом как идею - это атака на Символический Порядок. Она не согласна с любой постройкой, потому что любая постройка - это ограничение ее нарциссического всемогущества. В лакановских терминах, она отказывается от символической кастрации, принятия Закона Дома. Ее революция - это психотическая попытка стереть Другого и заменить его собственным воображаемым величием.
Кредо орнитолога - уверенность в том, что то, что ты ищешь - где-то точно есть. Для орнитолога птица это объект поиска, который реален, даже если он скрыт. Для аналитика таким объектом является истина желания субъекта, которая всегда находится на своем месте в структуре бессознательного.
Капп ищет свою гигантскую антипитту, птицу, которую почти невозможно увидеть. Это вечное движение к объекту, который ускользает, и есть суть аналитического процесса. Но сама уверенность в существовании этого объекта позволяет аналитику (детективу) не сдаваться перед лицом хаоса и лжи.

О горькой конфете

Учась на психфаке МГУ, я довольно рано оказался в психоаналитической тусовке, именно её считал своим настоящим Университетом, и из этой позиции психология часто казалась каким-то лютым жульничеством. Актуальная жизнь заставила вспомнить один такой эксперимент, в своё время сильно меня впечатливший.
Ребенку-дошкольнику давали невыполнимое задание: достать удаленный предмет, не вставая со стула. Экспериментатор выходил из комнаты, пообещав награду, конфету, если задание будет выполнено. Он наблюдает, спрятавшись за зеркало Гезелла.
Ребенок, оставшись один, не выдерживал, вставал со стула, брал предмет, а затем быстро садился на место. Экспериментатор возвращался, хвалил ребенка за “успех” и давал ему конфету.
Реакция, названная “Горькая конфета”: ребенок, который только что жульничал, вдруг начинал плакать, отказывался от конфеты или говорил, что она невкусная.
Феномен горькой конфеты, описанный в советской психологии Леонтьевым, традиционно интерпретируется как доказательство “первого рождения личности”. В рамках этой парадигмы слезы ребенка, получившего незаслуженную награду за нарушение правил, рассматриваются как возникновение иерархии мотивов, где социальный мотив (быть честным) берет верх над непосредственным биологическим побуждением (съесть конфету).

Существует две модальности восприятия этого ухода за дверь:
1) Возможность диалектики: Другой воспринимается как инстанция, имеющая лакуны, слепые пятна. В этой версии возможен обман. Ребенок встает, берет предмет и садится обратно, полагая, что Другой не видел акта. Здесь Другой - партнер по игре. Тут субъект постоянно вопрошает: Чего хочет от меня Другой? (Che vuoi?).
2) Паранойяльная модальность (Другой в Реальном): Уход экспериментатора не означает его отсутствия. Напротив, его физический уход знаменует собой воцарение Взгляда. Если в первом случае ребенок играет с Другим, то во втором - Другой играет ребенком.
Мы видим, как воображаемый Другой (экспериментатор) превращается для некоторых детей в Реального Другого - инстанции, от которой невозможно скрыться даже за закрытой дверью. Ребенок “видит себя видящим себя”, но он не видит того, что на него смотрят.
Когда экспериментатор возвращается и хвалит ребенка, происходит катастрофа: взгляд, который был скрыт, внезапно материализуется в похвале. Конфета становится символом этого обнаруженного Взгляда. Она - остаток того акта, который субъект считал скрытым, но который оказался полностью прозрачным для Другого.
Обсессивный субъект постоянно проверяет, заперта ли дверь. Это будет ребенок, который пытается вычислить время отсутствия экспериментатора, ищет щели в зеркале, пытается играть по правилам, но постоянно сомневается.
Для параноика уход экспериментатора - это наоборот воцарение Другого. Параноик не сомневается, он знает. Для него отсутствие видимого надзора - это лишь высшая форма маскировки надзора невидимого.
Лакан в Семинаре VII Этика психоанализа дает ключевое определение вины: Единственное, в чем можно быть виноватым - это в том, что ты уступил в своем желании.
Когда конфета оказывается горькой - это и есть вкус преданного желания. Ребенок принял конфету Другого вместо истины своего акта.
Так самоограничение в сети - это не всегда признак зрелой личности, а симптом субъекта, который слишком хорошо знает, что за ним наблюдают. Горькая конфета сегодня - это каждый наш пост, прошедший через фильтры самоцензуры, каждая мысль, подогнанная под волю Другого. Сепарация в психоанализе возможна только тогда, когда субъект обнаруживает нехватку в самом Другом, когда он понимает, что Другой не всесилен, не всезнающ и тоже перечеркнут.
Горькая конфета - трагедия не-сепарации. Для ребенка в этот момент Другой (экспериментатор) предстает как не имеющая изъянов инстанция, которая знает правду, даже находясь за дверью. Иначе - ребенок мог бы играть с нехваткой Другого (обмануть его и наслаждаться этим). Но он плачет, потому что не может отделиться от Взгляда. Слезы - это свидетельство обречённости.

Совсем недавно писал о детективной сериале, и вот хочу продолжить детективную тему, но в этот раз без спойлеров, в том числе потому, что сериал, о котором пойдёт речь, ещё не закончен.
А ещё я не буду писать о самом интересном в нём, из чувства самосохранения, так как уже приходилось удалять в бан читателя, который интересовался здесь точно не психоанализом.
В современной культуре детективный жанр, так же, кстати, как и все виды терапий, традиционно функционирует как механизм восстановления порядка через торжество рационального познания. Классический следователь - это фигура, способная дешифровать хаос преступления, сводя его к логически обоснованному мотиву. Однако сериал DTF St. Louis, созданный Стивеном Конрадом, представляет собой радикальный вызов этой традиции. В центре повествования находится не столько поиск убийцы Флойда Смернитча (это не слишком то спойлер, факт его убийства даже вынесен в анонс сериала), сколько глубокий онтологический конфликт между методом расследования и природой человеческого желания.
Проблема, поставленная в сериале, заключается в фундаментальном несовпадении парадигм. Детективы, ведущие дело, действуют в рамках материалистической телеологии: любое действие человека, особенно преступное, должно иметь четко выраженную, осязаемую выгоду - будь то деньги, власть или физическое устранение препятствия. Однако персонажи DTF St. Louis движимы совсем иной экономикой, или другой выгодой, которая не поддается количественной оценке и при этом часто противоречит инстинкту самосохранения или здравому смыслу.
Этот разрыв между ожидаемым мотивом и реальной подоплекой событий превращает расследование в процесс постоянных осечек. Детективы Донохью и Джоди регулярно попадают в интеллектуальные тупики, не потому что им не хватает улик, а потому что их мышление пленено парадигмой, исключающей это иррациональное.
Для детектива Донохью город является закрытой системой, где преступление - это просто поломка механизма. Если Флойд Смернитч убит, значит, кто-то хотел получить его активы или избавиться от его пассивов. Следствие вцепляется в идею материальной выгоды, так как она является единственным языком, на котором говорит следователь на официальном уровне.
Ключевое недоразумение в расследовании DTF St. Louis находит объяснение в лакановской критике контрпереноса. В отличие от школ, видящих в контрпереносе инструмент, например, чувствования или понимания пациента, Жак Лакан рассматривал его прежде всего как совокупность предрассудков и предзнания (savoir préalable) самого аналитика (или, в нашем случае, следователя). Согласно Лакану, контрперенос - это “имя недостаточности” субъекта, его неспособность отказаться от собственной идеи реальности ради истины другого.
Лакан подчеркивал, что никакое предзнание не должно стоять между исследователем и грядущим (l'advenir).
Таким образом, контрперенос в сериале - это не эмоциональная реакция, а эпистемологический барьер. Детектив не может разгадать тайну не из-за нехватки данных, а из-за избытка знания, которое он принес с собой.
И на месте преступления - на самом деле - не нарушение в системе, а трагическая осечка желания.

Времени всегда достаточно
В отличие от традиционной психологии, рассматривающей время как линейную последовательность моментов или внешнюю рамку опыта, лакановский психоанализ постулирует время как характеристику самой структуры субъекта. Этот подход вступает в глубокий резонанс с открытиями современной теоретической физики, в частности с теорией относительности Эйнштейна, где пространство и время перестают быть независимыми абсолютами и объединяются в пластичный континуум.
Современная идея о том, что время является не внешним дополнением к пространству, а его четвертым измерением, находит своё продолжение и у Лакана. В современной физике пространство-время представляет собой единую ткань, которая искривляется под воздействием массы и энергии. В психоанализе аналогичную роль массы играет Реальное - то, что не поддается символизации и вызывает искривление либидинального поля субъекта.
Как представить в геометрии “лишнее” четвёртое измерение? Динамическая проекция. Представьте себе прохождением трехмерного шара через двумерную плоскость. Для двумерного существа (плоскатика) прохождение сферы будет выглядеть как точка, превращающаяся в расширяющуюся, а затем сужающуюся окружность. Это движение во времени позволяет ему увидеть третье измерение, которое недоступно для непосредственного восприятия того, кто рождён в двух измерениях. Точно также мы можем динамически “увидеть” четвёртое измерение используя трёхмерный шар, и, как видите, время здесь выступает как недостающая геометрическая ось.
Субъективная пластичность пространственных координат (далеко или близко) в физике является функцией скорости и системы отсчета наблюдателя. В психоанализе эта пластичность определяется интенсивностью влечения. Для субъекта объект желания может казаться бесконечно далеким не из-за физического расстояния, а из-за внутренней дистанции, создаваемой защитными механизмами.
Например, обсессивный невротик часто замораживает время, создавая бесконечные ритуалы и отсрочки, чтобы не допустить встречи с объектом своего желания, который одновременно является для него источником тревоги. В этом случае время растягивается, становясь пространственным препятствием. Скорость здесь - это быстрота перехода к акту, и именно она определяет, насколько пластичным будет время для субъекта.
Одной из самых ярких идей Лакана является использование грамматической категории Futur Antérieur (Будущее предварительное) для описания времени субъекта. Фраза “Я есть” заменяется формулой “Я буду тем, кем я буду для того, что я есть в настоящий момент”.
Субъект Лакана всегда опаздывает к самому себе. Его идентичность конструируется ретроактивно. То, что произошло в прошлом, обретает смысл только в будущем, когда оно будет означено в речи. Будущее предварительное - это время, которое позволяет нам рассматривать еще не завершенное событие как уже состоявшееся.
В нашей логике времени - всегда достаточно! И если расстояние - функция скорости, то время - функция желания. Проблема возникает тогда, когда желание блокируется.
Например:
Наслаждение (Jouissance) против Времени: Если желание живет во времени и нехватке, то наслаждение стремится к немедленному удовлетворению, к здесь и сейчас, которое фактически уничтожает время.
Сверх-я и кража времени: Сверх-я - это инстанция, которая бомбардирует субъекта требованием Наслаждайся! Это требование не знает отсрочки. Когда человек говорит “у меня нет времени”, он часто выражает невозможность вынести дистанцию между требованием Сверх-я и своим собственным желанием.
Торможение (Inhibition): Фрейд определял торможение как ограничение функций Эго. С точки зрения Лакана, торможение - это когда субъект замирает перед лицом желания Другого. В этом состоянии время останавливается, и субъекту кажется, что его нет. Это не физическая нехватка минут, а психическая неспособность инвестировать время в движение желания.
Хватит с примерами, а то уже времени нет…

Недавние события, как это часто бывает, заставили поработать. Вопрос в определении себя через Другого в нашей аналитической тусовке. И здесь как вопрос - что такое быть аналитиком (часто отодвигаемый и сводящийся к самопровозглашению), так и - что такое аналитическое сообщество. Кажется я понял, почему многие мои знакомые, не чуждые психоанализу, не любят политику: они нет привычки слишком уж ставить под сомнение Другого…
В Семинаре 14 Лакан вводит образ ткани, которая кажется нам имеющей “лицо” (реальность) и “изнанку” (желание).
В норме субъект скользит по поверхности, переходя от повседневных дел к своим фантазмам, не осознавая, что это одна и та же поверхность. Это классическая проблема: может ли осознать житель двухмерной поверхности по какой стороне он ползёт? Ответ очевиден: для того, чтобы эти две области хоть как-то различались, необходимо третье измерение, которое дает Другой. Именно Другой (как инстанция Закона и Означающего) вносит дистанцию, позволяющую нам сказать: это - мои мечты, а вот это уже - объективный мир.
Пока всё кажется супер простым, это даже вроде мало отличается от знакомого многим по Семинару 1.
Настоящая проблема и новизна чуть ниже, когда Лакан вдруг говорит, что всё начинается с того, что сначала нужно начать отличать лицевую и изнаночную стороны в месте Другого.
Т.е., проблема невротика не в том, что у него нет Другого, а в том, что его Другой не выполняет свою функцию разделения.
В неврозе Другой “загрязнен” желанием самого субъекта. Происходит следующее:
Вместо того чтобы быть пустой инстанцией (третьим измерением), Другой сам становится персонажем в реальности.
Субъект начинает искать желание Другого как некий объект в реальности (например, “Чего хочет от меня мать/начальник/аналитик/сообщество?”).
Таким образом, Другой сливается с реальностью. Он перестает быть топологической опорой и сам становится “плотным” препятствием.
Т.е. Другой в неврозе читается двойственно: с одной стороны, он должен быть Гарантом Истины. С другой - невротик подозревает, что у Другого есть свое тайное желание, свое наслаждение.
Это удвоение создает ситуацию, когда субъект не может совершить разрез. Если Другой слит с реальностью, то любая попытка субъекта заявить о своем желании воспринимается как прямое столкновение с Реальностью (отсюда страх, вина и торможение).
Как говорит Лакан, само по себе наличие Другого не гарантирует стабильности. Нужно, чтобы в Другом была зафиксирована Нехватка. Невротик же пытается эту нехватку заткнуть. Сливая Другого с реальностью, он пытается сделать Другого полным. Но парадокс в том, что именно полный, всезнающий и присутствующий Другой - это самый удушающий кошмар. И тогда проблема невроза описывается как коллапс топологической дистанции: вместо того чтобы Другой обеспечивал третье измерение, невротик превращает Другого в вещь этого мира. Реальность и Желание перестают быть двумя сторонами одной ткани, между которыми можно циркулировать. Они превращаются в запутанный узел, где желание субъекта всегда натыкается на (мнимое) желание Другого в реальности.
Если Другой не дыряв (не отделен от реальности), то субъект обречен на бесконечное обслуживание этого Другого, вместо того чтобы следовать своей спирали желания.
Почему это так звучит в вопросе о том, что такое быть аналитиком?
Аналитик - это профессиональный носитель нехватки. Чтобы пациент имел возможность обнаружить “две стороны”, отличить Фантазм от реальности, аналитик должен обеспечить нехватку со своей стороны.
Но, сам аналитик задаётся вопросом кто он такой. И кто тот Другой, который может дать ему ответ? Это его собственный аналитик? Это сообщество? Когда мне начать практиковать, как аналитику, если этот вопрос ещё не разрешён?
На фоне этих сомнений, особенно в начале обучения, хочется совершить рывок к “быть аналитиком” за счёт “уплотнения” Другого. Я стану тем, кем я буду, но уже сейчас. При этом он не подозревает, что тем самым подписывает акт с Другим, плотность которого будет лишь крепнуть с годами. Именно по этой причине в начале своего анализа я был этаким ярым солдатом сообщества.

Читали на картеле СЕМИНАР XX Лакана, конкретно главу IV. Дальше - по сути попытка комментария стр. 51 и 56 (русск. издания, не проверял какие акценты в переводе). И там удивительный замес о том, что при отсутствии сексуальной связи (или отношения, то есть отсутствия возможности сексуальную связь записать математически), есть попытка субъекта с этой невозможностью совладать, отрицая эту невозможность. Словно отрицание отрицания приведёт к положительному утверждению типа “а на самом деле это возможно”. И отрицание отрицания осуществляется через любовь и бытие, типа любовь и/или бытие приходит туда, где есть эта невозможность сексуальной связи.
Так вот, об этом недавно вышел фильм Project Hail Mary (Проект “Конец света”). Там есть все элементы, позволяющие почитать эти страницы.
Главные герои, землянин и житель неведомой планеты, Грейс и Рокки, разделены не просто культурно, а физически: разница давлений, температур и состава атмосферы делает любое прямое прикосновение смертельным. Это идеальное воплощение лакановского тезиса: в их случае отношение в смысле слияния или прямого контакта - это Невозможное (то, что не перестает НЕ записываться - Лакан). Перегородка между ними - это не разделяющее препятствие, которое нужно преодолеть, а условие их существования как Двоих. И это опять же удивительная идея здесь явно показанная: то, что представляется как препятствие - на самом деле условие. И вот именно наличие этой черты позволяет им наконец начать обмениваться знаками.
Изначально каждый из них - это Бытие-Одно (L'Un), замкнутое в задаче выживания своего вида. Грейс “есть” как биолог Земли, Рокки “есть” как инженер Эриды. Это бытие как факт сказанного их цивилизациями. Но, “То, что бытие является Одним... еще не делает его знаком любви”. Знак любви возникнет в тот момент, когда один начнет действовать из нехватки другого.
Миссия Аве Мария начиналась как акт бытия-одного (спасти только себя, свою планету). Но она становится знаком любви именно в тот момент, когда Грейс отказывается от возвращения домой (от своего изначального бытия), чтобы спасти Рокки. Это переход от выживания Одного к жертвенному знаку для Другого: когда Грейс спасает Рокки, рискуя собой, он подает знак другому. Он размыкает свою одно-сть выживания ради того, кто радикально Иной.
Любовь здесь - это именно то, что замещает невозможность физического контакта. Поскольку они не могут быть одним плотски, им приходится быть через знаки.
Грейс и Рокки не просто говорят, они составляют базу данных, таблицу соответствий. Это письмо создает Рокки как субъекта для Грейса. До этой записи Рокки был лишь объектом в Реальном (паукообразным существом). Письмо наделяет его человеческим (субъективным) бытием.
Уже в самом конце фильма Рокки строит для Грейса искусственную Землю внутри своего корабля. Это важнейший момент. В среде эридианцев Грейс - это невозможное. Чтобы он был, Рокки должен записать параметры его бытия в металле и технологиях.
Эта герметичная кабина - и есть письмо Рокки. Он берет формулы потребностей Грейса (давление, кислород, еда) и переводит их в физическую реальность.
Для Лакана это и есть высшая функция матэмы: когда письмо фиксирует место для субъекта там, где Реальное (атмосфера Эриды) этого субъекта исключает.
В конце концов, Грейс живет на Эриде в пузыре, созданном Рокки. Его бытие там - это чистый факт сказанного и факт записанного его другом. Грейс существует на Эриде только потому, что Рокки любит его буквами (формулами жизнеобеспечения).
Здесь мы видим полное торжество тезиса: бытие - это не то, что есть само по себе, а то, что произведено как эффект отношений с Другим.
Это история о том, как два существа, между которыми нет ничего общего, строят бытие друг друга на фундаменте пустоты и невозможного. Они доказывают: чтобы быть, не нужно сливаться в одно; нужно создать для Другого запись его существования там, где ему нет места.
Это именно то, чем занимается психоаналитик: он создает в своем кабинете (в своем письме) место для бытия субъекта, которое во внешнем мире (в Реальном социального дискурса) часто оказывается невозможным.

Ленин - трагедия живого

А сегодня день рождения Ленина! Со школьных времён о нём не писал…
Трагическая история Ульянова - не просто биографический нарратив политического лидера, это онтологический эксперимент по трансформации живой человеческой субъектности в абстрактную категорию. Феномен, выраженный в лозунге Ленин живее всех живых, в лакановской интерпретации обнаруживает свою подлинную, парадоксальную природу. Эта декларируемая вечная жизнь является скорее свидетельством присутствия самого мертвого элемента человеческой культуры - чистого означающего. Слово есть смерть вещи, и в случае Ленина мы наблюдаем, как эта максима была реализована с государственной монументальностью.
Процесс фабрикации означающего из живого человека предполагает акт символической мортификации. Когда человек входит в язык, его реальное присутствие заменяется символическим представительством. В случае Ленина этот процесс приобрел масштабы цивилизационного строительства, где биологическая жизнь Ульянова была последовательно вытеснена функцией “Ленина”. Эта трансформация превратила вождя в Господствующее означающее, которое призвано было структурировать всю реальность советского субъекта. Однако, согласно Лакану, вхождение в символическое никогда не бывает полным, всегда остается остаток (objet а), который не поддается символизации и вызывает тревогу. В советской системе этот остаток был физически локализован в Мавзолее - мумифицированное тело стало якорем, удерживающим пустое означающее от окончательного улета в чистую абстракцию.
Трагедия здесь в радикальном отчуждении. Его вечность - это вечность знака, который не может умереть, потому что он никогда и не был по-настоящему живым в рамках той системы, которая его эксплуатировала. Ленин всегда с тобой - это не религиозный мистицизм, а признание вездесущности символической структуры, с Именем Вождя в центре.
Мистификация Сергея Курехина и Сергея Шолохова, вышедшая в эфир ленинградского телевидения в 1991, стала уникальным экспериментом, доказавшим статус Ленина как пустого означающего. Используя псевдонаучный метод, Курехин доказывал, что Ленин превратился в гриб и одновременно в радиоволну. Прикол в том, что в это поверили массы, и даже некоторые матёрые коммунисты.
С точки зрения Лакана, если означающее становится пустым, а это и стало происходить к началу 90-х, оно теряет свою точку пристежки к означаемому и начинает допускать любое, даже самое абсурдное наполнение. “Ленин” перестал быть гарантом смысла и стал местом в структуре, которое можно заполнить чем угодно.
Цивилизационная трагедия, связанная с фигурой Ленина, заключается в том, что на пустом означающем была возведена вся архитектура советского общества. Когда господствующее означающее подвергается инфляции и теряет свою способность связывать смыслы, оно начинает присутствовать как ничто.
Современное российское общество сталкивается с аналогичной трагедией. Пытаясь выстроить новую государственность на навязываемых главенствующих означающих (таких как традиционные ценности, суверенитет, особый путь), власть совершает ту же ошибку - она предлагает форму, чье бытие ничем не гарантировано. Трагедия здесь в том, что за пределами этих знаков власть не может предложить ничего субстантивного. Общество вновь оказывается заложником цивилизации означающих легко превращающихся в ничто.
Трагедия живого человека Ульянова в том, что он стал жертвой символической смерти задолго до физической. В лакановских терминах мортификация - это цена, которую субъект платит за вход в язык. Однако для Ленина эта цена была возведена в абсолют. Осталось лишь имя, полностью стерев его как субъекта желания. Это привело к тому, что советский проект стал проектом монументальной тишины - системы, где голос живого человека подавлялся голосом мертвого означающего. Предлагать означающие вместо смыслов - значит обрекать цивилизацию на вечное повторение одного и того же травматического опыта, где живее всех живых оказывается лишь пустота в центре Мавзолея.
Это трагедия любого общества (почему бы и не психоаналитического), приписывающего мертвечине жизнь.

О нормотипичном Старке

Информационный повод: Игра престолов подверглась жёсткой цензуре в России - из-за нового закона о традиционных ценностях на стримингах вырезают до 15% хронометража, включая ключевые сцены. Например: линию Серсеи и Джейме почти полностью убрали из-за инцеста. Исчезли все интимные сцены, включая важные эпизоды первого сезона. Из-за этого сцена с Браном выглядит нелогично: он просто лезет на башню и падает без объяснения причин.
Я поинтересовался масштабом катастрофы: объем вырезанного контента составляет около 3 часов 45 минут, что сопоставимо с четырьмя полноценными эпизодами.
В первом сезоне Игры престолов сцена, где Бран Старк становится свидетелем инцеста и впоследствии сбрасывается с башни, является фундаментальным событием-причиной. В цензурированной версии Бран просто лезет на башню и падает без какой-либо видимой мотивации. Это превращает осмысленный акт в абсурдное происшествие. Это как переход из регистра Символического (где поступок вписан в цепь означающих и мотивов) в регистр Реального (где происходит чистое, немотивированное столкновение с травмой). Цензор, пытаясь защитить зрителя от аморального, на самом деле подвергает его более жестокому воздействию - столкновению с бессмысленным Реальным, лишенным символической оболочки.
Вчера был разбор пациента в клинике, и прозвучал термин “Нормотипичный”. Нормотипичный субъект - это идеал цензуры. Однако, как показывает опыт клиники, такой субъект оказывается абсолютно бессмысленным: его невозможно мыслить клинически, поскольку он помещен на сторону нормы, но и в “нормальном” мире он демонстрирует свою несостоятельность.
Здесь попытка цензоров превратить историю Вестероса в повествование о норме. Я позволю себе утверждение, что норма не имеет сюжета, т.е. сюжет всегда рождается из нехватки, из нарушения равновесия, из того, что Фрейд называл влечением. Нормотипичность - это состояние энтропии, где ничего не происходит, потому что все импульсы заранее подавлены или приведены к общему знаменателю.
Более ста лет назад Фрейд в работе Недовольство культурой сформулировал тезис о том, что цивилизация неизбежно строится на подавлении влечений. Это подавление порождает культурную фрустрацию, которая является ценой за безопасность и стабильность в обществе. Однако Фрейд никогда не призывал к полному стиранию этих влечений из поля культуры. Напротив, культура - это пространство, где эти влечения находят свое символическое выражение через искусство, мифы и религию.
Цензура идёт дальше фрейдовского подавления. Она не просто запрещает действие, но пытается стереть само означающее этого действия из бессознательного.
Эта попытка сделать мир понятным и предсказуемым через удаление сексуального. Но, человеческая история обретает смысл только в сопоставлении с тем, что выходит за ее пределы, с актом трансгрессии.
Вырезанные сцены становятся объектом поиска зрителей на пиратских ресурсах, что усиливает их либидинальную значимость. Сцены, которые были вписаны в сложную ткань сюжета, после цензуры превращаются в фетишизированные объекты, существующие отдельно от повествования.
Лакан радикализировал понимание Сверх-Я, определив его как императив: Наслаждайся! Цензор получает удовольствие не от просмотра сцен, а от самого акта их вырезания. Это перверсивная позиция, в которой цензор превращает себя в инструмент наслаждения Большого Другого (Государства, Традиции), жертвуя при этом смыслом и целостностью художественного произведения.
Это ведет к глубокому отчуждению и невозможности историзации собственного опыта. Если культура не предоставляет субъекту образов трансгрессии, через которые он мог бы осмыслить собственные темные импульсы, эти импульсы остаются в Реальном, угрожая прорваться в виде неконтролируемого насилия или психоза.
Без трансгрессии закон становится мертвой буквой, а жизнь - бессмысленным существованием нормотипического субъекта.
Здесь метафора краха самой идеи нормального человека. Как и Бран Старк, падающий с башни без видимой причины, такой человек оказывается лишен связи со своим прошлым, со своими желаниями и со смыслом своих поступков.

Почему психоанализ может лечить?

“Этюды об истерии” Фрейда - настоящий кладезь! Очень благодарен коллегам за опыт совместного чтения, и делюсь очередной находкой.
Случай Люси Р., один из самых маленьких - это когда за кажущейся простотой скрывается сложнейшее хитросплетение несущих конструкций, как в готической архитектуре.
Итак, вдруг мы читаем фразу: “Таким образом, расщепление сознания в случае благоприобретенной истерии является желанным, намеренным, зачастую его, по меньшей мере, предваряет произвольный акт”. Чуть уточню контекст: здесь Фрейд рассуждает об истоках истерии, о появлении истерического симптома, и вот вдруг он в точку возникновения истерии помещает “акт”!
Всего одна фраза, но здесь мы сталкиваемся с критически важным моментом становления психоаналитической теории. Заострим внимание на слове “акт”, слове, которое так в ходу у Лаканистов, но, напомню, здесь мы в 1895!
Русский перевод “произвольный акт” предельно точен. Чтобы прояснить статус этого акта в данном контексте, необходимо рассмотреть три уровня.
1. Полемика Фрейда с Жане (Уровень клиники и истории).
В 1890-е годы господствующей теорией истерии во французской школе была концепция Пьера Жане. Жане считал, что расщепление сознания при истерии происходит из-за врожденной психологической слабости - неспособности психического аппарата синтезировать ментальные элементы. Употребляя выражение произвольный, волевой акт, Фрейд совершает радикальный разрыв с Жане. Фрейд постулирует, что расщепление сознания - это не пассивный дефект, не дегенеративная слабость, а активная защита. Я сталкивается с невыносимым представлением и совершает целенаправленное, волевое усилие (тот самый акт), чтобы отбросить его. Субъект не просто претерпевает симптом, он намеренно отворачивается от знания, которое не может вынести.
2. Акт Я и Выбор невроза.
Этот willkürlicher Akt - это еще не тот бессознательный субъект, которого мы знаем по поздним текстам. В координатах Этюдов об истерии это акт инстанции Я. Именно Я выносит суждение о несовместимости и принимает решение отказать представлению в доступе к сознанию. Вместе с тем, именно здесь закладывается фундамент для концепта, который позже будет артикулирован у Лакана как выбор невроза. Истерия не детерминирована чистой биологией или внешней травмой, она всегда опосредована первичным согласием субъекта, его “актом нравственной трусости”, о котором мы ещё поговорим. Это волевое решение не знать.
3. Различение понятий акта.
Важно не допустить ретроспективного наложения поздних концептов на фрейдовский.
Фрейдовский произвольный акт (1895) - это действие, исходящее от Я, направленное на защиту и поддержание гомеостаза. Это акт, который порождает симптом (вытеснение/конверсию).
Лакановский Acte (например, в Семинаре XV) - это принципиально иная категория. Этот психоаналитический акт (или субъективный акт) не исходит от Я. Он пробивает брешь в означающей цепи, меняет позицию субъекта по отношению к объекту a и осуществляется без гарантий со стороны Другого.
Можно ещё упомянуть отреагирование вовне (passage à l'acte / acting out), с которым также не следует путать волевой акт вытеснения, о котором пишет Фрейд (хотя всякий раз одно и то же слово!)
Фрейдовское указание на произвольный акт ценно тем, что оно вводит измерение ответственности в самое сердце симптомообразования. Симптом артикулирован не просто как сбой машины, но как результат субъективного решения, пусть это решение и было принято на пороге бессознательного и привело к расколу (расщеплению) аппарата. Именно потому, что в начале симптома лежал акт, психоаналитическое лечение в принципе возможно: аналитик обращается к субъекту, предполагая, что там, где был акт вытеснения, возможна символизация. То есть, ни больше ни меньше, здесь ответ на вопрос: а почему вообще психоанализ может лечить?! Если в начале было решение, акт, значит он может быть подвергнут вопросу и даже отозван.