Информационный повод:
Бюджетники-медики обязаны до итоговой аттестации заключать договор о целевом обучении в ординатуре, соответствующий закон подписал Путин.

Россиян хотят сажать за тунеядство. В рамках проекта за уклонение от трудовой деятельности предусматриваются исправительные работы сроком до одного года либо аналогичный срок лишения свободы.

Возвращаемся ли мы в эпоху несвободного социалистического труда?
Думая об этом, я решил порассуждать об особом эротизме, содержащемся в картинах соцреализма.

Канон соцреализма требовал изображения «здорового», «асексуального» тела. «Новый советский человек» должен был быть представлен как функциональный инструмент для двух коллективных задач: производства (труд) и защиты (война). Сексуальность была вытеснена в сферу «буржуазного» индивидуализма, декаданса и «мещанства». Тело должно было быть гигиеничным, атлетичным и, по сути, бесполым - лишенным частной жизни и полностью принадлежащим коллективу.
Однако, художественная практика эпохи демонстрирует обратное. Именно в работах таких столпов соцреализма, как например Дейнека и Самохвалов, искусствоведы и критики фиксируют явный «скрытый эротизм».
Противоречие между каноном (требование асексуальности) и практикой (явная эротизация) - не провал идеологии, а часть ее работы.
Здесь возникает double bind: идеология говорит зрителю «Будь асексуальным, думай о коллективном», но показывает ему гипервитальное, заряженное тело. Зрителю предписывается восхищаться этим телом, но ему запрещено его желать.
Этот запрет, наложенный на желание, которое уже было спровоцировано самим изображением, не гасит желание, а усиливает его, переводя в регистр подавленного напряжения. Так восхищение становится лихорадочным, избыточным и нервным. Это и есть симптом - точка, где идеология выдает свое внутреннее противоречие.
Жесткие законы, такие как указ 1940 года, приравнивавший опоздание на работу на 20 минут к «прогулу» и каравшийся тюремным заключением, превращали фабрики и заводы в подобие военных подразделений. Так идеология столкнулась с неразрешимой задачей: она должна была изобразить энтузиазм там, где царило принуждение, свободу там - где действовал террор. Этот разрыв между «радостным трудом» и «работой под угрозой наказания» был слишком велик, чтобы его можно было скрыть пропагандой.
Если социальный аспект труда является ложью, то единственное, что можно показать «правдиво» и при этом монументально - тело рабочего.
Тело на картине соцреализма вынуждено быть сверх-сильным, сверх-витальным и сверх-напряженным, потому что оно несет энергию труда плюс всю вытесненную психическую энергию несвободы. Эта избыточная, лихорадочная, почти судорожная витальность, которую мы видим в телах у Дейнеки и Самохвалова, и есть то, что считывается как эротическое напряжение.
Эротическое притяжение к этому образу - это ауто-эротизм коллективного тела, выживающего под садистским давлением власти.
Несвободный труд производит особого рода кастрацию, устанавливая проблематичные отношения со своей идентичностью: не как к чему-то данному от природы, или достигнутому исходя из желания, а как к вынужденному и навязанному. Это как отношения ребёнка со «скупым отцом», который недодает ему то, что требуется, и прежде всего - «психическую идентичность».
Отсюда этот акт (героический труд) по своей структуре является мазохистским. Субъект находит либидинальное удовлетворение не в свободной самореализации, а в экстатическом подчинении садистской воле Отца-Власти, в растворении себя в коллективном проекте.
Эротизм, который мы видим в соцреализме - свидетельство этого мазохистского экстаза. Это не «радость свободного труда». Это либидинальное удовольствие от полного подчинения и растворения в Власти, которое маскируется под радость труда.
Это мазохистское «благоговение» перед садистской волей «скупого Отца»-Власти. Это удовольствие от подчинения, выраженное через избыточный, агонистический труд. Эротическое тело соцреализма — это тело, пойманное в идеологическую ловушку, которое вынуждено изображать экстаз, чтобы скрыть от самого себя свою агонию.

Традиционно о последнем Дуде

Как всегда, мне интересна здесь в первую очередь клиническая составляющая беседы. И её мы можем найти как раз в тех местах, где Дудь изменяет себе как журналисту, проще говоря - работает плохо, и где он, напротив, возвращается к своему ремеслу. А работает он плохо тогда, когда забывает что он журналист, который по идее лишь задаёт вопросы, позволяет собеседнику оставаться собой и лишь раскрывает его в беседе.
То есть, оказывается, и у журналиста можно усмотреть подобие того, что в психоанализе называется контрпереносом: имея дело с речью, подобно психоаналитику, журналист сталкивается с иной позицией, иной этикой, иным видением мира, наконец. И это не может не поставить под вопрос всё то, на чём зиждется твой собственный мир. И тогда возникает, для кого-то непреодолимый, соблазн начать спорить, убеждать, то есть восстанавливать на самом деле статус кво твоих собственных, пошатнувшихся благодаря речи другого, убеждений. И в таком ключе, к сожалению, протекает значительная часть интервью. Это самая неинтересная часть.
Но, интересно, например, место, вполне свободное от задевающих интервьюера тем, когда герой начинает рассказывать о своём взгляде на воспитание, и, соответственно (что одно и то же), о своём детстве, отношениях с отцом, воспитании опять же...
И тут два урока, полезных для любого психоаналитика. Во-первых, мир, в котором живёт человек - это не данность, не продукт восприятия, не пара "перцепция-аппепцепция", но то, что ему удалось построить. Это одно из главных открытий психоанализа. Аргумент типа: "тебя там не было, ты лучше съездий и посмотри" здесь не работает. В индивидуальном мифе каждого невротика, населяющего эту планету, его судьба в основном складывалась под воздействием внешних сил. Но, психоанализ как раз показывает, что этот мир, который всегда индивидуален (и в этом смысле у каждого этот мир свой), этот мир был выстроен самим рассказчиком. И аналитик (не пытаясь переубеждать или спорить, основываясь на собственном взгляде на вещи) позволяет с этим миром, в котором живёт пациент, познакомиться.
И лишь дальше возможен вопрос: ок, а насколько этот мир совместим с жизнью? Внимание, не для тебя, слушателя, а для рассказчика, то есть того, кто этот мир построил. То есть уместен вопрос: ну и как тебе там? И только если вдруг оказывается, что мирок-то так себе, и сляпан хреново, только тогда, быть может, стоит уже его, этот мир, поставить под вопрос.
Это был первый пункт. Вот второй: история самого субъекта, миф его становления, рождения как героя - это одновременно история и того, как строился, рождался его мир.
И вот тут самая интересная часть интервью. Мы можем видеть, как мир, с которым безуспешно пытается спорить Дудь, обладает непререкаемой логикой, и эта логика чужда, непонятна слушателю, она словно из другой планеты. Вы можете услышать, как политические, социальные, моральные и религиозные взгляды, являющиеся оправданием и базой мира гостя, органически происходят сначала из истории бьющего отца, затем иной его инкарнации в криминальном мире, пока не получают своё современное воплощение в "старших" и в портрете на футболке. Короче клиницистам, для самообразования, стоит посмотреть.

Мы с коллегами читаем “Этюды об истерии” Фрейда-Брейера, и уже в самом начале я наткнулся на фразу, которая так меня поразила, что я полез в немецкий оригинал, не смотря на свой более чем зачаточный уровень немецкого.
Итак, мы фокусируем наш интерес на фразе из первой части, второй подглавы «О психическом механизме истерических феноменов», которая в русском переводе звучит так: «однако язык служит для человека суррогатом поступка, и с его помощью можно почти также отреагировать аффект».
Здесь в одной фразе есть поступок, и есть язык. Они соединены грамматической конструкцией, и напрашивается вопрос: значит ли это что вместо этой конструкции может стоять математический знак: <, > или ≈? Типа: поступок ≈ язык.
Немецкий оригинал действительно использует фразу, означающую «почти так же» или «почти столь же эффективно» (nahezu ebenso).
Эта цитата содержится в первой части «Этюдов по истерии», которая была написана Йозефом Брейером и Зигмундом Фрейдом и впервые опубликована в виде «Предварительного сообщения» ещё в 1893 году.
Этот отрывок появляется на ранних этапах обсуждения принципов катарсиса, сразу после установления необходимости реакции (Abreagieren) для избавления от истерических симптомов. Он устанавливает прямую связь между физическим действием (в тексте это месть) как идеальным отреагированием и вербальным выражением как его заменителем. (“...реакция пострадавшего на травму имеет катартическое воздействие лишь в том случае, если она является реакцией адекватной, подобно мести.” За этой фразой - наш отрывок)
Die Tat, или поступок, в этом контексте служит эталоном эффективности. Оно означает окончательную, немедленную и, как правило, физическую реакцию, которая полностью метаболизирует энергию травмы.
Язык недвусмысленно определяется как Surrogat (заменитель). Использование этого термина гарантирует, что теоретическое превосходство прямого действия (Die Tat) остается неоспоримым.
Это также отсылает к термину Abreagieren (отреагирование), что соответствует класстческой нейрофизиологической модели XIX века, лежащей в основе теории. Здесь патология возникает из-за как бы застрявшего аффекта, который не был адекватно разряжен.
Поскольку язык не может физически рассеивать энергию тем же способом, что и физическое действие, пришлось количественно оценить разницу, что привело к формулировке «почти равно». Таким образом, nahezu обозначает интеллектуальное пограничное пространство, где нейронаучный подход конца XIX века сталкивается с зарождающейся символической силой языка, поднимая вопрос о том, что именно является средством изменения, если оно не является чисто физическим.
Сравнение идеальной реакции с Rache (местью) является мощным ходом. Месть - чистейшая форма энергетической и социальной разрядки, которую язык, как суррогат, с трудом может воспроизвести. Брейер и Фрейд, таким образом, укореняют успех катарсиса в высокодраматической, почти архаической модели эмоциональной справедливости мести. Разговорное лечение должно конкурировать с этим первобытным стандартом, который один только способен вызвать искомый катарсис. Это остаётся по сей день: этический выбор между кажущейся эффективностью действия и несомненным суррогатом языка.
Если бы авторы утверждали полную эффективность метода, то не было бы научной необходимости в разработке «Толкования сновидений» или полной теории неврозов, поскольку простая катартическая техника была бы достаточной. Вся последующая теоретическая надстройка психоанализа строится именно на объяснении того провала, который уже был имплицитно признан в слове nahezu.
Слово nahezu не является просто стилистическим приемом, оно служит эмпирическим указателем на неудачу модели и, следовательно, является двигателем всего последующего теоретического развития.

Информационный повод: Роскомнадзор подтвердил блокировку Roblox в России - об этом сообщают в СМИ со ссылкой на ведомство.
В качестве причин назвали пропаганду и оправдание экстремистской и террористической деятельности, призывы к совершению противоправных действий насильственного характера и пропаганде сами-знаете-чего со звёздочкой.

Мы на семинаре обсуждали вопрос о реальности. Говорили о Фрейде, но есть ещё один автор, который много писал об этом - Винникотт, и он же ввёл такое понятие как “переходное пространство” (между фантазией и реальностью), а ещё, я помню, он назвал это пространство “зоной отдыха”...
Винникотт настаивал на модели, где помимо реальности и фантазии есть и третья сторона жизни - промежуточная зона опыта. Эта третья область - переходное пространство, представляет собой не просто место, но функциональное состояние.
Психоаналитическое понимание слова “отдых” проистекает из снятия напряжения, присущего процессу тестирования реальности. Основной парадокс переходного пространства заключается в том, что субъект не должен разрешать дилемму: Я создал этот объект или нашел его удобно лежащим? Именно эта приостановка необходимости мучительного определения, что есть Я, а что не-Я, и составляет первичный психический отдых. А ещё это пространство обеспечивает возможность творчества, но оно не может навсегда заместить или вытеснить внешний мир.
Винникотт считал, что игра, которая и происходит в этой промежуточной зоне, является критически важной для содействия интеграции личности. Младенческий опыт в этом пространстве - это первое обладание ребенком внешним, но чрезвычайно значимым для него предметом (часто мягкой игрушкой), который помогает в процессе эмоционального отделения от матери. Он позволяет младенцу снизить тревогу сепарации, отыграть фантазию о всемогуществе и реализовать агрессию в отношении матери. Лакан, однако, вносит здесь коррекцию, утверждая что Винникоттовское пространство уже может быть структурировано Символическим, а не являться чистым творческим жестом, предшествующим ему.
Для Винникотта игра - предоставляет промежуточную область, где деструктивные импульсы могут быть обработаны и символически реализованы без реальных последствий.
Как противоположность символической работе игры мы можем упомянуть лакановское “passage à l'acte” (PaA) - переход к действию. Оно представляет собой полный провал символизации и сдерживания. PaA определяется как внезапный “переход” от фантазийного акта к реальному, не опосредованному, часто криминальному или асоциальному действию. Лакан подчеркивал, что PaA является “ответом, а не вопросом” - я это совершил - и всё. PaA не опосредован воображением и, по сути, представляет собой выход из Символической сцены и прорыв в Реальное.
Пример - преступление Марка Чепмена, убившего Джона Леннона. Его акт рассматривается как PaA, необходимость убить саму Вещь (Das Ding), которая поглотила его, чтобы освободиться от ужаса и внутреннего напряжения. Это не символическое проигрывание, а стремление избавиться от невыносимого через немедленное действие.
Функциональное различие между Винникоттовской игрой и Лакановским passage à l'acte определяет ответ на вопрос даже о профилактической роли цифровых игр. Игра является актом посредничества и связывания, который удерживает например агрессивный импульс в области Воображаемого и Символического. PaA, напротив, является актом разрыва и эвакуации из Символического Порядка в Реальное.
Виртуальная среда видеоигр предлагает безопасное пространство, где может развиваться Я. Это особенно значимо для индивидов, сталкивающихся с социальным давлением или маргинализацией (например, квир, трансгендерные и прочие так называемые гендерно-неконформные пациенты). В этих виртуальных средах они могут играть и экспериментировать с идентичностью в безопасности, не подвергаясь критическому натиску Множества-Других. Эта функция и позволяет говорить о “зоне отдыха”: предоставление защищенного пространства, где потенциальное может быть реализовано без немедленного осуждения или разрушительного вмешательства внешней реальности.

Информационный повод:
Во время встречи с Путиным, Вячеслав Володин заявил, что в одной из стран Евросоюза назначили министра в виде искусственного интеллекта, и сейчас к нему «есть претензии, потому что он проворовался». Этот фрагмент затем был опубликован и в его телеграм-канале с подписью о «проворовавшемся» ИИ-министре в Евросоюзе.
Откуда взялась история?
Речь шла об албанском ИИ-«министре» по имени Диелла, о котором ранее писали как о первом в мире «цифровом министре». Сатирический хорватский сайт Newsbar опубликовал выдуманную новость, что Диеллу якобы обвинили в получении взятки в 14 биткоинов за «оптимизацию» тендера, и именно этот материал разошёлся по рунету как будто реальный.
Российские и русскоязычные комментаторы прямо указывают, что хорватский Newsbar является юмористическим сайтом и по сути аналогом российского ИА «Панорама».

Это прекрасный пример для того, чтобы разобраться чем отличается правда от истины у Лакана. Например, у него неправда может высказывать истину.
Правда (L'Exactitude / Достоверность) - это сфера, которая касается фактического соответствия между высказыванием и реальностью (как мы её себе представляем). Это факты, данные, хронология, точные формулировки, логика... Всё то, что можно проверить, измерить, доказать или опровергнуть. Это сфера Дискурса Господина или Университетского Дискурса (в лакановских терминах).
Истина (La Vérité) - это сфера, которая относится к субъекту и его Желанию. Она не зависит от фактов, но открывает то, что является подлинным для этого конкретного человека, часто помимо его воли и знания. Это всегда частичная и полу-сказанная (mi-dire) истина.
Это - бессознательная истина субъекта. Это то, что прорывается в высказывании, даже если само высказывание фактически неверно. Это истина, которая всегда находится по ту сторону того, что может быть полностью высказано в Языке, поэтому она всегда «наполовину сказана» (mi-dire de la vérité). Она проявляется в оговорках, снах, симптомах, фантазмах - во всём, что Лакан называет «Образования Бессознательного».
Лакан, как психоаналитик, ищет не правду (не пытается доказать пациенту, что он не прав), а Истину (то, что субъективно конституирует пациента). Задача анализа — помочь субъекту высказать эту Истину, даже если это происходит через «неправду» или «фантазию».
И здесь очень забавно, что истина (la vérité) читается в фактической лжи, в рамках дискурса господина (или даже К господину - скажем так, юмора для). "Правда - это то, что хочешь ты, и таково моё желание, этому твоему хотению соответствовать, даже если реальность и против".

Недавно стал невольным участником, ну, не то что политических событий, но... да что там говорить, конечно политических, но касающихся более скромной группы, чем та, которую мы привыкли подразумевать, произнося слово "политика". И, начав применять к этой группе знакомые мерила, типа "авторитаризм" или "секта", я, борясь с таким видением вещей, невольно начал искать у своих оппонентов чувство вины в связи с происходящим. Почему? Как связано чувство вины с массовой психологией, и конкретно с авторитаризмом?
Захваченный этими размышлениями я встретился с выступлением Ерофеева, отрывок которого приведу ниже:
«Моя бабушка, Анастасия Никандровна, была розовощекой красавицей. Но и красавицам, бывает, случается разбивать чашки. Голубая чашка выскочила у нее из рук, упала на кухонный пол и разбилась, разлетелась на осколки, и только отломанная ручка лежала в стороне в своей бесцельной целостности. Моя бабушка никогда не говорила: "Я разбила чашку". Она именно так и говорила: "Чашка разбилась". Как будто чашка могла разбиться сама по себе. Она, конечно, могла разбиться случайно, так, собственно, оно и было. Я представляю себе бабушку, которая в отчаянии, в каком-то порыве ярости (у нее был крутой характер) нарочно бы разбила чашку. Но я не представляю ее решившей повиниться: я разбила чашку.
В этой разбитой чашке концентрируется понятие русской вины и категорический отказ от ее признания.»
В этом маленьком тексте содержится на самом деле идея, которой интересно дополнить фрейдовскую статью о Массовой психологии, где эта тема (тема вины) звучит, скажем так, не явно.
Отправная идея Фрейда об объединении масс - это идентификация и Идеализация Вождя (Лидера).
Так Вождь занимает место Идеала Я (Ich-Ideal) для каждого индивида в группе.
Далее члены группы идентифицируются друг с другом, потому что у них один и тот же объект либидо (Вождь). «Я» каждого члена группы имеет того же Вождя вместо своего Идеала Я. Это основа послушания и сплочённости. Тоталитарный режим использует этот механизм для обеспечения безусловной лояльности и устранения индивидуальной критичности.
Далее, когда Идеал Я проецируется на Вождя, индивидуальное Сверх-Я или критическая инстанция, по сути, отключается. Индивидуальный моральный компас замещается волей Вождя. Человек в массе испытывает ощущение "снятия ограничений" (как в гипнозе): его поступки, совершённые в интересах группы/Вождя, перестают вызывать индивидуальное чувство вины.
Хотя Фрейд напрямую не делает вину главной темой этой работы, она имплицитно присутствует через механизм Сверх-Я: избавление от индивидуальной вины. При переносе Идеала Я на Вождя, групповое действие, даже аморальное, не активирует индивидуальное Сверх-Я и, следовательно, индивидуальное чувство вины.
Это даёт возможность развиться коллективной паранойи и идее врага: чувство вины (или угрозы) может быть проективно вынесено на внешнего врага или козла отпущения. Не мы плохие, а они. Защита от этого "внешнего зла" объединяет и оправдывает любое действие внутри группы.

Нет ничего более пустого чем предпраздничные дни... С какого-то момента звучит вот это "давай уже после праздников", но оно скорее уже отражает общий вайб опустошения и обесценивания, когда да, уже поздно, но ещё и рано, а вот потом нечто наступит. Можно подумать, что само время начинает вести себя довольно странно: оно словно теряет свою плотность и наполненность, уступая место тому, что должно наступить. Ты вроде взбудоражен, если не сказать возбуждён, царит эта беззаботность сочетания обесценивания настоящего момента со странной отвагой "была не была", традиционно превращающей сентябрь в самый плодовитый на младенцев месяц ...
Потом - потом наступает это посленовогоднее похмелье, когда вдруг оказывается, что то, чего ты ждал, неожиданно превратилось в до боли знакому рутину, и почему-то как-то остро накрывает чувство то ли потери, то ли обмана, но по любому - неоправданного ожидания... И помимо той потери, суть которой тебе не удаётся уловить, вдруг оказывается, что подозрительно много времени ты потерял в ожидании ТОГО, так и не наступившего.
Как это связано с психоанализом? А описано да факто состояние, которое делает сам анализ невозможным.
Вспоминаю фрейдовские размышления о динамике депрессии и мании. Там ключевой вопрос, в сравнении этих состояний - отсутствие или присутствие нехватки. Анализ возможен только там, где есть «субъект расщепленный» и соответственно признание нехватки. В мании субъект чувствует себя «полным», самодостаточным и всемогущим. Это всегда отвержение интерпретации: любое слово аналитика либо игнорируется, либо ассимилируется маниакальным порывом. Перенос не может установиться как «предположение о знании», так как этот субъект «уже всё знает» и ни в чем не нуждается.
Скольжение означающих: В лакановской уже перспективе мания - это процесс, где означающие сцепляются друг с другом без отсылки к означаемому, что делает невозможным фиксацию смысла, необходимую для аналитической работы.
И в итоге - в мании аналитик не может стать «адресатом», так как адресата не существует.
И центральный элемент этой истории - торжество над нехваткой. Как это? А например, это своего рода обещание: вот наступит новый год, вот я перееду, а вот уволюсь, а вот разведусь, а вот наоборот съедусь с этим идеальным... То есть все нехватки бытия как бы затмеваются обещанием, воображаемым объектом.
В депрессии же наоборот, нехватка - центральный элемент. И хоть Лакан в «Телевидении» и называет провокационно депрессию «моральной ошибкой» или «отказом от желания», но при этом отмечает, что депрессивный субъект находится в некоем контакте с «чердаком» реального. В депрессии есть тяжесть бытия, которая, в отличие от маниакальной левитации, позволяет аналитику искать точку опоры.

Мы с коллегами сейчас с огромным интересом читаем "Этюды по истерии" - текст Бреера/Фрейда, в котором, как в детективном романе, рассказывается история, произошедшая в 1880-х, о том, как собственно психоанализ был изобретён.
И тут важно понять жанр и детали. Когда я так говорю: "был изобретён", это заставляет думать о классическом учёном, который в своей лаборатории ищет лекарство, или изобретает инструмент, который наилучшим образом подойдёт для лечения того, с чем он столкнулся. Но не тут-то было! Да, вроде исходная канва именно такая: замечательный гениальный учёный Бреер, всеми силами пытается вылечить несчастную Анну О., страдающую от истерии, от этой чёртовой болезни, над которой ломают безуспешно голову многие врачи эпохи. И он, Фрейд, достаточно умён и неортодоксален, чтобы, как ему кажется, применить новый метод или инструмент. И текст вроде и посвящён оттачиванию этого инструмента. Но!
Жанр резко меняется. Тот, кто был вне пространства эксперимента, кого отделял от операционного поля, я не знаю, белый халат, гигиенические осторожности и хирургический инструмент, вдруг оказывается сам частью изучаемого процесса. Это, я не знаю, как экзорцист, который предпринимает ритуальные действа над одержимой дьяволом, вдруг обнаруживает, что дьявол уже давно запустил щупальцы в его душу!
И в этой точке, в тот момент, когда дьявол захватил их обоих - здесь-то психоанализ и изобретается!
Это уже не инструмент в хирургическом, или ином операционном смысле этого слова, это не врач-гений, который выведет вас из тьмы болезни, а это приключение, в котором участвуют двое, отчасти в равной степени (я не сказал на равных!).
Это и есть изобретение - именно изобретение, а не открытие, как вам рассказывают в университете - бессознательного.
Ключевой точкой здесь будет то, что Фрейд назовёт травмой - где-то здесь, в этом почти мифическом событии жизни что-то произошло, что дало начало дьявольским злодеяниям или анамнезу болезни.
И вот как удивительно говорит о травме Шарль Мельман: "то, что иллюстрирует для нас травма в том виде, в каком она рассказана, - это некий учредительный акт, насильственный акт, который в некотором роде был навязан некоему неизвестному, чтобы сделать из него субъекта; акт, одновременно открывающий и его место, и его одиночество как субъекта; акт, который дал ему родиться, вывел его на свет. Мы, не колеблясь, скажем: если и существует травма рождения - подобная той, что была столь дорога Отто Ранку, - то это именно она." (Кто не знает, скажу что Отто Ранк будет говорить о рождении как о первой травме.)
Как вы видите, автор переворачивает кажущуюся незыблемой логику: травма из патоса, из творящего зло, превращается в почти в акт рождения (во что-то божественное, простите за продолжение заигрывания с дьяволом).
Отсюда - кто же такой аналитик и на какой, на чьей стороне он находится?
Обратимся к современной логике: согласно ей, и доминирующему дискурсу, аналитику будет предлагаться либо место гаджета, либо того, кто учреждает секту.
Гаджет - это ваш приватный партнёр, эдакая сотканная в соответствии с вашими самыми тайными чаяниями и ожиданиями штучка, на самом деле позволяющая сохранять статус кво того маленького райка, которым вы тайно наслаждайтесь, скорее всего даже не подозревая об этом.
А секта - это тоже партнёр, но который предлагает, а скорее обещает вам новое совместное наслаждение, гарантированное, но на самом деле мало отличающееся от того, которое у вас уже есть или было потеряно.
И то, и то, и гаджет и секта, слишком хорошо вписываются в логику капиталистического дискурса, влияя в том числе на то, как сами аналитики отвечают друг с другом на вопрос о том, что такое быть аналитиком, превращая ответ на этот вопрос в тот самый продукт (правильный, хороший, лучший, ещё лучший…). Другими словами, выражение “психоаналитический коучинг” перестало звучать как “сладкая стекловата”: да, мы за бессознательное, но держите своего зверька в клетке.
Смотрите, щас удивитесь: читая ту самую книгу, психоанализ - это не бегство от травмы, это движение К травме. К рождению, или перерождению, выбирайте сами.

Вот история, запечатлённая камерном Герцога. Ей уже почти 20 лет, и она не только не забывается, но нет-нет да и возвращается в качестве поп-явления, и вот она вновь появилась в медиа-пространстве, став буквально новым тиражируемым мемом “пингвин- нигилист”.
Почему этот образ так задевает, на фоне множества иных картинок, возможно гораздо более крикливых и взывающих к сочувствию и эмпатии?
Далее последует текст, в котором я задумался о природе этого феномена.

https://daily.afisha.ru/infoporn/30972-pochemu-vse-polyubili-pingvina-nigilista-kotoryy-ushel-v-nikuda/?ysclid=mkv7b0dxjj712238840

“Пингвин как парадигма”

Вернулся вновь образ этого персонажа фильма Херцога, став интернет-мемом “пингвин-нигилист”. Имена, которые съемочная группа и интернет-пользователи давали птице - Гвен или Эгида - служат символической защитой от невыносимой бессмысленности его поступка. Однако истинная сила образа заключается именно в отсутствии объяснения. Пингвин просто идет...
То, что сразу позволяет перевести поведение пингвина в плоскость психоанализа, заключается в оппозиции инстинкта (Instinkt) и влечения (Trieb). Инстинкт - это жестко фиксированный биологический механизм, направленный на удовлетворение органической потребности (голод, размножение). Пингвин, который идет к морю за едой - это субъект инстинкта. Однако пингвин Херцога, направляющийся к горам за 70 километров от воды, действует вопреки инстинкту.
Лакан утверждает, что каждое влечение по своей сути является влечением к смерти, так как оно стремится к возвращению в неорганическое состояние, нарушая гомеостаз удовольствия ради избыточного наслаждения.
Путь пингвина - это не безумие в клиническом смысле распада психики, а манифестация сингулярности. В раннем Лакане симптом рассматривался как зашифрованное послание, подлежащее расшифровке, но в поздних семинарах симптом предстает ещё и как неанализируемое ядро наслаждения, которое конституирует субъекта. Пингвин не просто заблудился; его марш - это его синтом, уникальный способ организации наслаждения, который позволяет ему БЫТЬ, даже если ценой этого бытия является смерть.
Субъективное одиночество (не путать с невротической изоляцией) - это структурная характеристика говорящего бытия (parlêtre). Оно возникает из осознания того, что не существует никакой предустановленной связи между субъектами.
И в начале псизоанализа аналитик занимает место Субъекта, которому приписывается знание (Sujet supposé savoir), он тот единственный, кто готов разделить с субъектом его симптом. Аналитик - это партнер, который не пытается “исправить” маршрут пингвина, не возвращает его к социальным нормам кормления и размножения. Он использует свое молчание, взгляд и голос не для того, чтобы дать совет, а чтобы извлечь модус наслаждения субъекта. Это делает аналитика “симптоматическим” партнером: он резонирует не с личностью пациента, а с тем, что в нем наиболее чуждо и неуместно - с его “пингвиньим маршем”.
Пингвин, который идет к горам, нашел свой синтом. Его марш - это письмо, которое не читается Другим, но пишет его собственную реальность. В этом смысле, конец анализа - это не “излечение” от марша, а переход от страха перед ним к умению обходиться с ним.
В современном мире пингвин Херцога становится символом “выхода из системы”. Его марш - это акт, который пробивает дыру в гомеостазе потребления. Люди узнают себя в нем, потому что чувствуют: их собственная сингулярность - это то, что не может быть учтено никаким алгоритмом.
Так психоанализ учит нас, что пингвин - это не нигилист; он патологически честный субъект, который довел логику своего влечения до предела. Его одинокий марш - это то, что остается, когда все символические подпорки (семья, работа, социальные роли) рушатся.

Тот факт, что в конце анализа человек становится одиноким пингвином, не означает депрессию или поражение. Напротив, субъект больше не ищет в аналитике или ком-либо другом подтверждения своего пути. Он идет к своим горам, потому что это единственный путь, который принадлежит ему по-настоящему.
Аналитик остается тем “единственным партнером”, который не предает этот марш, не называет его безумием и не пытается накормить пингвина рыбой смыслов. В этом и заключается истина анализа: мы встречаемся, чтобы научиться расставаться и продолжать свой путь в одиночестве, которое больше не является изоляцией, а является нашей собственной, неповторимой сингулярностью. Пингвин Херцога - это каждый из нас, кто осмелился признать, что его желание не имеет цели, кроме самого себя, и что в конце любого пути нас ждет не Другой, а наш собственный, ледяной и прекрасный синтом.

Означающее в психозе (Ж.Лакан, “Семинар”, Книга III)

Информационный повод: Стендапера Артемия Останина судят из-за двух шуток - об Иисусе Христе и человеке с инвалидностью.
По версии обвинения, комик «создал ОПГ», чтобы оскорблять верующих.

В психоаналитической оптике шутка - это не “высказывание о чем-то смешном” (как об объекте, явлении), а специфический способ обращения с означающим. И ещё, в шутке главное - это её эффект, эффект комический, то есть приносящий удовольствие.
Сначала о шутке как о продукте означающего. Чтобы шутка состоялась, между означающим (словом) и означаемым (смыслом) должен возникнуть зазор, пространство. В этом пространстве смысл на мгновение как бы “подвешивается”.
Шутка выстраивается ИМЕННО из означающих, как из деталей Лего, то есть это не операция над объектами окружающего нас мира! И, например, когда Останин говорит в своём стендапе об Иисусе, он использует означающее (!) «Христос» не как религиозный объект, а как элемент в цепочке ассоциаций, как чистое означающее. Само по себе означающее пусто как сосуд, оно по определению лишено сакральности. И вы сами прекрасно знаете, какие усилия нужно приложить, чтобы некоторые означающие достигли в определённые моменты или в определённых местах значения сакрального (нужно много текста, архитектурных, музыкальных, институциональных и прочих усилий).
И в том, как работает судебная (то есть интерпретационная) машина мы наблюдаем проблему: судебная логика уничтожает зазор между означающим и значением. Для обвинения означающее приклеено к объекту поклонения. Закон видит не игру смыслов, а прямое повреждение сакрального. То есть получается, что здесь означающее = означаемому, сакральному смыслу, вследствие чего означающее приклеивается к означающему, образуя единое целое, предмет, очень даже материальный.
По логике Лакана, это можно назвать “психотизацией” правового поля: буквальность торжествует над метафорой, слово приравнивается к делу: если означающее = объект, оно также превращается в акт, действие. Получается что за слово можно судить (что не предусмотрено юридически), ибо оно теряет статус слова становясь актом.
Теперь к шутке как у источнику удовольствия.
Фрейд подчеркивает, что удовольствие здесь - это свобода от цензуры Другого: в обычной жизни мы тратим ресурсы на поддержание запретов, а шутка на мгновение обходит эти запреты, используя как раз ту подвешенность значения, о которой мы говорили чуть выше, или - метафору.
Удовольствие - это радость от того, что Другой (Закон, Мораль, Традиция) оказался “обойдён”. На долю секунды субъект освобождается от гнета Другого, обнаруживая в нем нехватку, изъян. Это неумолимо вводит политический аспект. И политика, требующая “конкретности” от юмора, на самом деле требует, чтобы Большой Другой был целостным и непроницаемым. Она вводит реальное туда, где должен быть чистый символ.
Закон реагирует на это так остро, потому что острота разоблачает кастрацию Другого.
Но, это ещё не всё. Если субъект “законодатель” отказывает другому в праве пользоваться означающим, превращая его слова в объекты, он сам, в свою очередь, прибегает к метафорам там, где требуется конкретика.
Напомню, по версии обвинения, комик «создал ОПГ», чтобы оскорблять верующих.
Если удовольствие от шутки - это “контрабандное” удовольствие, полученное в обход Другого, то следствие пытается представить эту индивидуальную свободу как масштабный заговор. То есть здесь происходит обратное: пока комика принуждают к буквализму, сам субъект-законодатель пускается в радикальное творчество на основе метафорического значения: приписывание Останину и его коллегам (Якубу Вахидову и др.) создания “Преступного сообщества” (статья 210 УК РФ) для написания шуток - это чистая метафора, возведенная в ранг юридического факта. Совместный “разгон” шуток в комедийном баре интерпретируется как “распределение ролей в банде”. Это превращение цеха в картель.
Так что, коллеги, даже не знаю как продолжать вас приглашать к участию в наших, на всякий случай уточню, психоаналитических картелей. Хотя… неисповедимы пути.

Не без хвастовства: фото автора ;)
Далее текст о....

Нам повезло: во время этой поездки в Париж попали на последнюю неделю работы выставки Джорджа Кондо. Впечатление велико, но делюсь некоторыми наблюдениями, показавшимися мне интересными для нашей непрекращающейся учёбы.
Сейчас у нас проходит цикл семинаров о детском психоанализе, и первый же возникший вопрос продолжающий беспокоить участников, хоть и непсихоаналитикам он может показаться странным: а вообще,что же такое ребёнок?
Картина Джорджа Кондо “Картинная галерея” (Picture Gallery, 2002) представляет собой радикальную деконструкцию классической темы “Мадонны с младенцем”, переводя религиозный дискурс в плоскость психоаналитического исследования “жуткого” (das Unheimliche).
В интервью Томасу Келлейну (2005) Кондо описывает работу следующим образом: “Это картина о женщине, сидящей в картинной галерее, и она может быть беременна. Она выглядит беременной, она погружена в грезы, и в своих мыслях, я думаю, она тревожится. Этот ребенок [изображенный рядом с ней] - плод ее воображения и некая параноидальная надежда на то, что он не родится именно таким. Такова была идея, когда я писал эту картину”.
Ключевой концепцией Кондо является психологический кубизм. В отличие от геометрического кубизма Пикассо, фрагментировавшего объект в физическом пространстве, Кондо фрагментирует субъект в пространстве психологическом, стремясь запечатлеть одновременно несколько противоречивых эмоциональных состояний - истерику, радость, печаль, паранойю - в одном лице или фигуре.
Центральным элементом, вызывающим наибольшее беспокойство, является здесь младенец - существо с морщинистым лицом старика, зеленым носом, огромным ухом и оскаленными зубами. Кондо утверждает, что это изображение отражает параноидальный страх беременной женщины: “А что, если он выйдет таким?”. Получается ребенок в картине - это не реальный объект, а проекция материнской тревоги, воплощенное “жуткое”.
В психоанализе эта тема неразрывно связана с понятием Unheimlich (жуткое). Фрейд определяет жуткое как нечто, что должно было оставаться скрытым, но вышло на свет. Это пугающее возвращение знакомого, близкого (Heim) ставшего чуждым. Для матери ребенок является самым “домашним” (heimlich) объектом, поскольку он буквально сформирован из её плоти. Однако именно эта предельная близость делает его превращение в Другого столь травматичным. Младенец на картине Кондо воплощает этот переход от знакомого к чудовищному.
Юлия Кристева даже ввела понятие “абъекции” (abjection) для описания реакции на то, что угрожает границам субъекта. Здесь абъективное - это не объект и не субъект, это “нечто”, что должно быть отторгнуто, чтобы Я могло сохранить свою целостность (латинское ab-jicere — отбрасывать, отвергать). Младенец в “Картинной галерее” Кондо является воплощением абъекции: он физически близок матери, но воспринимается как нечто инородное, “демоноподобное”.
Параллель с Мадонной ставит вопрос: а как Мария, мать Божьего сына, справлялась со “странным” характером своего младенца? Задумайтесь, идея того, что Абсолютный Бог становится ограниченной человеческой плотью, сама по себе является монструозной в классическом смысле слова - это гибрид двух несоизмеримых природ. Бог как Совершенно Иной вызывает в человеке священный ужас. Для Марии её младенец не был просто ребенком, он был вторжением трансцендентного в реальности.
Джордж Кондо часто называет своих персонажей “подами” (the pods), отсылая к научно-фантастическому фильму Вторжение похитителей тел. В этом контексте младенец в Картинной галерее - это инопланетный дубликат, заменивший человеческое дитя. Эта метафора крайне важна для понимания материнского опыта: часто матери чувствуют, что их реальный ребенок замещен кем-то чужим, чьи потребности и природа им непонятны.
Психологический кубизм Кондо в случае с Мадонной (2002) - состояние предельной амбивалентности: любовь, смешанная с ужасом, и привязанность, омраченная отчуждением.
Кондо обнажает изнанку материнского опыта - встречу с «жутким» Другим, который одновременно является частью Я и его радикальным отрицанием.

“Муха”
Габриэль фон Макса (1840–1915), его полотно 1878 года «Воскрешение дочери Иаира» (La Résurrection de la fille de Jaïre) представляет собой не просто иллюстрацию библейского сюжета, но и сложную визуальную метафору перехода между состояниями жизни и смерти, сна и бодрствования. Это ещё и отправная точка для исследования вопроса о том, что происходит на кушетке аналитика. В то время как пациент неизменно ищет облегчения, покоя и терапевтического эффекта, который можно сравнить с восстановительным сном, логика психоаналитического акта утверждает обратное: кушетка - это место радикального пробуждения, выраженного в императиве “встань и иди”.
Исторически горизонтальное положение (на кушетке) ассоциировалось с “медикализацией комфорта”, где отдых и расслабление считались необходимыми для исцеления. Анализант часто приносит на кушетку именно этот запрос: он хочет успокоить свои симптомы, получить облегчение от смятения и слез, о которых говорит Иисус в евангельском тексте. В этом смысле кушетка воспринимается как место безопасного сна, где можно укрыться от требований реальности.
Лакан, однако, ставит под сомнение эту потребность в комфорте. Он напоминает нам о фразе, что “все мы просыпаемся только для того, чтобы продолжать спать”. С точки зрения лакановской теории, то, что мы называем реальностью, это и есть сон, структурированный защитными механизмами Воображаемого. Ложась на кушетку, пациент не уходит в сон, а, напротив, получает возможность обнаружить механизмы этого “дневного сна”.
В отличие от Фрейда, который видел в сновидении инструмент сохранения сна (желание спать), Лакан в своем позднем учении (начиная с семинара «Encore») рассматривает сновидение как инструмент пробуждения. Пробуждение - это любой прорыв в гомеостазе принципа удовольствия, который гарантирует жизнь. Поскольку принцип удовольствия является также принципом смысла, частичные пробуждения происходят там, где барьер смысла прорывается.
В контексте картины фон Макса девушка “не умерла, но спит”. Это состояние аналогично состоянию анализанта на кушетке. Аналитик, подобно Христу, произносящему Талифа куми, совершает акт, который прерывает этот сон.
Фраза “Талифа куми” (малышка, говорю тебе, встань) в анализе воплощается в технике коротких сессий и скандирования. Когда Лакан внезапно прерывал сессию на самом интересном месте, он совершал пробуждение.
Как Иисус в картине Макса фокусирует свою силу на возвращении жизни, так и аналитик фокусирует внимание на точках, где субъект просыпается к своей истине.
Наконец: на картине фон Макса присутствует деталь, которую часто упускают при беглом взгляде, но которая является центральной для понимания её динамики - черная муха на предплечье девушки.
С другой стороны, муха - это несомненно живой элемент. В то время как тело девушки находится в морбидном покое, муха - это то, что движется, что вибрирует, что может взлететь в любой момент. Одновременно - мухи восседают комфортно на мёртвом теле.
Аналитик следит за тем, чтобы муха была все время в состоянии вот-вот взлетит. Это означает поддержание аналитического напряжения, недопущение того, чтобы анализ стал усыпляющим, рутинным или пустым. Если муха садится и засыпает, анализ умирает.
Ложась на кушетку, анализант надеется найти там покой. Но покой это состояние мертвой дочери Иаира до прихода Христа. Аналитическая работа, напротив, направлена на производство жизни через разрыв этого покоя. Аналитик удерживает внимание на мухе. Он не позволяет анализу стать скучным, усыпляющим мух. Его задача - выделение тех моментов в речи, где муха взлетает, где означающее отделяется от привычного смысла и начинает действовать как чистый звук пробуждения.
В картине фон Макса Христос не просто лечит девушку, он возвращает её в мир, где есть мухи, свет и необходимость ходить. Он возвращает её к жизни, которая уродлива в своей реальности, но истинна. Аналитик делает то же самое: он не обещает пациенту райского сна, он возвращает его к трудному бодрствованию, где субъект больше не может прятаться за своими фантазиями.

Когда началась война - мы начали наш проект: серия "Лекций для психоанализа", чтобы в эпоху, когда восстают новые границы между людьми, психоанализ продолжал существовать как то, что может связи устанавливать, и чтобы он сам продолжал существовать вместе с этим миром.
Приглашаем на очередную лекцию:
Клотильда Легиль, «Действенность речи versus речь как власть».

Участие в Зум:

https://lakan-v-moskve.timepad.ru/event/3809512/