Всех поздравляю с днём знаний, и, пользуясь случаем, напоминаю, что знание должно быть весёлым!

И наконец, продолжение для тех, кто хочет серьёзного знания:

Вот уже традиционно по мотивам очередного Дудя.
Это выпуск, который очень прямо заявляет о своём клиническом звучании. И тут несколько вопросов, о некоторых из которых не стоит писать, но парочку вполне можно обсудить, кстати, не испытывая угрызений этической совести, ибо интерес интервьюируемой как раз и состоял в том, чтобы предстать перед публикой, если можно так выразиться, в клиническом свете.
Итак, хочу начать с вопроса: чему служит диагноз, и как диагноз ставится? Это вроде два вопроса, но они образуют единство. Ведь по идее, диагноз - это не научная классификация, то есть это не способ просто что-то назвать и успокоиться. По идее, за диагнозом должно что-то следовать. То есть: вы считаете себя больным, у вас что-то не так, вы обращаетесь к врачу, и он, сначала дав имя вашей болезни, затем предлагает соответствующее лечение. В психиатрии было точно так же, как в любой медицинской области, хотя сейчас и произошли некоторые изменения ... Впрочем, изначально психиатрия имела дело с диагнозом как раз как с именованием, то есть с чем-то, за чем не следовало особого вспомогающего вмешательства. Да и сама психиатрия тогда скорее соответствовала своему более старому именованию, когда психиатров называли алиенистами (от французского aliéner, то есть отчуждать, изолировать). Специалист тогда утверждал социальный статус психического больного как того, кто в силу своей болезни не мог вписаться в общество.
Позже, вместе с появлением психоанализа и развитием науки, психиатрия стала полноценной медицинской дисциплиной. И сначала, не без влияния психоанализа, диагностика была следствием исследования лежащих за симптомами психических процессов (см. классический учебник психиатрии Блёйлера). В этом подходе из наблюдаемого симптома далеко не всегда следовал диагноз, а скорее необходимость исследования психического механизма, его породившего. Отсюда: сам по себе симптом не позволял поставить диагноз, он мог иметь различные значения.
С тех пор много воды утекло, и психиатрия, по крайней мере в её американской версии, в некотором смысле вновь стала напоминать алиенистов. То есть, я имею в виду, что диагноз вновь стал тяготеть к особому статусу в обществе, к имени. Все эти "расстройства аутистического спектра", РПП, "биполярка", СДВГ, "особый ребёнок"... Это немного как паспорт, удостоверение на право ношения симптома в качестве своего рода знака отличия. И с одной стороны - это круто. Дестигматизация психопатологии несомненно является признаком гуманизации общества, и тем более есть немало примеров (героиня интервью тому прекрасный пример), когда несмотря на очевидные сложности человек находит место в обществе. Но одновременно с этим, вспомним опять же упомянутый "альенизм", отчуждение. Благодаря этому имени-симптому (а любое имя - это лучший пример бессмысленного означающего) происходит отказ от возможности исследовать смысл этого симптома, задуматься о нём. Человек соглашается на особую форму бытия, где симптом становится оправданием страдания, возведённого тем самым в статус чуть ли не достоинства. Я уже не говорю о том, что сам диагноз, без попытки видеть за так называемой нозологией те или иные особенности устройства душевной жизни, начали всё чаще ставить просто исходя из наличествующих симптомов, часто тем самым попадая пальцем в небо.
Так вот, героиня интервью конечно же не аутист, об этом даже смешно говорить. Но, и это важно, поставленный диагноз произвёл почти магическое воздействие на её жизнь. То, с чем она прежде имела дело (и здесь речь далеко не в первую очередь идёт о её характерологических особенностях), словно получило именование (не объяснение!) и позволило ей по-новому упорядочить её весьма странный мир, в виде объяснительной системы, которую выстроила она сама. Она проделала работу как бы вопреки тому, что сказал/сделал психиатр. И именно потому, что она не аутист, это оказалось возможным.
Она через всю жизнь пронесла идею о том, что Другой не слышит и не обращает внимания. И вот, в какой-то момент она находит способ заявить что-то буквально всему миру! Мы услышали, теперь мы знаем как её зовут.

Все знают, что личный психоанализ - обязательное условие для того, чтобы стать психоаналитиком... И так как это почти клише, то есть никто толком не понимает смысла, есть на наших родных землях множество тех, что именуют себя аналитиками, и никто даже не задумывался об отсутствии анализа в их случае. Одновременно - справедлив и встречный вопрос: в какой момент, вставая с кушетки, ты можешь воскликнуть, как Гамлет восстающий из могилы Офелии: "Я, Гамлет, психоаналитик датский?"
Короче, удивляет, что не встречал картелей, поднимающих подобные вопросы ...

Информационный повод:
Картину Бэнкси попытались стереть со здания Королевского суда в Лондоне.
Граффити известного художника обнаружили в понедельник, но уже через несколько часов его загородили, а против самого Бэнкси начали проверку.
Власти не смогли удалить картину полностью, и теперь она стала ещё популярнее — люди фотографируются с оставшимся контуром.

Эта история неплохо иллюстрирует то, как устроено слушание на психоаналитическом сеансе. Довольно частый вопрос пациента в начале сеанса, тем паче в начале лечения: Что такого важного вам рассказать?
Вопрос в точку, и одновременно его точность отмечена невозможностью на вопрос ответить. Ведь ни пациент, ни тем более аналитик, не могут заранее знать что именно окажется "важным". Ибо, если психоанализ мы понимаем как исследование бессознательного, то мы не можем знать заранее под какой личиной это бессознательное объявится. И как раз очень часто так называемые "важные" по смыслу истории, в контексте интереса нашего исследования бессознательного, оказываются самыми пустыми. А важное... Это тени, тени запрещённого, забытого, недосказанного, закрашенного наконец. Бессознательное - это когда что-то закрасили или закопали.
А ещё очень интересно, как современное искусство не позволяет себя изничтожить. Более того, пытаясь от произведения избавиться, вы как бы ему подыгрываете, оно словно разрастается, одновременно питаясь усилиями того, кто старается его вычеркнуть. Это в точности соответствует фрейдовской логике симптомообразования, особенно в случае невроза навязчивых состояний. И судья с граффити Бэнкси, этот символический Другой, который рисуется в воображении жутким монстром, способным размозжить тебе голову, на деле оказывается носителем скорее малярной кисточки, которой он только и может что вымарывать всё то, что оказывается слишком живым, либидинальным. И это опять же как на сеансе, когда вдруг ухищрение вымарывания, забвения оказывается вдруг слишком видимым, и оттого нередко комичным.

То, что я хочу сказать, не является продолжением возникшего хайпа, но, конечно, связано с ним, неотделимо от самого факта, что этот хайп возник.
К тому моменту, когда я это пишу - 7,5 миллионов просмотров интервью Пугачёвой.
Мой личный анализ закончился сном: я иду по Москве, это Москва наших дней, сочетание некоей почти праздности, когда ты продолжаешь позволять себе быть очарованным этим городом, и сон рисует тебе городской пейзаж, заставляющий думать о Бульварах. Эта острая, почти щемящая ностальгия по всему самому дорогому, пережитому на этих улицах, и одновременно - словно серая поволока, морозное духовное наших дней, когда глаза боятся увидеть что-то, раскалывающее прежний, именно что мир, например изображением на рекламном плакате.
И я вижу групку женщин, которые щебечут между собой. Они оживлённо спорят, перебивают друг друга, что-то выдаёт в них причастность к эдакому интеллигентскому кругу, но одновременно от них веет какой-то простотой и обыденностью. Я даже подумал: "тётки". Подхожу, прислушиваюсь: оказывается - это психоаналитики, члены Школы, к которой до сих пор принадлежу, и им предстоит сделать некое сообщение, доклад, перед каким-то важным собранием Школы, что добавляет ответственности и волнения, а доклад должен касаться истории жизни какого-то известного персонажа. И они спорят: кого выбрать, о ком можно сделать доклад?
И вдруг я, неожиданного для самого себя, подхожу к ним, и опять же удивляюсь самому себе, произношу самую странную вещь, которую мог бы от себя услышать в подобных обстоятельствах: Слушайте, вы прямо таки ДОЛЖНЫ рассказать про Аллу Пугачёву!
Весь остаток сна я аргументированно пытаюсь их убедить, что это действительно круто и интересно. При этом они словно озвучивают мои собственные аргументы: да ладно, да это галимая попса, да это желтуха какая-то, да это.... Но, возражаю я, но какой персонаж!
Это стало концом анализа, этот сон впервые в моей жизни породил мысль, что самая интимная вещь на земле, твой анализ, может быть услышан как история. И, простите, но это о политике. О политике в том смысле, что история человека, его речь, пусть она и самая частная и интимная, но может, достойна быть услышанной, стать частью уже общего дискурса, и по-своему чуток склеить что-то в этом мире.
Результатом твоего анализа может стать история, звучащая ни как наставление, и уж точно ни как моральный ориентир или урок, а как…. ну, предложение, чтоли, типа вот, смотрите: вот любовь, а вот ещё какая-то хрень, с этим можно обойтись разговаривая.
Это интервью - просто речь. Речь ни политика, которого мы слушаем, чтобы между строк угадать чего ещё они нам преподнесут, ни очередного эксперта, обещающего смысл там, где его возможно и нет, ни того, от чьих слов что-то зависит, а речь максимально частная, оттого окрашенная бесстыдством и вульгарностью повседневности, словно отшелушивающая всегда одинокий, частный голос там, где всевозможные инкарнации “мы” подвергают забвению возможно и то, что собственно и делает нас людьми.
Или что, у вас ещё есть примеры чего-то подобного, чтобы миллионы слушали “подобные глупости”?

Информационный повод: Отключать интернет на неделю или на выходные призвали в Госдуме. Депутаты считают, что это поможет сохранить зрение, нервы и банковские счета, а заодно сократить число игроманов. Чтобы уменьшить последствия, отключение планируется вводить постепенно: сначала на один день, потом на два и так далее. В Госдуме подчеркнули, что интернет часто приводит к серьёзным психическим расстройствам и может довести до «сумасшедшего дома». Такие меры позволят россиянам восстановиться, считают депутаты.

Самое страшное - это благо. Все глупости человеческие и большинство зверств чинятся как раз от имени блага. Не случайно, самые кровопролитные бесчинства в истории творились в рамках религиозных войн и реконкист, то есть от имени идеологий, претендующих на знание о том, в чём благо состоит.
И это двунаправленное движение: точно также и преступление, или глупость человек часто стремится оправдать, и оправдание как правило и состоит в том, чтобы убедить, что изначально подразумевалось именно благо, другое дело что не вышло...
И тут интересный момент: существует такой штамп, что придя на психоанализ, пациент начинает только и делать что жаловаться на родителей, и часто на то, что они возводили препятствия. Отчасти это верно, но другой вопрос: чем родители движимы? Я не исключаю, что существуют извращенцы, люди наделённые душевными болезнями разных мастей, из-за чего их действия не укладываются в привычную человеческую логику. Но, если это отбросить, любой родитель так или иначе движим любовью, но любовью в том виде, как он её понимает, и проявляет он её тоже исходя из своих собственных представлений о причинении блага тому, кого любишь. Посему психоанализ - это не поиск оправдания себя через обвинение ролителей, хоть это и очень соблазнительно. Психоанализ - это скорее открытие того, что любовь и благо - очень опасные вещи. И пока ребёнок - это ещё ребёнок, и его зависимость от родителя закономерна, благо часто именно причиняется. Отсюда забавная мысль: пока ты ребёнок, тебе часто как бы отказывают в праве особо задаваться вопросом о благе, словно ты до этой роскоши ещё не дорос (мама лучше знает, и вообще: вырастишь - сам поймёшь). Отсюда часто анализ приводит не столько к обвинению, сколько к дисциплине снисхождения. Это оказывается возможным благодаря анализу и опыту: ты что-то понял, возможно то, что твои родители не понимали, но сейчас можно уже что-то взять в свои руки, а к тому, что было, можно отнестись и со снисхождением. Они ошибались, но были движимы любовью, а твоя ответная любовь отвечает толикой снисхождения.
Но, но... я сейчас говорил о прошлом, которое, как известно, изменить невозможно. И посему, чтобы не продолжать быть детьми, иногда нужно радикально отказываться от снисхождения к причиняющему тебе благо, особенно к тем, что точно не движимы любовью.

Вчера произошло совпадение, которое на самом деле нередко в таких случаях: ты пишешь текст, и судьба тебе подкидывает наилучшее воплощение того, о чём ты думаешь. Короче, нужно было написать текст про Прохождение (La Passe) - процедуру окончания анализа, о чём я даже здесь писал неоднократно. Это когда, окончив свой личный анализ, будущий аналитик принимает решение подвергнуться, можно сказать, испытанию, и рассказать о своём анализе в рамках процедуры, установленной в Школе. То есть: опыт, который длился много лет, в условиях самой строгой конфиденциальности и оторванности от всех возможных кажимостей, царящих в этом обществе, что и позволило тебе анализ совершить, в некотором смысле отшелушиться от присутствия Другого, ты вдруг принимаешь решение сделать что-то обратное: вынести это всё перед другими, в общество.
Причём эта процедура уже никак не влияет на сам твой анализ, ты его уже завершил, но, завершив, совершаешь такой странный акт. И я это переформулировал для себя: то, что было максимально интимным, как бы освобождённым от Другого социального, вдруг меняет свой статус, и становится, внимание, политическим актом. Почему политическим? А потому, что по замыслу Лакана, именно способность Школы, как сообщества, этот акт принять, в общем-то и формирует Школу в качестве общества. А это и есть акт политический: он норовит общество, в данном случае Школу, переучредить. И здесь Школа - это не научное сообщество, оно не оценивает, не измеряет и не судит, а принимает то, что в противном случае ни в один дискурс не вписано, а потому и потребовало долгой аналитической работы. Результат твоего анализа - элемент фундамента, на котором Школа устроена. Это не значит, что на практике всё так и получается, но лакановская идея - именно такая.
Теперь, в чём совпадение. Вчера же я посмотрел фильм "Большая прогулка".
Забавное совпадение, но это про идущих людей (passants), которые должны пройти долгий путь, совершить Прохождение (la passe). Это я сейчас уже усматриваю даже такие параллели, но сначала меня поразило другое. Дальше - пишу для тех, кто уже посмотрел.
Там удивительный эффект: люди идущие, решившие подвергнуться испытанию, идут по этой стране, где царит тоталитарный режим, окружённые солдатами, но они, за счёт своего общего движения, оказываются как бы особым отдельным сообществом, вне положенном происходящему вокруг них. Вся драматургия фильма - это происходящее в этом маленьком движущемся мирке. И герои проделывают не только географический, но некий личный путь: они меняются, они делают открытия.
И тут интересно: по условиям испытания - ты получаешь огромную сумму, то есть, читай, что угодно материальное, и что-то ещё… исполнение любого желания! И это - самое интересное: так как уже есть некая лютая сумма, то желание автоматически приобретает смысл чего-то не материального. Вокруг этого и для тебя как зрителя образуется интрига. Это маленькое общество, каждый член которого пришёл из этого “внешнего” мира, и принёс с собой всё то, на чём этот мир зиждется (ненависть, алчность, властолюбие и пр. самые нормальные человеческие страсти) как бы очищаются от этого, но не в том самом утопическом христианском смысле, а в смысле открытия чего-то, что начинает в этом оторванном от мира сообществе тебе открываться, и, о чудо, ты даже получаешь вдруг то, чего искал всю жизнь (например родственную душу). И далее вопрос: что пожелает победитель? И пока ты там, внутри, среди тех, кто вместе с тобой проделывал этот путь - ты можешь желать что угодно, учитывая что ты УЖЕ что-то нашёл. Но, момент, когда тебя спрашивают “чего ты хочешь” здесь совпадает с моментом твоего возвращения в этот мир, с моментом встречи с очень материальным Другим. И вот тут… вот тут твой акт может стать политическим. Это при условии, внимание, что то, что ты нашёл в том оторванном вроде от всего внешнего мирке - для тебя действительно что-то значит. И тогда, во имя этого самого ценного - политический акт. Иначе - бери деньги и существуй как раньше.
В анализе - та же хрень.

6-7

Типичная сцена в сегодняшней школе: учитель пытается вести урок, но внезапно тишину пронзает выкрик — «шесть-семь!». За ним следует волна смеха, и учебный процесс срывается. Этот феномен, получивший название «6-7 craze», распространился по школам США, Великобритании, Австралии и других стран, вызывая раздражение учителей и недоумение взрослых.
Центральная аналитическая проблема: как объяснить огромную культурную власть и стремительное распространение лингвистических артефактов, которые, по признанию самих их носителей, «восхитительно бессмысленны»? Почему именно бессмыслица, а не осмысленное высказывание, становится столь мощным инструментом для создания общности? Эти мемы функционируют не путем передачи значения в рамках символической системы, а как изолированные, материальные метки, производящие форму избыточного, «бесполезного» наслаждения (jouissance).
Функция таких выражений тесно связана с физическим действием — хлопаньем в ладоши, пением, — создавая общее, телесное переживание.
Социальная функция такого нонсенса заключается в создании «своей группы», которая знает секрет или умеет исполнять ритуал, но эта группа все равно определяется по отношению к «чужой группе» — взрослым, которые владеют «правильным» языком.
И в этом изобретение, которого, на моей памяти, мы не находим в Лакана: у него единичное означающее, гарантирующее толику наслаждения, как бы аутизирует субъекта, это наслаждение принципиально одинокое. Рассматриваемый же феномен - это создание общности вокруг общего наслаждения.
Взрослые и аналитики тщетно пытаются найти единый источник или значение “6-7”. Среди версий — повторяющаяся строчка из рэп-трека Skrilla «Doot Doot (6 7)», возможная отсылка к полицейскому коду 10-67 (сообщение о смерти), рост баскетболиста НБА Ламело Болла (6 футов 7 дюймов) или вирусное видео, где школьник оценивает напиток из Starbucks.
В то время как взрослые ищут смысл, сами пользователи, подростки и дети, настаивают: «смысл в том, что смысла нет». Фраза действует не как носитель содержания, а как способ «превратить скуку в общий шум». Ее сила заключается не в том, что она означает, а в самом акте ее произнесения и в социальной реакции, которую она вызывает.
Мем «шесть-семь» представляет собой идеальный культурный пример единичного означающего (signifiant seul). Его сила проистекает из его отказа быть зафиксированным большим Другим (символическим порядком, представленным взрослыми, учителями и словарями). Каждая попытка приписать ему стабильное значение терпит неудачу, что лишь усиливает его статус чистого S1. Эта фраза сопротивляется интерпретации, и именно в этом сопротивлении заключается ее притягательность.
Само выражение «шесть-семь», скандируемое хором, становится тем самым «гудящим роем» (essaim), о котором говорил Лакан. Это не сообщение, которое нужно декодировать, а материальное событие, которое нужно пережить. Его семантическая пустота позволяет ему функционировать как чистый холст для проекции наслаждения. Он не означает ничего, но производит эффект — смех, раздражение, сплоченность, хаос.
Более того, вирусная природа мема функционирует как своего рода социальный приказ. Давление, заставляющее участвовать в меме, «понимать шутку», повторять фразу, огромно. Мем циркулирует как императив: «Ты должен повторять „шесть-семь“! Ты должен участвовать в этом наслаждении!». Таким образом, социальное давление вокруг мема — это не просто желание «принадлежать к группе» в мягком социологическом смысле. Это проявление социализированного Сверх-Я, которое приказывает участвовать в определенной, «бесполезной» форме наслаждения. Сопротивляться мему — значит не просто быть «не в теме»; это значит ослушаться этого неявного приказа, стать «вне», чужим.
Социальная связь, основанная на общем смысле (например патриотизм, религия), — это связь в Символическом. Она скреплена общими идеями, нарративами и ценностями.
«Шесть-семь», — это связь общего отношения к бессмысленному объекту, который производит jouissance. Группа объединена не тем, во что они верят, а тем, чем они наслаждаются одинаковым образом.

Для тех, кто не в теме ;)
к предыдущему посту

https://youtu.be/HgfHt52vys8?si=FV5vXwltPvRS6xZM

Дорогие коллеги (я обращаюсь к ним в первую очередь)
23 ноября я решил начать новый дискуссионный семинар, который будет работать до конца учебного года, с частотой 1 раз в 3-4 недели, по воскресеньям.
Идея: мы используем как ориентир незаслуженно отставленный многими в сторону Семинар I Жака Лакана "Работы Фрейда по технике психоанализа", и, пользуясь им как топографической картой, которую ещё нужно суметь прочесть, обсуждаем (вот не поверите!) работы Фрейда по технике психоанализа...
Начать предлагается 23 ноября, Кропоткинский пер 4 (позже - уточнение по времени).
Тема первой встречи: «Введение Лакана, Фрейд - Конструкция в анализе» (прочитать первые две главы Лакана и соответствующий текст Фрейда).
Точно анонсируется 7 встреч, а там - видно будет.
Стоимость - выносимая.
Главные траты - собственное участие, ибо идея в том, чтобы не учиться excathedra, а подрядился на работу, где нужно и почитать, и рискнуть высказаться.
Большая просьба, отзовитесь те, кто готов поработать-поучаствовать полгода, поставьте бимоль на изначальный энтузиазм, улетучивающийся почище эфира.

Теперь конкретно: готовые и желающие поработать - напишите мне на мэйл me@phobosov.ru пару слов о себе, я обязательно прочту и отвечу. Объяснюсь - это не совсем идея контроля или хитрой селекции, но минимального отбора, ибо хочется избежать текучки участников, так что ваша мотивация главный кретерий. Планируется максимум 20 участников, встречи, понятное дело, только очные.
С нетерпением жду ваших заявок на участие!

Так, я начал с шутки, вот она, графическая, сам нарисовал. Но, что-то задумался, и докатился до такой степени занудства, что щас начну эту шутку объяснять.
Идея простая: "безумие" Трампа, заключающееся в уверенности, что с помощью дискурса, то есть символических договорённостей, можно достичь абсолютной власти, то есть претендовать на разрешение всех конфликтов. И если эта идея безумна, то есть не знает границ, ограничений, то почему бы не перейти границы возможностей дискурса, соответственно языка, и не начать претендовать на то, что можно урегулировать символически (читай законодательно) и сексуальную связь? То есть, если психоанализ через свою практику доказывает, что у языка есть пределы, из-за чего сексуальное невозможно записать, урегулировать, однозначно упорядочить, то "настоящий" Господин будет претендовать на то, чтобы руками достать до луны, то есть - и это тоже упорядочить: и всё, проблема решена! психоаналитики - расходимся, ваши карты биты!
Мне показалось что это смешно. Однако, дальнейшие размышления напомнили текст Фрейда, о котором пару лет назад думал много, "Почему война?" Именно в этом контексте Трамп, не смотря на свои... особенности, словно даёт нажежду: он утверждает, очень навязчиво и непреклонно, что, какая бы военная хрень не творилась - всегда можно найти дискурсивное решение (сделка, карты, договор...).
И тут вспоминаю как раз противоречие и кажущуюся наивность Фрейда: он сначала в своём тексте объясняет неизбежность войны, что типа есть в человеке нечто, неотступно толкающее его к этому безумию. Но, одновременно, в конце он высказывает свою веру в то, что возможно такое культурное (то есть дискурсивное, основанное на языке) достижение как пацифизм, позволяющее от войны отказаться.
Наконец ещё один мостик: можно подумать о том, что психоанализ - это о тщете. Твои усилия, дорогой пациент, обратившийся за помощью, тщетны! Ибо в своём пределе твои симптомы свидетельствуют о несостоятельности, недостаточной власти Тр..., пардон, языка! Сексуальная связь невозможна, ты всегда останешься от этого более-менее несчастным! И это - истина, сам аналитик открыл её в своём собственном анализе, который как раз для открытия этой истины и продолжался так долго.
Но в аналитике, возможно, должно быть ещё и что-то, простите, от безумия Трампа и наивности Фрейда, благодаря чему, сформулируем осторожно, с чем-то оказывается возможно приМИРиться... Я не сказал согласиться! С этим рифмуется на мой взгляд лучшее название романа в мировой литературе: Невыносимая лёгкость бытия.

Информационный повод:
Бюджетники-медики обязаны до итоговой аттестации заключать договор о целевом обучении в ординатуре, соответствующий закон подписал Путин.

Россиян хотят сажать за тунеядство. В рамках проекта за уклонение от трудовой деятельности предусматриваются исправительные работы сроком до одного года либо аналогичный срок лишения свободы.

Возвращаемся ли мы в эпоху несвободного социалистического труда?
Думая об этом, я решил порассуждать об особом эротизме, содержащемся в картинах соцреализма.

Канон соцреализма требовал изображения «здорового», «асексуального» тела. «Новый советский человек» должен был быть представлен как функциональный инструмент для двух коллективных задач: производства (труд) и защиты (война). Сексуальность была вытеснена в сферу «буржуазного» индивидуализма, декаданса и «мещанства». Тело должно было быть гигиеничным, атлетичным и, по сути, бесполым - лишенным частной жизни и полностью принадлежащим коллективу.
Однако, художественная практика эпохи демонстрирует обратное. Именно в работах таких столпов соцреализма, как например Дейнека и Самохвалов, искусствоведы и критики фиксируют явный «скрытый эротизм».
Противоречие между каноном (требование асексуальности) и практикой (явная эротизация) - не провал идеологии, а часть ее работы.
Здесь возникает double bind: идеология говорит зрителю «Будь асексуальным, думай о коллективном», но показывает ему гипервитальное, заряженное тело. Зрителю предписывается восхищаться этим телом, но ему запрещено его желать.
Этот запрет, наложенный на желание, которое уже было спровоцировано самим изображением, не гасит желание, а усиливает его, переводя в регистр подавленного напряжения. Так восхищение становится лихорадочным, избыточным и нервным. Это и есть симптом - точка, где идеология выдает свое внутреннее противоречие.
Жесткие законы, такие как указ 1940 года, приравнивавший опоздание на работу на 20 минут к «прогулу» и каравшийся тюремным заключением, превращали фабрики и заводы в подобие военных подразделений. Так идеология столкнулась с неразрешимой задачей: она должна была изобразить энтузиазм там, где царило принуждение, свободу там - где действовал террор. Этот разрыв между «радостным трудом» и «работой под угрозой наказания» был слишком велик, чтобы его можно было скрыть пропагандой.
Если социальный аспект труда является ложью, то единственное, что можно показать «правдиво» и при этом монументально - тело рабочего.
Тело на картине соцреализма вынуждено быть сверх-сильным, сверх-витальным и сверх-напряженным, потому что оно несет энергию труда плюс всю вытесненную психическую энергию несвободы. Эта избыточная, лихорадочная, почти судорожная витальность, которую мы видим в телах у Дейнеки и Самохвалова, и есть то, что считывается как эротическое напряжение.
Эротическое притяжение к этому образу - это ауто-эротизм коллективного тела, выживающего под садистским давлением власти.
Несвободный труд производит особого рода кастрацию, устанавливая проблематичные отношения со своей идентичностью: не как к чему-то данному от природы, или достигнутому исходя из желания, а как к вынужденному и навязанному. Это как отношения ребёнка со «скупым отцом», который недодает ему то, что требуется, и прежде всего - «психическую идентичность».
Отсюда этот акт (героический труд) по своей структуре является мазохистским. Субъект находит либидинальное удовлетворение не в свободной самореализации, а в экстатическом подчинении садистской воле Отца-Власти, в растворении себя в коллективном проекте.
Эротизм, который мы видим в соцреализме - свидетельство этого мазохистского экстаза. Это не «радость свободного труда». Это либидинальное удовольствие от полного подчинения и растворения в Власти, которое маскируется под радость труда.
Это мазохистское «благоговение» перед садистской волей «скупого Отца»-Власти. Это удовольствие от подчинения, выраженное через избыточный, агонистический труд. Эротическое тело соцреализма — это тело, пойманное в идеологическую ловушку, которое вынуждено изображать экстаз, чтобы скрыть от самого себя свою агонию.

Традиционно о последнем Дуде

Как всегда, мне интересна здесь в первую очередь клиническая составляющая беседы. И её мы можем найти как раз в тех местах, где Дудь изменяет себе как журналисту, проще говоря - работает плохо, и где он, напротив, возвращается к своему ремеслу. А работает он плохо тогда, когда забывает что он журналист, который по идее лишь задаёт вопросы, позволяет собеседнику оставаться собой и лишь раскрывает его в беседе.
То есть, оказывается, и у журналиста можно усмотреть подобие того, что в психоанализе называется контрпереносом: имея дело с речью, подобно психоаналитику, журналист сталкивается с иной позицией, иной этикой, иным видением мира, наконец. И это не может не поставить под вопрос всё то, на чём зиждется твой собственный мир. И тогда возникает, для кого-то непреодолимый, соблазн начать спорить, убеждать, то есть восстанавливать на самом деле статус кво твоих собственных, пошатнувшихся благодаря речи другого, убеждений. И в таком ключе, к сожалению, протекает значительная часть интервью. Это самая неинтересная часть.
Но, интересно, например, место, вполне свободное от задевающих интервьюера тем, когда герой начинает рассказывать о своём взгляде на воспитание, и, соответственно (что одно и то же), о своём детстве, отношениях с отцом, воспитании опять же...
И тут два урока, полезных для любого психоаналитика. Во-первых, мир, в котором живёт человек - это не данность, не продукт восприятия, не пара "перцепция-аппепцепция", но то, что ему удалось построить. Это одно из главных открытий психоанализа. Аргумент типа: "тебя там не было, ты лучше съездий и посмотри" здесь не работает. В индивидуальном мифе каждого невротика, населяющего эту планету, его судьба в основном складывалась под воздействием внешних сил. Но, психоанализ как раз показывает, что этот мир, который всегда индивидуален (и в этом смысле у каждого этот мир свой), этот мир был выстроен самим рассказчиком. И аналитик (не пытаясь переубеждать или спорить, основываясь на собственном взгляде на вещи) позволяет с этим миром, в котором живёт пациент, познакомиться.
И лишь дальше возможен вопрос: ок, а насколько этот мир совместим с жизнью? Внимание, не для тебя, слушателя, а для рассказчика, то есть того, кто этот мир построил. То есть уместен вопрос: ну и как тебе там? И только если вдруг оказывается, что мирок-то так себе, и сляпан хреново, только тогда, быть может, стоит уже его, этот мир, поставить под вопрос.
Это был первый пункт. Вот второй: история самого субъекта, миф его становления, рождения как героя - это одновременно история и того, как строился, рождался его мир.
И вот тут самая интересная часть интервью. Мы можем видеть, как мир, с которым безуспешно пытается спорить Дудь, обладает непререкаемой логикой, и эта логика чужда, непонятна слушателю, она словно из другой планеты. Вы можете услышать, как политические, социальные, моральные и религиозные взгляды, являющиеся оправданием и базой мира гостя, органически происходят сначала из истории бьющего отца, затем иной его инкарнации в криминальном мире, пока не получают своё современное воплощение в "старших" и в портрете на футболке. Короче клиницистам, для самообразования, стоит посмотреть.

Мы с коллегами читаем “Этюды об истерии” Фрейда-Брейера, и уже в самом начале я наткнулся на фразу, которая так меня поразила, что я полез в немецкий оригинал, не смотря на свой более чем зачаточный уровень немецкого.
Итак, мы фокусируем наш интерес на фразе из первой части, второй подглавы «О психическом механизме истерических феноменов», которая в русском переводе звучит так: «однако язык служит для человека суррогатом поступка, и с его помощью можно почти также отреагировать аффект».
Здесь в одной фразе есть поступок, и есть язык. Они соединены грамматической конструкцией, и напрашивается вопрос: значит ли это что вместо этой конструкции может стоять математический знак: <, > или ≈? Типа: поступок ≈ язык.
Немецкий оригинал действительно использует фразу, означающую «почти так же» или «почти столь же эффективно» (nahezu ebenso).
Эта цитата содержится в первой части «Этюдов по истерии», которая была написана Йозефом Брейером и Зигмундом Фрейдом и впервые опубликована в виде «Предварительного сообщения» ещё в 1893 году.
Этот отрывок появляется на ранних этапах обсуждения принципов катарсиса, сразу после установления необходимости реакции (Abreagieren) для избавления от истерических симптомов. Он устанавливает прямую связь между физическим действием (в тексте это месть) как идеальным отреагированием и вербальным выражением как его заменителем. (“...реакция пострадавшего на травму имеет катартическое воздействие лишь в том случае, если она является реакцией адекватной, подобно мести.” За этой фразой - наш отрывок)
Die Tat, или поступок, в этом контексте служит эталоном эффективности. Оно означает окончательную, немедленную и, как правило, физическую реакцию, которая полностью метаболизирует энергию травмы.
Язык недвусмысленно определяется как Surrogat (заменитель). Использование этого термина гарантирует, что теоретическое превосходство прямого действия (Die Tat) остается неоспоримым.
Это также отсылает к термину Abreagieren (отреагирование), что соответствует класстческой нейрофизиологической модели XIX века, лежащей в основе теории. Здесь патология возникает из-за как бы застрявшего аффекта, который не был адекватно разряжен.
Поскольку язык не может физически рассеивать энергию тем же способом, что и физическое действие, пришлось количественно оценить разницу, что привело к формулировке «почти равно». Таким образом, nahezu обозначает интеллектуальное пограничное пространство, где нейронаучный подход конца XIX века сталкивается с зарождающейся символической силой языка, поднимая вопрос о том, что именно является средством изменения, если оно не является чисто физическим.
Сравнение идеальной реакции с Rache (местью) является мощным ходом. Месть - чистейшая форма энергетической и социальной разрядки, которую язык, как суррогат, с трудом может воспроизвести. Брейер и Фрейд, таким образом, укореняют успех катарсиса в высокодраматической, почти архаической модели эмоциональной справедливости мести. Разговорное лечение должно конкурировать с этим первобытным стандартом, который один только способен вызвать искомый катарсис. Это остаётся по сей день: этический выбор между кажущейся эффективностью действия и несомненным суррогатом языка.
Если бы авторы утверждали полную эффективность метода, то не было бы научной необходимости в разработке «Толкования сновидений» или полной теории неврозов, поскольку простая катартическая техника была бы достаточной. Вся последующая теоретическая надстройка психоанализа строится именно на объяснении того провала, который уже был имплицитно признан в слове nahezu.
Слово nahezu не является просто стилистическим приемом, оно служит эмпирическим указателем на неудачу модели и, следовательно, является двигателем всего последующего теоретического развития.

Информационный повод: Роскомнадзор подтвердил блокировку Roblox в России - об этом сообщают в СМИ со ссылкой на ведомство.
В качестве причин назвали пропаганду и оправдание экстремистской и террористической деятельности, призывы к совершению противоправных действий насильственного характера и пропаганде сами-знаете-чего со звёздочкой.

Мы на семинаре обсуждали вопрос о реальности. Говорили о Фрейде, но есть ещё один автор, который много писал об этом - Винникотт, и он же ввёл такое понятие как “переходное пространство” (между фантазией и реальностью), а ещё, я помню, он назвал это пространство “зоной отдыха”...
Винникотт настаивал на модели, где помимо реальности и фантазии есть и третья сторона жизни - промежуточная зона опыта. Эта третья область - переходное пространство, представляет собой не просто место, но функциональное состояние.
Психоаналитическое понимание слова “отдых” проистекает из снятия напряжения, присущего процессу тестирования реальности. Основной парадокс переходного пространства заключается в том, что субъект не должен разрешать дилемму: Я создал этот объект или нашел его удобно лежащим? Именно эта приостановка необходимости мучительного определения, что есть Я, а что не-Я, и составляет первичный психический отдых. А ещё это пространство обеспечивает возможность творчества, но оно не может навсегда заместить или вытеснить внешний мир.
Винникотт считал, что игра, которая и происходит в этой промежуточной зоне, является критически важной для содействия интеграции личности. Младенческий опыт в этом пространстве - это первое обладание ребенком внешним, но чрезвычайно значимым для него предметом (часто мягкой игрушкой), который помогает в процессе эмоционального отделения от матери. Он позволяет младенцу снизить тревогу сепарации, отыграть фантазию о всемогуществе и реализовать агрессию в отношении матери. Лакан, однако, вносит здесь коррекцию, утверждая что Винникоттовское пространство уже может быть структурировано Символическим, а не являться чистым творческим жестом, предшествующим ему.
Для Винникотта игра - предоставляет промежуточную область, где деструктивные импульсы могут быть обработаны и символически реализованы без реальных последствий.
Как противоположность символической работе игры мы можем упомянуть лакановское “passage à l'acte” (PaA) - переход к действию. Оно представляет собой полный провал символизации и сдерживания. PaA определяется как внезапный “переход” от фантазийного акта к реальному, не опосредованному, часто криминальному или асоциальному действию. Лакан подчеркивал, что PaA является “ответом, а не вопросом” - я это совершил - и всё. PaA не опосредован воображением и, по сути, представляет собой выход из Символической сцены и прорыв в Реальное.
Пример - преступление Марка Чепмена, убившего Джона Леннона. Его акт рассматривается как PaA, необходимость убить саму Вещь (Das Ding), которая поглотила его, чтобы освободиться от ужаса и внутреннего напряжения. Это не символическое проигрывание, а стремление избавиться от невыносимого через немедленное действие.
Функциональное различие между Винникоттовской игрой и Лакановским passage à l'acte определяет ответ на вопрос даже о профилактической роли цифровых игр. Игра является актом посредничества и связывания, который удерживает например агрессивный импульс в области Воображаемого и Символического. PaA, напротив, является актом разрыва и эвакуации из Символического Порядка в Реальное.
Виртуальная среда видеоигр предлагает безопасное пространство, где может развиваться Я. Это особенно значимо для индивидов, сталкивающихся с социальным давлением или маргинализацией (например, квир, трансгендерные и прочие так называемые гендерно-неконформные пациенты). В этих виртуальных средах они могут играть и экспериментировать с идентичностью в безопасности, не подвергаясь критическому натиску Множества-Других. Эта функция и позволяет говорить о “зоне отдыха”: предоставление защищенного пространства, где потенциальное может быть реализовано без немедленного осуждения или разрушительного вмешательства внешней реальности.

Информационный повод:
Во время встречи с Путиным, Вячеслав Володин заявил, что в одной из стран Евросоюза назначили министра в виде искусственного интеллекта, и сейчас к нему «есть претензии, потому что он проворовался». Этот фрагмент затем был опубликован и в его телеграм-канале с подписью о «проворовавшемся» ИИ-министре в Евросоюзе.
Откуда взялась история?
Речь шла об албанском ИИ-«министре» по имени Диелла, о котором ранее писали как о первом в мире «цифровом министре». Сатирический хорватский сайт Newsbar опубликовал выдуманную новость, что Диеллу якобы обвинили в получении взятки в 14 биткоинов за «оптимизацию» тендера, и именно этот материал разошёлся по рунету как будто реальный.
Российские и русскоязычные комментаторы прямо указывают, что хорватский Newsbar является юмористическим сайтом и по сути аналогом российского ИА «Панорама».

Это прекрасный пример для того, чтобы разобраться чем отличается правда от истины у Лакана. Например, у него неправда может высказывать истину.
Правда (L'Exactitude / Достоверность) - это сфера, которая касается фактического соответствия между высказыванием и реальностью (как мы её себе представляем). Это факты, данные, хронология, точные формулировки, логика... Всё то, что можно проверить, измерить, доказать или опровергнуть. Это сфера Дискурса Господина или Университетского Дискурса (в лакановских терминах).
Истина (La Vérité) - это сфера, которая относится к субъекту и его Желанию. Она не зависит от фактов, но открывает то, что является подлинным для этого конкретного человека, часто помимо его воли и знания. Это всегда частичная и полу-сказанная (mi-dire) истина.
Это - бессознательная истина субъекта. Это то, что прорывается в высказывании, даже если само высказывание фактически неверно. Это истина, которая всегда находится по ту сторону того, что может быть полностью высказано в Языке, поэтому она всегда «наполовину сказана» (mi-dire de la vérité). Она проявляется в оговорках, снах, симптомах, фантазмах - во всём, что Лакан называет «Образования Бессознательного».
Лакан, как психоаналитик, ищет не правду (не пытается доказать пациенту, что он не прав), а Истину (то, что субъективно конституирует пациента). Задача анализа — помочь субъекту высказать эту Истину, даже если это происходит через «неправду» или «фантазию».
И здесь очень забавно, что истина (la vérité) читается в фактической лжи, в рамках дискурса господина (или даже К господину - скажем так, юмора для). "Правда - это то, что хочешь ты, и таково моё желание, этому твоему хотению соответствовать, даже если реальность и против".

Недавно стал невольным участником, ну, не то что политических событий, но... да что там говорить, конечно политических, но касающихся более скромной группы, чем та, которую мы привыкли подразумевать, произнося слово "политика". И, начав применять к этой группе знакомые мерила, типа "авторитаризм" или "секта", я, борясь с таким видением вещей, невольно начал искать у своих оппонентов чувство вины в связи с происходящим. Почему? Как связано чувство вины с массовой психологией, и конкретно с авторитаризмом?
Захваченный этими размышлениями я встретился с выступлением Ерофеева, отрывок которого приведу ниже:
«Моя бабушка, Анастасия Никандровна, была розовощекой красавицей. Но и красавицам, бывает, случается разбивать чашки. Голубая чашка выскочила у нее из рук, упала на кухонный пол и разбилась, разлетелась на осколки, и только отломанная ручка лежала в стороне в своей бесцельной целостности. Моя бабушка никогда не говорила: "Я разбила чашку". Она именно так и говорила: "Чашка разбилась". Как будто чашка могла разбиться сама по себе. Она, конечно, могла разбиться случайно, так, собственно, оно и было. Я представляю себе бабушку, которая в отчаянии, в каком-то порыве ярости (у нее был крутой характер) нарочно бы разбила чашку. Но я не представляю ее решившей повиниться: я разбила чашку.
В этой разбитой чашке концентрируется понятие русской вины и категорический отказ от ее признания.»
В этом маленьком тексте содержится на самом деле идея, которой интересно дополнить фрейдовскую статью о Массовой психологии, где эта тема (тема вины) звучит, скажем так, не явно.
Отправная идея Фрейда об объединении масс - это идентификация и Идеализация Вождя (Лидера).
Так Вождь занимает место Идеала Я (Ich-Ideal) для каждого индивида в группе.
Далее члены группы идентифицируются друг с другом, потому что у них один и тот же объект либидо (Вождь). «Я» каждого члена группы имеет того же Вождя вместо своего Идеала Я. Это основа послушания и сплочённости. Тоталитарный режим использует этот механизм для обеспечения безусловной лояльности и устранения индивидуальной критичности.
Далее, когда Идеал Я проецируется на Вождя, индивидуальное Сверх-Я или критическая инстанция, по сути, отключается. Индивидуальный моральный компас замещается волей Вождя. Человек в массе испытывает ощущение "снятия ограничений" (как в гипнозе): его поступки, совершённые в интересах группы/Вождя, перестают вызывать индивидуальное чувство вины.
Хотя Фрейд напрямую не делает вину главной темой этой работы, она имплицитно присутствует через механизм Сверх-Я: избавление от индивидуальной вины. При переносе Идеала Я на Вождя, групповое действие, даже аморальное, не активирует индивидуальное Сверх-Я и, следовательно, индивидуальное чувство вины.
Это даёт возможность развиться коллективной паранойи и идее врага: чувство вины (или угрозы) может быть проективно вынесено на внешнего врага или козла отпущения. Не мы плохие, а они. Защита от этого "внешнего зла" объединяет и оправдывает любое действие внутри группы.