Информационный повод:
Россиян начнут штрафовать за отказ уступать место в общественном транспорте. Предлагается взимать штраф в размере 1000₽ с тех, кто не уступает место беременным женщинам и пожилым людям. Законодательную инициативу планируют направить спикеру Госдумы Володину. По мнению инициаторов, такой законопроект получит поддержку общества и поможет в борьбе с проявлениями хамства в транспорте.

Итак, о хамстве и хамах, которые это хамство плодят...
Есть стыд, а есть вина. Это две совершенно разные вещи, и они совершенно по-разному устроены и работают.
Кстати, эту разницу можно обнаружить в подходах к законодательству в Европе и в Японии. Так в Японии важнейшим фактором при вынесении приговора, а также при прекращении судебного преследования, является аспект раскаяния и стыда. То есть японцы как бы разводят вину, как продукт законодательства, и стыд, имеющий в их понимании ещё более высокую ценность для порядка общества.
Начнём с вины, чувства вины, которое непосредственно связано с такой вещью как запрет. Вина - это аффект, который напрямую связан с Супер-Эго и Символическим регистром. Она возникает как следствие нарушения Закона, даже если этот Закон не был сформулирован явно.
У Фрейда Супер-Эго — это в основном инстанция запрета, которая формируется на основе отцовского авторитета, цензурирует желания и собственно вызывает чувство вины.
Лакан соглашается с Фрейдом в том, что Супер-Эго связано с законом и авторитетом, но он показывает и его обратную, пожалуй неожиданную сторону. Он формулирует идею, что Супер-Эго не просто говорит "нельзя", но и навязывает императив наслаждения (jouissance).
Лакан утверждает, что закон, который представлен в речи и в структуре языка, всегда имеет определённый пробел, провал, в котором и появляется наслаждение. Супер-Эго занимает именно эту позицию. Оно говорит: "Ты должен наслаждаться!" — и это становится категорическим императивом (!).
Примером может служить перверсивное наслаждение от нарушения запрета, или, в более широком смысле, современная культура, которая постоянно требует от нас "наслаждаться жизнью": быть счастливым, успешным, потреблять больше, "брать от жизни всё". Этот императив - не призыв к свободе, а своего рода тирания, где Супер-Эго ведёт себя как жестокий хозяин.
Супер-Эго - это не добрый отец, который защищает нас от опасных желаний, а скорее жестокий и насмешливый хозяин. Оно не запрещает, а наоборот, подталкивает к избытку, к наслаждению, которое в конечном счёте приносит страдание и вину.
Этот парадоксальный императив "Наслаждайся!" - это то, что отличает лакановское понимание Супер-Эго от классического фрейдовского.
Парадоксальная связка: запрет, закон Супер-Эго, оказывается местом, к которому наслаждение устремляется, он, этот запрет, наслаждению прокладывает путь. Я уступил место, подчинился закону - я поступился своим наслаждением, и лучше уж я продемонстрирую хамский триумф над законом, где моё наслаждение будет править бал.
Теперь Стыд. Это аффект, связанный прежде всего с Другим и Воображаемым регистром. Он возникает из-за ощущения, что тебя видят или разоблачают в твоём несовершенстве, неполноте или позорности. Стыд - это переживание, которое всегда предполагает взгляд Другого. Человек стыдится не сам по себе, а потому, что чувствует себя объектом взгляда, который оценивает его как неполноценного или уродливого. Это переживание "быть увиденным" в своей наготе или слабости.
Стыд имеет дело с образом себя, с тем, как мы представляемся в глазах Другого. Он возникает из-за разрыва между нашим идеальным "Я" (воображаемым образом) и тем, как нас видит Другой. Это когда я буквально не могу не поступить так, как следует, ибо в противном случае упаду в собственных глазах.
Большинство хамов - сыновья тираничных отцов. Так что, добро пожаловать на фабрику по производству хамов.

У меня есть предложение - немного поработать, тем более что лето в финальной фазе. Также, это будет предтечей нашего нового проекта, посвящённого обсуждению кино, который начнётся на следующей неделе.
Итак: смотрим фильм, думаем, читаем.
Далее будет лонгрид, минимум из трёх частей, ибо «Одно целое» неожиданно оказывается шедевром психоаналитического хоррора...

Часть I
Фундаментальным тезисом Жака Лакана является его знаменитая формула: «сексуальной связи не существует» (il n'y a pas de rapport sexuel). Это утверждение следует понимать не как эмпирическое отрицание факта половых актов, а как констатацию структурной невозможности. Нет предустановленной, естественной или символической формулы, которая могла бы гармонично и без остатка «записать» отношение между мужской и женской сексуальными позициями. Как только человеческий род заговорил - язык внёс разрыв, антагонизм, который не позволяет двум стать одним. Отношения между полами - это всегда “неудачная встреча”, зияние, которое субъекты пытаются заполнить воображаемыми конструкциями, прежде всего - любовью.
Отношения главных героев предстают примером этой неудачи. Комментарии их друзей, которые видят что что-то там так себе, и считают, что им лучше расстаться. В этой сцене они как хор греческого театра, артикулирующий правду отношений героев: их связь основана на патологической созависимости. 
Если «сексуальной связи не существует», то что же скрепляет пары? Согласно Лакану, эту структурную пустоту заполняет любовь, которая функционирует как «экран, предохраняющий от вторжения Реального». Любовь - это воображаемый сюжет, фантазматическая конструкция, призванная создать иллюзию единства и гармонии там, где их нет и быть не может. Однако за этим воображаемым экраном каждый субъект остается фундаментально одинок, заперт в своем собственном, уникальном способе получения наслаждения - jouissance - оно избыточно, травматично и по своей сути аутистично.
Именно эту диалектику Лакан исследует в своих поздних семинарах с помощью концепта Y a d'l'Un («Есть Одно»). Эта фраза является дополнением к тезису об отсутствии сексуальных отношений. Она означает, что вместо гармоничного «Два» существует лишь «Одно-само-по-себе» (l'Un-tout-seul) — изолированное наслаждение каждого субъекта. Между партнерами не происходит настоящей встречи, потому что каждый из них даже в момент близости остается наедине со своим собственным фантазмом и своим jouissance.
Отсутствие сексуальной близости в их паре является прямым следствием этого расхождения. Даже если бы они занимались сексом, это не было бы «связью». Как объясняет Жак-Ален Миллер, «мужчина и женщина... не встречаются в своих соответствующих наслаждениях». Каждый остается в своем мире, используя другого лишь как опору для собственного фантазма.
Тим видит в Милли материнскую фигуру, которая одновременно поддерживает и душит его, в то время как Милли видит в Тиме проект, который она должна довести до символического завершения. Культурный идеал любви как мистического слияния душ в совершенное «Единое», восходящий к Плотину, является тем самым фантазмом, который движет Тимом и Милли. Их созависимость и отчаянное желание «быть вместе» - это стремление к этому трансцендентному, гармоничному Единству. Финальная сцена, где они сливаются под песню Spice Girls «2 Become 1», является горькой пародией на этот идеал.
Однако фильм противопоставляет этому неоплатоническому фантазму ужасающую лакановскую реальность. Лакановское «Есть Одно» - это не возвышенное, божественное Единое Плотина. Это не Единое слияния, а Единое изолированного, аутистичного наслаждения, которое как раз и делает сексуальные отношения невозможными. Результатом оказывается не божественная гармония, а чудовищное, гротескное слияние, падение в бездну травматического Реального. Конечное существо - это не прекрасный андрогин из «Пира» Платона, а отвратительный, неклассифицируемый монстр, результат уничтожения субъектов, а не возвышения их.

Часть II

Мы здесь понимаем суть такого жанра как боди-хорор: это бесформенная, до-символическая материя, столкновение с которой разрушает привычную картину мира субъекта. 
Пещера, в которую проваливаются герои, функционирует в фильме не просто как место действия, а как символическое пространство, представляющее само Реальное. Это до-символический, хтонический мир, лишенный привычных ориентиров и законов.
Падение в пещеру — это буквальное ВЫпадение из Символического порядка (мира социальных конвенций, языка, размеченных тропинок) в травматическую пустоту Реального.
Реальное, будучи несимволизируемым по определению, вторгается в их мир и начинает демонтировать их бытие на самом фундаментальном уровне. Оно разрушает их воображаемую телесную целостность (границы их тел становятся проницаемыми) и их символическую разделенность как двух отдельных субъектов. Они перестают быть «Тимом» и «Милли», двумя означающими в символической цепи, и начинают превращаться в единую, недифференцированную массу. Это ужас потери субъективности, возвращения в до-зеркальное состояние, где «я» еще не отделилось от «не-я».
Этот процесс слияния неизменно изображается как мучительный. Герои кричат от боли, когда их тела притягиваются друг к другу, а их плоть и кости срастаются. Это не удовольствие во фрейдовском смысле. Это именно jouissance — избыточное, невыносимое наслаждение, которое переживается как страдание.
Конечный продукт слияния — единое, андрогинное существо — представляет собой радикальную деконструкцию самого понятия полового различия. Это существо больше не вписывается в бинарную логику мужского и женского, которая лежит в основе Символического порядка. Для его анализа необходимо привлечь аппарат постгуманистической теории, которая как раз и занимается исследованием размывания границ между человеком, животным и машиной, а также критикой антропоцентризма. В этом смысле, кстати, в фильме мы можем увидеть и некоторые предупреждение относительно размытия представлений и крушения означающих относящихся к вопросам пола в рамках "новой этики". И повествовательная дуга фильма, таким образом, отражает интеллектуальную траекторию самой критической теории конца XX - начала XXI века. Фильм начинается с классической психоаналитической проблемы (невротическая, дисфункциональная пара), проходит через деконструкцию тела и субъективности (боди-хоррор, отвратительное) и приходит к постгуманистическому заключению (растворение стабильного, гендерного субъекта).
Но интересно увидеть конечную сцену и в психоаналитической, клинической логике. Конечное существо - это изобретение. Это не «излечение» в медицинском смысле и не возвращение к норме. Это радикальное творение, которое стабилизирует их существование. Оно придает травматическому Реальному их желания новую Символическую форму (единое тело с новой идентичностью) и новую Воображаемую целостность (они принимают и осваивают эту форму).
Это их «истинная идентичность», их уникальный способ наслаждаться своим бессознательным. Фильм, таким образом, завершается не просто ужасом, а созданием сложного психоаналитического решения, которое находится по ту сторону невроза и психоза. Слияние — это их sinthome, четвертый элемент, который скрепляет их распадающийся мир.
Глубоко ироничное использование песни Spice Girls «2 Become 1» в кульминации фильма служит ключом ко всему анализу. Эта песня — квинтэссенция, поп-культурный означающий Воображаемого фантазма о романтической любви: бесшовного, счастливого, гармоничного слияния. Фильм берет этот фантазм и осуществляет его буквально, обнажая его ужасающее ядро из регистра Реального.
Это позволяет мне перейти к следующей части своего изложения, чисто теоретической. Дело в том, что этот фильм - не просто иллюстрация, он учит и позволяет понять. Например: мы можем понять, что две формулы Лакана - “не существует сексуальной связи” и “есть Одно” - являются взаимодополняющими. 
Разберемся в этом…

Часть III
Теоретические выводы: о взаимодополнительности двух лакановских формул

В позднем периоде своего учения, в частности в семинарах XIX «...или хуже» (...ou pire) и XX «Ещё» (Encore), Жак Лакан формулирует два тезиса, которые на первый взгляд кажутся парадоксальными, но в действительности составляют единое ядро его мысли. С одной стороны, он выдвигает фундаментальное отрицание: «сексуальной связи не существует». С другой — он вводит столь же фундаментальное утверждение: Y a d'l'Un («Есть Одно», «Есть Единое» или «Существует нечто от Единого»).
Эти два положения не просто сосуществуют во времени, но находятся в отношениях строгой логической и структурной взаимозависимости. Они представляют собой две стороны одной медали, описывая невозможность присутствия Реального в символическом порядке сексуальности.
То есть, несуществование сексуальной связи является не просто констатацией нехватки или отсутствия, а прямым и необходимым следствием настойчивого присутствия одиночного, ни с чем не соизмеримого наслаждения, которое Лакан и формализует своим Есть Одно. Таким образом, отрицание («не существует») находит свое основание в утверждении («есть»). И это не отсутствие связи, а невозможность связи, обусловленная позитивным наличием чего-то другого - Реального наслаждения, которое занимает то самое место, где могла бы быть гармония.
Т. о., несуществование сексуальной связи - это не дефект или недостаток в системе, а само условие символического порядка, «камень преткновения, который мешает природе быть полностью природой, а культуре - полностью культурой».
Все здание человеческой любви, желания и психопатологии строится не вопреки этой невозможности, а благодаря ей. Отсутствие природной или символической программы заставляет говорящее существо становиться «поэтом» своего собственного бытия, изобретая единичные решения (любовь, фантазм, симптом) для универсальной проблемы. Клинически это означает, что цель анализа — не стереть симптом для достижения воображаемых «нормальных» отношений (которых не существует), а понять логику симптома как уникального, необходимого изобретения субъекта и, возможно, изменить отношение субъекта к нему.
И тут в частности кроется разница во взглядах Фрейда и Лакана. У Лакана причина разделения субъекта и неудачи сексуальной гармонии - это не символический запрет (Закон Отца, как это у Фрейда), а позитивное, материальное настойчивое присутствие Реального - то, как тело наслаждается собой, в одиночку (l'Un-tout-seul). Это переход от логики негативности (кастрация как нехватка - Фрейд) к логике позитивной невозможности (наслаждение как блокирующий остаток - Лакан). Проблема не в том, что Отец говорит «нет», а в том, что наслаждение тела говорит «Один».
Повторим: отправной, является идея существование одиночного, аутоэротического Единого наслаждения, которое занимает то самое структурное место, где могла бы быть гармония Двоих в отношении. Там, где есть Один, не может быть Двоих.
Об этом говорит и Колетт Солер, которая указывает, что любовь как “желание быть Одним” приводит к «невозможности установить отношение между "ними-двумя"».
Стремление каждого в отдельности к гармонии и Одному - порождает монстра, который пожирает другого, твоего партнёра, оставляя тебя наедине с твоим аутоэротическим наслаждением. 
Вывод:
Таким образом, признание аксиомы «Есть Одно, и Сексуальной связи не существует» становится отправной точкой для новой психоаналитической этики. Это не этика достижения фантазматической гармонии с Другим, а этика принятия ответственности за свой собственный, уникальный и одиночный способ наслаждения. Цель анализа - не излечение от этого фундаментального «одиночества», а скорее, идентификация с тем уникальным способом, которым субъект уже научился с ним жить, превращая свой симптом в синтом - в подпись своего бытия.
И, возможно, самая последняя сцена, появление ”андрогина”, намекает на такое решение, как альтернатива монстру. 

Фрейд и Aphex Twin 

В основе Толкования сновидений лежит дихотомия. Скрытое содержание сна - это потаенное, которое связано с вербальным, т.е. «словесными представлениями». Явное содержание - это то, что человек помнит после пробуждения: причудливое, сенсорное и преимущественно визуальное, которое служит выражением скрытого содержания. Отсюда, задача работы сновидения - выразить запретный текст в виде разрешенного образа.
Эта работа основана на 4х процессах: Сгущение, Смещение, Вторичная обработка - о них как-нибудь в другой раз, - и Соображения наглядности - а вот этот механизм будет ключевым для нашего разговора. Это процесс, который переводит вербальные скрытые мысли в конкретные, сенсорные и преимущественно визуальные образы. Фрейд описывает этот язык как «пиктографический» или «ребусоподобный». Например, понятие “неверность“ может быть представлено левым поворотом. Это и есть основной акт перевода. Так часть работы сновидения - акт перевода текста в сенсорный опыт.
Фрейд утверждает, что понятие состоит из двух связанных частей: вещного представления, которое является сырым, визуально-сенсорным воспоминанием об объекте, и словесного представления, то есть воспоминания о слове, обозначающем этот объект.
Чтобы стать сознательной, мысль должна быть связана с соответствующим ей словесным представлением. Работа сновидения выполняет регрессивную операцию: она лишает мысль ее словесного представления и переводит ее обратно в чисто сенсорное, образное. 
То, что называется толкованием сновидения - это процесс обратного перевода изобразительного языка сновидения в связное вербальное повествование.
Теперь о сенестезии… Синестезия - это неврологический феномен, когда стимуляция одного сенсорного или когнитивного пути ведет к переживаниям в другом пути. Меня здесь больше интересует звуко-цветовая синестезия, при которой звуки вызывают цвета, формы и текстуры.
Например, Василий Кандинский, говорил о том, что слышит «звук» красок и стремился создать «симфоническую» форму живописи. Ещё можно вспомнить Скрябина…
Так вот, идея забавная: работа сновидения, в частности механизм наглядности, похож на своего рода эндогенную синестезию. В то время как “классическая” синестезия обычно является феноменом типа «восприятие-к-восприятию» (например, звук → цвет), работа сновидения - это феномен «понятие-к-восприятию»: перевод от вербального (скрытая мысль) к конкретному, сенсорному (явный образ).
Сновидение - это как еженощный, непроизвольный акт психики, переживающей собственные мысли как сенсорные восприятия.
И наконец случай: альбом Aphex Twin "Selected Ambient Works Volume II”. Ричард Д. Джеймс, говоря о создании альбома, прямо заявляет, что вдохновлялся осознанными сновидениями и собственной синестезией, в том числе способностью “слышать” цвета и формы. Его процесс “осознанного сочинения” - пробуждение и немедленная попытка воссоздать звуки из своих снов - это его сознательная попытка зафиксировать явное содержание напрямую.
Ключевым моментом является то, что Джеймс отмечает крайнюю сложность этого перевода: «Самое сложное - сделать звуки такими же. Они никогда не получаются такими же».
Самое прямое доказательство кроется в оформлении альбома. Большинство треков не имеют названий, а представлены абстрактными фотографиями. Сам Джеймс объяснял это своей синестезией, заявляя, что идентифицирует композиции по цветам и образам, а не по словам. Это буквальное воплощение наглядности: сознательный отказ от названия, слова в пользу образа. И похоже благодаря этому альбом заставляет слушателя занять интерпретационную позицию, как и сновидение. Последующее присвоение названий трекам фанатами («Cliffs», «Rhubarb», «Lichen») является идеальной параллелью процессу свободных ассоциаций, где анализируемый пытается снова прикрепить слова к образам сновидения. Этот феномен - не просто забавный факт, а спонтанное, коллективное воспроизведение психоаналитического процесса, что служит неожиданным подтверждением модели “интерпретации как обратного перевода”.

Информационный повод:
новости многих, читаемых в том числе мной, каналов пестрят анонсами вида (там незначительные вариации): два (кровопийца, бандита, противника демократии итдитп) встретятся в эту пятницу.

Нередко, слушая обсуждения коллегами тех клинических случаев, с которыми они работают, слышу фразы вида: "это звучит не невротично", "ну, это такая психотичная история", "ну не, это психоз скорее"... Опять же, множество вариаций. Вопрос: что это значит? Нет, я знаю (в известных границах собственного ограниченного образования) что такое психоз и невроз, но что это значит в контексте той работы, которой вы занимаетесь? То есть, как ваше умозаключени должно повлиять на жизнь? Какие оно имеет последствия для продолжения вашей работы?
Что имеется в виду под словом "психоз"? Это психоз из III Семинара Лакана, когда мы находимся перед лицом угрозы появления суровой психотической симптоматики, и соответственно нужно работать так, чтобы определённые означающие не появлялись в речи дабы пациент элементарно не сошёл с ума? Это психоз в том смысле, что такой симптом как Имя Отца не занимает главенствующее положение, и соответственно вопрос смысла не играет такой роли? Или, опять же, идёт ли речь о таком устройстве психической жизни, когда увязывание регистров Воображаемого, Символического и Реального осуществляется без посредничества бессознательного? Идёт ли речь о том, что в жизни доминируют такие проявления наслаждения, которые не увязываются при посредничестве символического? Или, или.... ни тот ли это случай, когда благодаря некоторой отстранённости бытия субъекта от отношений с себе подобными, ему удаётся достигать спокойствия, которое и не снилось страдающим от классических неврозов?
У меня множество вопросов, но вот главный: влияет ли ваше умозаключение на жизнь, отражает ли оно ваше желание увидеть в этой жизни динамику, или смысл заключается в самой констатации?

Пардон, не то что меня сегодня прорвало, но такое уж плодородное время....
Информационный повод:
Из-за санкций, у журналистов и членов российской делегации на Аляске практически не работает роуминг. Звонить можно только через Wi-Fi, однако позавчера в России заблокировали звонки в самых популярных мессенджерах, пишут журналисты, так что многие остались без связи.

История очень смешная, но выдержана полностью в логике того, как функционирует бессознательное, и соответственно может чему-то научить. Например: почему на сеансах пациент, изначально пришедший с чем-то актуальным, то есть чуть ли не сиюминутным, начинает копаться в прошлом? А дело в том, что оказывается, в сегодняшнее бессовестно вмешиваются решения, которые были приняты в прошлом. Причём часто, не то что по дурости или врождённому идиотизму, но принципиально в обход рацио, то есть бессознательно. Так например, молодой парень, который столкнулся с психогенной импотенцией, с удивлением обнаруживает, что его неработающий орган лишился своих необходимых теперь свойств благодаря моральному выбору, которое он сделал ещё тогда, когда эта штука даже особо не была нужна.... Вот такая история.

В Госдуме хотят запретить россиянам заводить больше животных, чем детей.
Такую норму необходимо установить на федеральном уровне, считают депутаты.
Оптимальная норма — одна собака и одна кошка на семью при наличии минимум двоих детей, уточнили в Госдуме.

Страшен не психоанализ, а случаи, когда он превращается в руководство к действию, и соответственно сводится к знанию. Достаточно вспомнить эксперименты 20-х годов с детским воспитанием.
Но новое прочтение термина сублимация тоже ничего так.
Вот задумался, как поступить, чтобы уровнять поголовье животных и детей в своей квартире.... Тьфу, как легко доводят до вульгарных идей идиотские прочтения теорий!

Кто придёт на кино-разбор в субботу - ознакомьтесь, увы, виртуально, с полотном Мертвый Христос, Андреа Мантенья (1490). Это поможет нам вместе смотреть фильм Пазолини "Мама Рома". Есть идея, что каждый фильм можно свести к одному кадру, точно также как каждое великое плотно - это несостоявшийся фильм.

Математика, в приложении к усилиям политического режима, способна показать тщету этих усилий.
Задача: если мы рассматриваем «Единый реестр Роскомнадзора» как множество, состоящее из запрещённых к цитированию материалов, то, должно ли это множество включать в себя себя самого, ибо оно тоже становится элементом, содержащим запретное?
Эта задача уже упоминалась давным-давно, и вошла в историю под именем Парадокса Рассела, сформулированного философом и математиком Бертраном Расселом в 1901 году, и касается теории множеств. Он ставит под сомнение базовые принципы наивной теории множеств, которая утверждала, что любое свойство может быть использовано для определения множества (например: “содержит что-то запретное”).
Суть парадокса можно объяснить с помощью нескольких аналогий, самая известная из которых — парадокс брадобрея. Итак, в некоторой деревне есть брадобрей, который бреет всех мужчин, которые не бреют себя сами, и только их. Возникает вопрос: должен ли брадобрей брить себя? Но, если он бреет себя, то он попадает в категорию мужчин, которые бреют себя сами, а по правилу он бреет только тех, кто себя не бреет. Получается противоречие. Тогда, если он не бреет себя, то он попадает в категорию мужчин, которые не бреют себя сами. А по правилу он должен брить всех таких мужчин. Значит, он должен брить себя. И снова противоречие.
Наша задачка про Роскомнадзор полностью соответствует парадоксу брадобрея, а ещё её называют парадоксом о "каталоге всех каталогов”. Представьте, что существует каталог, который перечисляет все каталоги, которые не включают себя в свой список.
Теперь зададим вопрос: должен ли этот "каталог всех каталогов, которые себя не включают" включать себя? Короче, мы получаем аналог парадокса брадобрея, то есть противоречие (или антиномию).
В итоге, парадокс Рассела не разрушил теорию множеств, изначально предложенную Георгом Кантором, и считавшуюся надёжным фундаментом для всей математики, а заставил её переродиться в более строгую, аксиоматическую систему, что позволило избежать подобных логических противоречий в будущем. В частности, каталог Роскомнадзора не включает в себя себя самого, что соответствует пересмотренной теории множеств, запрещающей множества, являющиеся элементом самого себя.
Жак Лакан использует этот парадокс, чтобы показать, что универсальное множество никогда не может быть полным. Точно так же, как "множество всех множеств" не может содержать себя, символический порядок, который структурирует реальность для субъекта, всегда содержит внутреннюю неполноту, пробел. Этот пробел связан с невозможностью полного охвата Реального символическим.
Парадокс указывает на то, что субъект, как означающее, существует как раз в этом разрыве. Субъект "выскальзывает" из полного множества, поскольку не может быть полностью включён в него без создания противоречия. Этот процесс сопоставим с тем, как брадобрей не может брить себя: его существование как субъекта (брадобрей, который бреет) зависит от его исключения из определённой категории (мужчины, которые бреют себя). Или: художник, творец, писатель, субъект, не может быть порабощён.

«Руководитель Microsoft AI Мустафа Сулейман опубликовал эссе We must build AI for people; not to be a person («Мы должны создавать ИИ для людей, а не вместо человека»), в котором ввел термин Seemingly Conscious AI (SCAI, «кажущийся сознательный ИИ»). Подобные системы будут восприниматься как обладающие собственной личностью, памятью, эмоциями. Это особенно опасно, потому что человек по своей природе склонен приписывать сознание тому, кто говорит, помнит и общается.
Сейчас нет никаких доказательств сознательности искусственного интеллекта, но иллюзия сознания может привести к «психозу ИИ» — ситуациям, когда люди начинают воспринимать ИИ как живое существо.»

Эта тема поднимает вновь вопрос, являющийся центральным в близкой мне школе психоанализа, и который можно озаглавить как теория партнёра.
Невозможность в установлении гармонии с партнёром является конечно основной проблемой, к которой можно свести практически любое обращение к психоаналитику (а на самом деле ко всякому специалисту "пси"). И не смотря на то, что "отношения с партнёром" (в широком смысле этого слова) – это действительно вопрос, который пытается разрешить всякий пациент, она, эта сложность, или вопрос, отсылает не к какой-то "поломке" или "недостаче" в устройстве психической жизни обратившешося к специалисту, а является одним из неизбежных свойств любого говорящего существа. Это, другими словами, то, что делает нас людьми среди людей.
И в этом смысле Мустафа Сулейман абсолютно прав, используя выражение «психоз ИИ»: действительно, единственно, когда можно встретить абсолютную гармонию в отношениях с партнёром, или "когда связь с другим возможна" – это в случае психоза.
Неслучайно, если мы будем задаваться вопросом о том, может ли психотерапевт способствовать развязыванию острого психоза у своего пациента, то опыт показывает, что это будут не столько случаи "фрустрации", то есть когда терапевт сказал или сделал не то, что хотел от него пациент, а наоборот, когда тот, движимый наилучшими побуждениями и наработанной эмпатией, постарался максимально ему соответствовать.
Это поднимает вопрос и об ИИ, и о другом достижении технологий – психотерапии "онлайн", опасность которой состоит вовсе не в том, что у вас может "не получиться" так, как обычно ловко получается в кабинете, а совсем наоборот: опасность в том, что повышается вероятность того, что связь получится, ибо ваше присутствие слишком тяготеет к виртуальному, и случай оказывается слишком близким к только что рассмотреному.

Слушая диск Ryuichi Sakamoto «Async»

Слушание этого диска, где музыка обладает удивительной структурой, наводит на мысли о том, как Фрейд и Лакан понимали особое слушание психоаналитика.
Эта пластинка (вообще-то двойная, их две) может объяснить многое о том, как можно слушать. Первая композиция вводит вас в этот контекст: очень узнаваемая, ибо неоднократно цитировалась, нежнейшая, удивительной красоты и простоты мелодия, эдакий бальзам на уши, начинает тонуть в звуковых ландшафтах, абсолютно чуждых и мелодии о ритму. И теперь, ты можешь оставить эту мелодическую линию, звучащую репитом, как спасательный буй, чтобы утонуть в этой чисто звуковой, вроде ничем не структурированной материи, которая вдруг оборачивается словно новым изменением красоты и глубины, позволяя этой чисто музыкальной картинке раствориться, как в знаменитых кадрах "Голубой бездны", этого прощания с солнечным светом при погружении.
Мелодия и ритм - это две вещи, которые начинают на тебе паразитировать, когда, например, музыка "крутится в голове", и точно также это то, за что ты цепляешься, когда слушаешь музыку на очень плохой технике: будто ритм и мелодия - это последнее что остаётся. Также, это то, почему большинство людей остаются на всю жизнь пленниками одного-двух музыкальных течений и узкого набора исполнителей, как бы гарантирующих привычное течение жизни.
Мелодия и ритм - это то, что ты первое обычно слышишь, это то, с чего начинается музыкальное образование, но это и то, что в конечном итоге не позволяет слышать музыку (да, не всякую), заставляя забыть, что "в начале был звук".
Но вернёмся к мелодии и ритму. Это две вещи, которые отсылают к измерению времени, они структурированы линейно, и на самом деле эту линейность в музыке создают.
Чтобы не быть голословными, упомянем Эйнштейна, этого теоретика времени. Самое известное высказывание Эйнштейна, отражающее его взгляд на время как на иллюзию, было сделано в письме семье его близкого друга Микеле Бессо, после смерти последнего: «Вот он, этот странный мир, немного опередил меня, покинув его. Это ничего не значит. Для нас, убежденных физиков, различие между прошлым, настоящим и будущим — всего лишь стойкая иллюзия».
В чём смысл этой фразы? Эйнштейн здесь говорит с точки зрения так называемой "блок-вселенной" (или этернализма). Согласно этой концепции, время не "течёт" из прошлого в будущее. Вместо этого, всё время — прошлое, настоящее и будущее — существует одновременно, подобно многослойной проекции. Тогда Прошлое — это не то, что исчезло; Будущее — это не то, чего ещё нет, а Настоящее — это просто наше субъективное "окно" восприятия в этой вечной структуре.
Для Эйнштейна, как для физика, описывающего вселенную математическими законами, вся временная линия была единым целым. Разделение на "сейчас", "тогда" и "потом" — это продукт нашего сознания, а не фундаментальное свойство реальности. «Когда вы ухаживаете за красивой девушкой, час кажется секундой. Но когда вы сидите на раскаленной плите, секунда кажется часом. Вот это и есть относительность».
Но, это не просто течение времени, управляемое субъективной вовлечённостью. Слушая Sakamoto, вы можете ощутить как время пульсирует, замедляясь и ускоряясь вместе с присутствием и отсутствием "спасительного буя" мелодии и ритма. То есть: сама структура музыки предполагает линейность и глубину, где линейность обеспечивается ритмом и мелодией, совпадает с классическим линейным восприятием времени, но есть звуковая архитектура, нарушающая всякую линейность.
Слушание речи устроено точно также. Смысл речи, её понимание - это ритм и мелодия. Они создают иллюзию, что мы слышим, но на самом деле затыкают уши. И это как раз то, что структурирует, создаёт нашу историю, но и время в отношениях с другим. Сеанс - это когда слушают тот самый диск Сакамото.

Информационный повод:
Из свежей речи епископа Скопинского:

«Женщины губят Россию. Те женщины, которые занимаются магией, которые обращаются к колдунам, которые занимаются всякими гаданиями — тарологи, нумерологи, психологи, которые занимаются оккультизмом, которых развелось огромное количество, почти что миллион. [...] Это те, которые практикуют, те, кто непосредственно общаются с бесами. И именно они сейчас губят Россию. Они, и те женщины, которые к ним обращаются...»

Это происходит весьма часто: когда по разным поводам приходится участвовать в беседах "о психоанализе", то с высокой степенью вероятности звучит вопрос "об актуальности Фрейда". То есть суть вопроса сводится к тому, а не теряет ли своей актуальности фрейдовское открытие, притом, что за сто лет дискурс заметно поменялся. Да, вы конечно справедливо заметите, что я прицепился к неудачному примеру, ибо трудно себе вообразить представителя ещё более консервативного и ретроградного дискурса. Но, я посмею утверждать, что в нашем случае это как раз очень удачный пример, и вот почему. Место церкви в современном христианском обществе (не только православном) - это ещё и место интерпретатора (я настаиваю на этом "ещё", то есть это конечно не его основная функция). Церковь отвечает (то есть интерпретирует) на наиболее актуальные вопросы, возникающие в современном обществе (неравенство, война, вопросы пола и сексуальности, семья...). В этом смысле можно сказать, что церковь следует за главенствующим в обществе дискурсом, претендуя порой на возможность влияния. И здесь встаёт вопрос о том, как этот дискурс читать, с какой стороны? Что я имею в виду. Из самой теории дискурса, раскрываемой Лаканом, мы знаем, что он хитро устроен и предполагает несколько мест. То есть, например, мир, социальные связи, и, соответственно, человеческие чаяния выглядят и даже устроены совершенно по-разному, в зависимости от того, занимаем ли мы место Господина, или так называемого раба. Откуда оказывается решающим вопрос о том, какое место занимает интерпретатор в попытке осмыслить этот дискурс. Например, один и тот же школьник будет совершенно по-разному описан учителем и школьным психологом. И здесь я склонен утверждать, что цитируемый автор высказывания, вместе со своими коллегами, представляет собой очень чёткого и даже тонкого интерпретатора самого что ни на есть современного дискурса с очень конкретного места - со стороны попыток власти осуществлять контроль. То есть его место не со стороны Человека, а именно Государства (боже упаси его критиковать, я лишь пытаюсь определить место в структуре современного дискурса).
И теперь, это интересно, почему в обвинительный формуле, перечисляющей источники угрозы для Государства, то есть выстраиваемой и контролируемой структуры, через запятую оказались: всякие колдуны, тарологи, ок, психологи, видимо из соображений конкуренции (шучу-шучу), но, почему красной линией подчёркиваются именно женщины?! Это что за угроза государству? И вот здесь, как раз в связи с этим вопросом, перечитываем работу Фрейда "Недомогание цивилизации", и, читая, удивляемся как он подходит как раз к этому пункту о женщинах как об угрозе, да ещё и проводит историческую линию, уходящую в стародаврие времена.... Актуален Фрейд, актуален, именно в своём таланте очертить аспекты человеческого дискурса, которые мы продолжаем читать вопреки изменениям в обществе.

https://youtu.be/iKVobQX0Gj0?si=NiKtuIOUezyBwBxz

По мотивам недавних новостей:
Самое страшное, когда из этого мира окончательно исчезнет вудиалленовское

В психоанализе постоянно пользуются словом "объект". И это слово часто приклеивают к чему угодно: ваша мать - объект, ваш ребёнок- объект, ваша чашка кофе.... Нет, объект - он всегда потерян. Так что в него практически невозможно ткнуть пальцем (точнее можно, но при условии, если он ткнулся в пустоту).
Пример: мужчина долгие годы ухаживал за женщиной, и их отношения были такими непонятными, "мутными", что ли.... И вот ей надоело ждать, и она начала встречаться с другим, и даже решила узаконить отношения с этим более решительным партнёром. И сразу, как по команде, тот первый парень начал суетиться, чуть ли не делать предложение. Почему? В его подруге появилось что-то от объекта в том смысле, что из той, которая никуда не денется, она превратилась в ту, которую он теряет.
И так, к слову: с книгами иногда очень плохо обращаются. Это исторический факт, а также это знак определённых эпох. Но! Но: далеко не всегда предоставляется возможность спасти книги от плохого обращения. Это я к тому, что до первого сентября объявлена распродажа на кое-какие книги. Неравнодушные могут воспользоваться, так как с первого сентября эти книги рискуют превратиться в объект в полном смысле этого слова, когда ваш палец уже не сможет указать на них на полке.

Всех поздравляю с днём знаний, и, пользуясь случаем, напоминаю, что знание должно быть весёлым!

И наконец, продолжение для тех, кто хочет серьёзного знания:

Вот уже традиционно по мотивам очередного Дудя.
Это выпуск, который очень прямо заявляет о своём клиническом звучании. И тут несколько вопросов, о некоторых из которых не стоит писать, но парочку вполне можно обсудить, кстати, не испытывая угрызений этической совести, ибо интерес интервьюируемой как раз и состоял в том, чтобы предстать перед публикой, если можно так выразиться, в клиническом свете.
Итак, хочу начать с вопроса: чему служит диагноз, и как диагноз ставится? Это вроде два вопроса, но они образуют единство. Ведь по идее, диагноз - это не научная классификация, то есть это не способ просто что-то назвать и успокоиться. По идее, за диагнозом должно что-то следовать. То есть: вы считаете себя больным, у вас что-то не так, вы обращаетесь к врачу, и он, сначала дав имя вашей болезни, затем предлагает соответствующее лечение. В психиатрии было точно так же, как в любой медицинской области, хотя сейчас и произошли некоторые изменения ... Впрочем, изначально психиатрия имела дело с диагнозом как раз как с именованием, то есть с чем-то, за чем не следовало особого вспомогающего вмешательства. Да и сама психиатрия тогда скорее соответствовала своему более старому именованию, когда психиатров называли алиенистами (от французского aliéner, то есть отчуждать, изолировать). Специалист тогда утверждал социальный статус психического больного как того, кто в силу своей болезни не мог вписаться в общество.
Позже, вместе с появлением психоанализа и развитием науки, психиатрия стала полноценной медицинской дисциплиной. И сначала, не без влияния психоанализа, диагностика была следствием исследования лежащих за симптомами психических процессов (см. классический учебник психиатрии Блёйлера). В этом подходе из наблюдаемого симптома далеко не всегда следовал диагноз, а скорее необходимость исследования психического механизма, его породившего. Отсюда: сам по себе симптом не позволял поставить диагноз, он мог иметь различные значения.
С тех пор много воды утекло, и психиатрия, по крайней мере в её американской версии, в некотором смысле вновь стала напоминать алиенистов. То есть, я имею в виду, что диагноз вновь стал тяготеть к особому статусу в обществе, к имени. Все эти "расстройства аутистического спектра", РПП, "биполярка", СДВГ, "особый ребёнок"... Это немного как паспорт, удостоверение на право ношения симптома в качестве своего рода знака отличия. И с одной стороны - это круто. Дестигматизация психопатологии несомненно является признаком гуманизации общества, и тем более есть немало примеров (героиня интервью тому прекрасный пример), когда несмотря на очевидные сложности человек находит место в обществе. Но одновременно с этим, вспомним опять же упомянутый "альенизм", отчуждение. Благодаря этому имени-симптому (а любое имя - это лучший пример бессмысленного означающего) происходит отказ от возможности исследовать смысл этого симптома, задуматься о нём. Человек соглашается на особую форму бытия, где симптом становится оправданием страдания, возведённого тем самым в статус чуть ли не достоинства. Я уже не говорю о том, что сам диагноз, без попытки видеть за так называемой нозологией те или иные особенности устройства душевной жизни, начали всё чаще ставить просто исходя из наличествующих симптомов, часто тем самым попадая пальцем в небо.
Так вот, героиня интервью конечно же не аутист, об этом даже смешно говорить. Но, и это важно, поставленный диагноз произвёл почти магическое воздействие на её жизнь. То, с чем она прежде имела дело (и здесь речь далеко не в первую очередь идёт о её характерологических особенностях), словно получило именование (не объяснение!) и позволило ей по-новому упорядочить её весьма странный мир, в виде объяснительной системы, которую выстроила она сама. Она проделала работу как бы вопреки тому, что сказал/сделал психиатр. И именно потому, что она не аутист, это оказалось возможным.
Она через всю жизнь пронесла идею о том, что Другой не слышит и не обращает внимания. И вот, в какой-то момент она находит способ заявить что-то буквально всему миру! Мы услышали, теперь мы знаем как её зовут.

Все знают, что личный психоанализ - обязательное условие для того, чтобы стать психоаналитиком... И так как это почти клише, то есть никто толком не понимает смысла, есть на наших родных землях множество тех, что именуют себя аналитиками, и никто даже не задумывался об отсутствии анализа в их случае. Одновременно - справедлив и встречный вопрос: в какой момент, вставая с кушетки, ты можешь воскликнуть, как Гамлет восстающий из могилы Офелии: "Я, Гамлет, психоаналитик датский?"
Короче, удивляет, что не встречал картелей, поднимающих подобные вопросы ...

Информационный повод:
Картину Бэнкси попытались стереть со здания Королевского суда в Лондоне.
Граффити известного художника обнаружили в понедельник, но уже через несколько часов его загородили, а против самого Бэнкси начали проверку.
Власти не смогли удалить картину полностью, и теперь она стала ещё популярнее — люди фотографируются с оставшимся контуром.

Эта история неплохо иллюстрирует то, как устроено слушание на психоаналитическом сеансе. Довольно частый вопрос пациента в начале сеанса, тем паче в начале лечения: Что такого важного вам рассказать?
Вопрос в точку, и одновременно его точность отмечена невозможностью на вопрос ответить. Ведь ни пациент, ни тем более аналитик, не могут заранее знать что именно окажется "важным". Ибо, если психоанализ мы понимаем как исследование бессознательного, то мы не можем знать заранее под какой личиной это бессознательное объявится. И как раз очень часто так называемые "важные" по смыслу истории, в контексте интереса нашего исследования бессознательного, оказываются самыми пустыми. А важное... Это тени, тени запрещённого, забытого, недосказанного, закрашенного наконец. Бессознательное - это когда что-то закрасили или закопали.
А ещё очень интересно, как современное искусство не позволяет себя изничтожить. Более того, пытаясь от произведения избавиться, вы как бы ему подыгрываете, оно словно разрастается, одновременно питаясь усилиями того, кто старается его вычеркнуть. Это в точности соответствует фрейдовской логике симптомообразования, особенно в случае невроза навязчивых состояний. И судья с граффити Бэнкси, этот символический Другой, который рисуется в воображении жутким монстром, способным размозжить тебе голову, на деле оказывается носителем скорее малярной кисточки, которой он только и может что вымарывать всё то, что оказывается слишком живым, либидинальным. И это опять же как на сеансе, когда вдруг ухищрение вымарывания, забвения оказывается вдруг слишком видимым, и оттого нередко комичным.

То, что я хочу сказать, не является продолжением возникшего хайпа, но, конечно, связано с ним, неотделимо от самого факта, что этот хайп возник.
К тому моменту, когда я это пишу - 7,5 миллионов просмотров интервью Пугачёвой.
Мой личный анализ закончился сном: я иду по Москве, это Москва наших дней, сочетание некоей почти праздности, когда ты продолжаешь позволять себе быть очарованным этим городом, и сон рисует тебе городской пейзаж, заставляющий думать о Бульварах. Эта острая, почти щемящая ностальгия по всему самому дорогому, пережитому на этих улицах, и одновременно - словно серая поволока, морозное духовное наших дней, когда глаза боятся увидеть что-то, раскалывающее прежний, именно что мир, например изображением на рекламном плакате.
И я вижу групку женщин, которые щебечут между собой. Они оживлённо спорят, перебивают друг друга, что-то выдаёт в них причастность к эдакому интеллигентскому кругу, но одновременно от них веет какой-то простотой и обыденностью. Я даже подумал: "тётки". Подхожу, прислушиваюсь: оказывается - это психоаналитики, члены Школы, к которой до сих пор принадлежу, и им предстоит сделать некое сообщение, доклад, перед каким-то важным собранием Школы, что добавляет ответственности и волнения, а доклад должен касаться истории жизни какого-то известного персонажа. И они спорят: кого выбрать, о ком можно сделать доклад?
И вдруг я, неожиданного для самого себя, подхожу к ним, и опять же удивляюсь самому себе, произношу самую странную вещь, которую мог бы от себя услышать в подобных обстоятельствах: Слушайте, вы прямо таки ДОЛЖНЫ рассказать про Аллу Пугачёву!
Весь остаток сна я аргументированно пытаюсь их убедить, что это действительно круто и интересно. При этом они словно озвучивают мои собственные аргументы: да ладно, да это галимая попса, да это желтуха какая-то, да это.... Но, возражаю я, но какой персонаж!
Это стало концом анализа, этот сон впервые в моей жизни породил мысль, что самая интимная вещь на земле, твой анализ, может быть услышан как история. И, простите, но это о политике. О политике в том смысле, что история человека, его речь, пусть она и самая частная и интимная, но может, достойна быть услышанной, стать частью уже общего дискурса, и по-своему чуток склеить что-то в этом мире.
Результатом твоего анализа может стать история, звучащая ни как наставление, и уж точно ни как моральный ориентир или урок, а как…. ну, предложение, чтоли, типа вот, смотрите: вот любовь, а вот ещё какая-то хрень, с этим можно обойтись разговаривая.
Это интервью - просто речь. Речь ни политика, которого мы слушаем, чтобы между строк угадать чего ещё они нам преподнесут, ни очередного эксперта, обещающего смысл там, где его возможно и нет, ни того, от чьих слов что-то зависит, а речь максимально частная, оттого окрашенная бесстыдством и вульгарностью повседневности, словно отшелушивающая всегда одинокий, частный голос там, где всевозможные инкарнации “мы” подвергают забвению возможно и то, что собственно и делает нас людьми.
Или что, у вас ещё есть примеры чего-то подобного, чтобы миллионы слушали “подобные глупости”?