У Лакана периода начала его учения, мы встречаем знаменитую формулу, гласящую, что "форклюзия Имени Отца" является причиной развязывания, то есть дебюта, психоза. Попробуем понять основную идею.
Итак, во-первых, для начала нужно понимать, что Имя Отца - это в некотором смысле психическая инстанция, то есть "механизм" в психике, выполняющий определённую функцию, и в данном случае этот механизм — гарант того, что функционирует символическое. Попытаемся сначала понять это.
Символическое функционирует (я буду упрощать) это значит: всё то, с чем я сталкиваюсь, что происходит и во вне, во внешнем мире, и в мире психическом, я могу помыслить, а помыслить - это значит передать, то есть включить в дискурсивные связи с другим. Щас пример: что такое травма? Это столкновение с таким явлением, которое словно сопротивляется символизации, то есть о котором я как бы не могу ничего сказать, я его не могу помыслить, и таким образом это явление, с которым я оказываюсь наедине, "запертым в себе", отрезанным от любых дискурсивных связей с другим. Так я лишаюсь и способов с этим, становящимся невыносимым, столкновением обойтись, оно словно встаёт поперёк горла. Это травматическое событие начинает жить своей жизнью в моей психике, продуцируя симптомы.
Так вот Имя Отца - это "механизм", позволяющий в конечном итоге включить в дискурсивные (речевые, социальные) связи с другим, и таким образом переработать, переварить всё то, с чем мне приходится сталкиваться в жизни. Говоря на языке нашего примера: он в некотором смысле гарант того, что травматический невроз может быть излечим.
Далее: форклюзия Имени Отца. Здесь Лакан имеет в виду радикальное отсутствие этой инстанции, он тем самым допускает такое устройство (структуру) психики, при которой нет тех гарантий, возможностей, которые обеспечивают механизмы, связанные с присутствием Имени Отца. А значит, возможно существование психических феноменов (вспомни что было сказано выше о травме), с которыми человек оказывается наедине, отрезанным от социальных связей, с которыми он не может обойтись с опорой на любую дискурсивность. И эти феномены, их существование, их требования, в силу их выключенности, внеположенности, ставят под угрозу статус кво всех тех связей, в которые человек уже включён. И острый психоз, например начало галлюцинаций — это яркое, острое проявление такого положения вещей.
Другой пример, который это удачно иллюстрирует, и очень понятный всем тем, кому не чужд аналитический склад ума: в России нет оппозиции! Кто-то со мной поспорит, сказав "ну как же, я причисляю себя в таковой!" Но нет, оппозиция - это не формальное наличие тех, кто не слишком согласен с существующим положением вещей, а структура государства, то есть дискурсивная система (вспомни Имя Отца), дающая место инаковости, и предполагающая включённость этой инаковости как части общей структуры, а не как чего-то внешнего, чуждого. Отсюда: в России нет оппозиции, а есть отдельные проявления революционной ситуации. Пока живите с этим. (Кстати, форклюзия Имени Отца вовсе не означает что психоз развяжется).

Есть некоторый повод, и есть просмотренный фильм. Одно - заставило подумать о другом.
Повод простой: я с ужасом читаю, только что, в одном из своих новостных каналов, о том, что отныне вся информация после визита к психиатру будет автоматически попадать в МВД (сгущаю, но суть новости такая). Прямой поиск лишь дублирует эту информацию. Сказать, что был этой новостью задет - ничего не сказать! Нет, не удивлён, словно что-то во мне ждёт чего-то подобного, но возмущён. Однако, холодная и чуть более взыскательная проверка удостоверила, что новость, мягко говоря, не точна.
А фильм, о котором это заставило вспомнить - просмотренный на одном дыхании новый заключительный сезон "Игры в кальмара".
Вцелом, я подумал о неожиданном: о существовании в "новом" современном мире скрытого призыва к субъективности, который, при определённой изощрённости ума, можно уловить.
Резко уехать, сделать острое заявление, совершить брутальный поступок... Во всём этом на самом деле может не быть ничего субъективного. Во всех этих случаях уместен вопрос: чем ты движим? Здесь где-то маячит тень Другого, который в свою очередь явно нуждается в вопрошании "чего ты хочешь?"
Новый сезон "Игры..." - неожиданно мрачен, это уже не отвязное шоу первого сезона. Читается совершенно неприкрытый приговор, выносимый идеалу демократии: не существует устройства общества, которое бы гарантировало благо, а существует Другой, который стоит за любым устройством. Устройство же, в том числе (а может и особенно!) такое как демократия, представляет собой чуть ли не симптом этого Другого, через который он проявляет собственное желание (точно также как тот или иной фрейдовский невроз является способом обхождения субъекта со своим желанием).
И в ходе фильма мы обнаруживаем иную логику, которая особенно ярко показана вокруг, назовём его так, главного героя, который вроде как раз точно знает о существовании Другого, и оказался в Игре чтобы с ним, этим Другим разобраться. Иными словами: он вроде единственный из всех, кто не одурачен, кто хоть и играет, но типа подозревает чего Другой хочет.
А иная логика состоит в том, что ему предоставляются шансы сыграть не по правилам. И да, конечно же не обыграть Другого, но уж точно всех остальных. А так как речь уже идёт о маленькой модели человечества, которое, как известно, начинается с двоих, он уже имеет дело не просто с отдельными индивидами, но с теми вопросами, коими вопрошаем любой член общества, например о благе, добре и зле. И, удивительное дело, наш герой всякий раз отказывается играть не по правилам. Он благополучно идёт к своей гибели, оставаясь тем самым, пожалуй, самым лояльным игроком.
Он, вспомню о своём психоаналитическом хлебе, тем самым отказывается в конечном итоге стать отцом, уступая эту роль Другому, оставляя ребёнка сиротой, то есть тем, кем отныне будет заниматься человечество в том виде, каковым оно представляется в Игре. Он будет очень лоялен.

Vacation Vibe.
But not for long...

В античности и раннем Средневековье чтение представляло собой совершенно иной процесс, чем тот, к которому мы привыкли. Чтение было по определению чтением вслух, то есть в общем-то оральной практикой.
Основная причина — это использование так называемого scriptio continua, или непрерывного письма. В этом стиле текста не было пробелов между словами, а также практически не использовались знаки препинания.
Вот как это выглядело: IUSTINIANUSIMPERATORSERVICUSDEISALVET (Император Юстиниан, раб Божий, да здравствует).
Представьте себе, что вы видите такой текст впервые. Чтобы понять, где заканчивается одно слово и начинается другое, необходимо было произносить его вслух. Этот процесс позволял реконструировать фразы и их смысл, опираясь на ритм речи и знакомые звуковые формы слов.
Так что когда-то чтение и слушание, можно сказать, совпадали, и часто представляли собой публичное действо.
Это я к чему? Лакана читать очень непросто. Это автор, который может вызывать лютое раздражение: неужели нельзя было сказать проще?! Почему порой достаточно простая идея в его текстах превращается в почти головоломку, которую нужно разгадывать?
В том-то и дело, что основное наследие Лакана, его «Семинар» - это устное творчество, это мысль, изначально появившаяся на свет в виде высказывания, то есть неотделимая от автора этого высказывания в самом что ни на есть человеческом понимании: с его тембром голоса, паузами, колебаниями в выборе слова, заминками, жестикуляцией… Уже позже, даже до сих пор, этот спектакль, благодаря перьям ряда авторов, стал превращаться в иной жанр – текст. Вот почему, например, читать «Семинар» на французском языке, даже если вы владеете им и не слишком хорошо, порой оказывается проще, чем чтение даже очень хорошего перевода. Просто родной автору высказывания язык сокращает как раз дистанцию между вами и высказыванием в том виде, как я попытался его представить. Короче говоря: читать «Семинар» становится гораздо легче, как только текст в вашей голове начинает звучать как бы из уст живого Лакана, какой бы забавной вам эта мысль ни казалась.
Смотрите, слушайте автора, можно с использованием машинного перевода, почему нет, это поможет, быть может, благодаря вашей внутренней работе, вернуть тексту достоинство высказывания, и, о чудо, значение постучится в вашу черепную коробку ;)

https://youtu.be/2UV0iaQ7s9M?si=yr0g_gZ7vyX7mAw3

На что психоанализ делает ставку?
Уже в первом Семинаре, у Лакана постоянно встречается слово "sujet", которое в русском переводе - субъект. И да, если вы окажетесь на тусовке лаканистов, то, учитывая особый вкус нашей компании к идентификации с манерой говорить, вы будете пожалуй даже слишком часто слышать, что человек, с которым имеет дело аналитик, будет постоянно именоваться будто по-чиновничьи "субъектом". Тому есть всё же причина, ибо Лакан действительно использует слово sujet, вокруг которого он конечно же выстраивает целый ряд лингвистических игр (a-sujet, assujettissement, sujet supposé savoir...).
То есть, для Лакана это - означающее, а значит вместилище множества смыслов.
Например, уже из словаря мы узнаем, что sujet - это действительно субъект, то есть индивид; но (внимание, смысл меняется!) это ещё и подданный (Les sujets du roi); это ещё и объект исследования; хотя, внимание, смысл опять переворачивается, в философии - это субъект как противоположность объекта; также это буквально подлежащие в грамматическом смысле, то есть тот, кто действует в предложении (вы замечаете, смысл всё время вращается между тем, кто автор поступка, от чьего лица что-то происходит, и объектом, то есть тем, над кем действие совершается). Не буду продолжать, ибо в конечном итоге нас интересует то, как Лакан использовал это такое многозначное означающее, чтобы создать нечто новое, особенное, субъекта бессознательного, субъекта в психоанализе... Тут уместна математическая метафора: переменная "субъект", помещённая в пространство, именуемое "психоанализ", начинает обладать особыми свойствами. Но что это значит быть в психоанализ погруженным? Это не что-то само собой разумеющееся, и если вы лакановской аналитик, то вовсе не факт, что пересекающий порог вашего кабинета автоматически превращается в "субъекта".
Попытаюсь об этом сказать пару слов. За именованием человека, погрузившегося в психоанализ, словом sujet, лежит особое усилие аналитика, которое стоит именовать этическим. Попытаюсь объяснить. Если в медицине sujet - это объект исследования, и тот, кто подвергся тому или иному воздействию, в результате чего что-то начало неправильно работать, то в психоанализе sujet - это тот, кто как минимум совершил некий выбор. Выбор - значит действие от своего лица. То есть, о каком бы симптоме ни шла речь, о симптоме самом комфортном или том, который приносит невероятные страдания, или даже (о боже!!!) о травме - за всем этим скрывается некий выбор "субъекта". И собственно субъект в психоанализе рождается как раз в той точке, где этот выбор хотя бы допускается. На это отчасти и делается ставка в психоанализе, и если и есть что-то оптимистичное в психоаналитическом взгляде на человека, то вот оно: если в твоём страдании принимает участие твой собственный выбор, то это значит, что что-то находится в твоих руках, а не просто является следствием хреново устроенного мира.
Я приведу довольно простой пример.
То, как ты вписан в общество - в этом всегда есть что-то симптоматическое. Или лучше так: твой симптом - это и есть связующий элемент, устанавливающий связь с другими, с Другим. Отсюда: политический субъект - это всегда носитель особого симптома.
Сегодня вышел очередной блестящий фильм Вити Кравченко. Не обязательно его смотреть целиком (я не думаю что тема спорта интересует всех), интересующий нас эпизод в начале фильма. Так вот, там поднимается вопрос о том, может ли тренер давать тумаки детям. Сначала говорят взрослые, и тут ничего особо нового, в том числе учитывая почтенный возраст интервьюируемого тренера. Но потом - начинают говорить дети.... Посмотрите, если хотите что-то понять о сути политического субъекта нашего соотечественника. Очень отрезвляющая история. И да, приготовьте носовые платки.

https://youtu.be/qaKvregXdrU?si=LcrieCNmn31f5Vyk

Информационный повод: выступление губернатора Свердловской области.

Интересно, что веровать человек начинает гораздо раньше, чем вы можете подумать. В "Толковании сновидений" есть очень интригующая и самая сложная глава "Психология снообразования" (тут возможны нюансы в переводе названия, но номер главы 7). Здесь вы можете встретить рассуждения Фрейда о происхождении
желания у младенца. Автор объясняет: когда ребёнок испытывает голод и не получает пищу (материнскую грудь), он ещё не желает, он просто неудовлетворён. Но в этот момент запускается особый психический процесс, когда ребёнок начинает галлюцинировать — то есть видеть
или воспринимать отсутствующую в реальности материнскую грудь, как бы материализуя то (внимание!), что в последствии станет объектом его желания. Фрейд описывает логику, в которой из отсутствия возникают одновременно желание и объект.
Фрейд здесь подчёркивает, что в раннем детстве психика ребёнка ещё не разделяет воображаемое и реальное, и потому галлюцинация желаемого объекта (например материнской груди) — это «первое
средство психики» справиться с
напряжением желания.
Но, от себя мы добавим, что эта "спутанность" между воображаемым и реальным является неразрешимым вопросом, особенно когда дело идёт о желании и объекте. И здесь вопрос веры, то есть признания истинности объекта, суть способ эту путаницу разрешить.
Например, вера позволяет любить, продолжать любить, потому что она даёт возможность видеть в партнёре то, о чём он даже не подозревает, дарить то, чего нет и никогда не будет, но и она же, вера, позволяет тем, кого Лакан называл каналиями, вершить своё самозванство.

Мой вопрос: почему в России психоанализ (не только лакановской ориентации) так и не встал на ноги в виде профессионального сообщества?
Важно: это не вопрос его популярности! Готов спорить с пеной у рта: психоанализ в России очень популярен, даже больше чем в большинстве европейских стран, он был таковым и есть до сих пор.
Сообщество психоаналитиков — это всегда международное объединение, которое обеспечивает как становление новых аналитиков, так и гарантию самой психоаналитической практики для своих членов.
До революции 91 года, самой многочисленной была группа, собрания которой проходили на Арбате 25, и возглавлял эту историю Арон Белкин. Это была ЕГО группа. Были и лекции, и семинары, и многочисленные приезды аналитиков из других стран. Я буду краток и двигаться в высоком темпе сохраняя стилистику поста Телеграмм. Как эта группа распалась? В какой-то момент она превращается в Российскую психоаналитическую ассоциацию, даже как-то, по крайней мере на бумаге, связанную с IPA, но на деле продолжала быть группой Белкина. Это был очень вдохновляющий момент, ваш покорный слуга даже входил в правление этой истории… Так вот, после падения стены и окончания изоляции, быстро возник раскол: кто-то был готов заняться своим психоаналитическим образованием, а значит обратиться к существующим аналитикам, живущим в других странах, а некоторые, в том числе осознавая сложность такого мероприятия, решили самопровозгласиться в качестве аналитиков первого поколения, основывая тем самым собственные сообщества-школы, обречённые по определению на продолжение изоляции в рамках границ страны (таких обществ-химер в стране до сих пор легион). Идея образования разрушила группу Белкина, но не стала чем-то объединяющим.
В этот же момент возникает Восточно-Европейский институт психоанализа под руководством Михаила Решетникова. Прекрасно помню встречу с ним на Арбате 25, когда он призывал всех нас поучаствовать в этом новом перспективном проекте, и тогда жаркая дискуссия разгорелась вокруг вопроса о том, удастся ли увязать институт, то есть государственное учреждение, с психоаналитическим образованием, то есть тогда с IPA. Забегая вперёд, скажу, что институт благополучно станет вотчиной Решетникова, а не институтом психоаналитическим (как и позже институт московский, не имеющий никакого отношения к психоанализу и остальные известные мне). Институт – это тоже сообщество, но принцип его в данных случаях – объединение вокруг личности или администрации (также как это было на Арбате вокруг Белкина). Они жизнеспособны, но от психоанализа остаётся лишь слово в названии.
Далее появились первые "настоящие аналитики", получившие образование и вернувшиеся в страну. Казалось: вот он шанс! Они могут стать кристаллообразующими элементами, вокруг них может здесь возникнуть продолжение того, что существует в других странах! Но не тут то было... Чтобы вы понимали масштаб проблемы, первые коллеги, представители IPA, вернулись работать в страну году в 93-94, 30 лет назад!!! А популярность анализа была просто бешеной: я помню лекции, собиравшие сотни слушателей, сидевших и на полу, и на подоконниках, и в коридоре перед открытыми дверьми. Но приехавшие коллеги могли лишь на время стать чем-то объединяющим: как только фигура мэтра слабела - другой формы объединения не возникало.
И мы можем сделать вывод, по прошествии этих уже, пардон, десятилетий: недостаточно присутствия аналитиков, чтобы в стране возник психоанализ как их объединение и как школа. И можно вслед за выводом задать вопрос: что здесь, у нас с вами, на уровне дискурса, существует такого, благодаря чему объединения не происходит? Почему на полке должны стоять не книги, а чучело белки?
Мне это напоминает знаменитую лакановскую формулу о женщинах: Не существует настоящей конкретной женщины, но существуют женщины вообще. Только формула как бы переворачивается: в России есть отдельные вполне себе аналитики, члены чего-то там, но аналитиков - нет. И мне нравится эта аналогия с женщинами, пожалуй с этого места и продолжу в следующий раз…

Работа Фрейда "Горе и меланхолия" - текст пожалуй один из краеугольных для психоанализа лакановской ориентации, и одновременно - самый недооценённый и недопонятый для остальных.
Это я чтобы начать говорить о фильме, просмотр которого долго откладывался, и который мягко говоря оправдал ожидания и как ярчайший представитель жанра, и как произведение глубокое и достаточно сложное.
Моё почтение - этот фильм, подобно Триерской "Меланхолии", переводит на художественный язык то, что вы можете узнать из прочтения упомянутого текста. Только Улыбка здесь беспощадно точна в деталях, она отчасти отсылает к опыту клинициста, отважившегося работать с истинной меланхолией. Если здесь есть те, кого не обошёл стороной подобный опыт, то вам знакома эта странная непрямо читаемая агрессия (да, другое определение сложно подобрать) страдающего, действительно страдающего, меланхолией, который выставляет своё страдание наподобие жуткой улыбке из этого фильма: это гримаса, совершенно не соответствующая тому, о чём говорит человек, и которая заражает тебя абсолютным бессилием и пустотой.
В фильме «Улыбка» жертвы не столько скорбят, сколько идентифицируют себя с причиной страдания (сущностью, передающей улыбку). Проклятие, по сути, заставляет их стать своими собственными мучителями, что очень близко к механизму меланхолии, где субъект становится своим собственным палачом. Акт самоубийства в фильме может быть прочитан и как окончательное «отвержение» себя, и одновременно уход со сцены, вызванные этой идентификацией с разрушительной пустотой.
Удивительна вроде классическая для хорроров сцена "схватки с монстром". Только в качестве монстра выступает мать героини, точнее это мать в момент её суицида, мать столкнувшаяся с неустранимой пустотой в самой себе, когда та сама была перед лицом пустоты, преследовавшей её всю жизнь, и которую отказалась в своё время затыкать собой её дочь. В этом суть того, как в случае меланхолии бывает возможно прочесть своего рода "передачу" структуры от одного к другому: невыразимая, несимволизируемая пустота, которую мать пытается заполнить своей дочерью. А дочь в свою очередь не способна по определению ответить на эту пустоту по-человечески, то есть что-то сказать, что-то сделать, понять наконец, потому что здесь нет места для символизации, и ты либо приносишь всю себя в жертву как живая затычка, либо покидаешь страдающую мать, "предаёшь", тем самым отчасти заражаешься этой пустотой, где чувство вины суть её знак и проявление. Так одна из ключевых сцен схватки с монстром - это поглощение матерью.
С лакановской точки зрения, «поглощение матерью» или, шире, поглощение Большим Другим, является фундаментальной опасностью для субъекта. Когда субъект не может установить символическую дистанцию от Другого, он рискует быть растворенным в нем. В фильме сущность, передающая «улыбку», действует как такой поглощающий Другой. Она вторгается в психическое пространство жертвы, разрушает ее границы и подчиняет ее волю. Это доэдипальный, материнский Другой, который всесилен и не знает пределов. Ее «улыбка» — это не улыбка радости, а скорее гримаса, скрывающая пустоту и поглощающую силу, которая стремится стереть субъекта. Самоубийство становится вынужденным выбором, единственное решение перед лицом этого всепоглощающего Другого внутри себя. Проклятие, передаваемое от одной жертвы к другой, можно рассматривать как цепочку символических смертей, где каждый новый носитель становится инстанцией, через которую Большой Другой продолжает свою работу по разрушению субъективности.
Вернусь к теме горевания или скорби. Ключевая идея Фрейда - это невозможность горя в случае меланхолии. Главная героиня, как и её сестра, потерявшие мать, ничего не хотят делать с этой памятью, с этой "травмой потери", этот пустой дом, прошлое, продолжает ждать их, всегда готовый распахнуть им свои двери, и населённый матерью в её самом монструозном воплощении.

https://www.kinopoisk.ru/film/4674780/

Так, хочу продолжить и закончить на промежуточной точке размышления, начатые в позапрошлом посте о психоаналитическом сообществе в России.
Объединение неминуемо деградирует к вопросу о власти. И тут сразу два мощных течения: с одной стороны – осуществление этой власти (а здесь вылезают любители администраций, почитатели авторитетов и прочие партийцы), а с другой стороны – те, что не понимают как вообще можно быть кем-то, если нет того, кто тебя именует, признаёт. Эти два течения благополучно сливаются в общем организме, обязательно выстраивающемся по принципам иерархичности. 
Удивительно, как подобные объединения, вроде пытающиеся сохранить свою приверженность духу психоанализа, всё же на деле в конечном итоге обнажают свою стоуктуральную приверженность системе административной (читай патриархальной):
Всякий раз, чтобы объединиться, здесь требуется элемент-исключение, что-то внешнее - или даже если это кто-то среди нас - то воистину выдающийся, авторитет, или, что в нашей компании чаще, кто-то во вне, внеположенный ("заграничный гость"). Отсюда: сообщество начинает носить либо характер объединения вокруг кого-то, либо представляет собой эдакое колониальное объединение, управляемое из вне. И то и то в итоге не позволяло и не позволяет создать объединение собственно психоаналитиков. 
И я вернусь к тому, на чём закончил в прошлый раз: это напоминает знаменитую лакановскую формулу о женщинах - Не существует настоящей конкретной женщины, но существуют женщины вообще. 
И я позволю себе резко перейти к выводам: мы вместе являемся носителями одного непроанализированного симптома, и я сам столкнулся с этим симптомом достаточно остро на 20-м году своего анализа. 
Быть аналитиком - это форма бытия, которая не оставляет тебе роскоши опереться на Другого в сверке этого бытия. Да, ты "не без Другого", поэтому ты прибегаешь к практике супервизии, читаешь тексты, слушаешь более авторитетных и знающих товарищей, входишь в сообщество... Но, оказываясь перед лицом клинической ситуации, ты, на уровне своего аналитического акта, всякий раз должен искать место, которое в конечном итоге внеположено по отношению к всякому Другому, у которого пытается найти ответ твой пациент. 
Наиболее близкой здесь оказывается опять же формула, с помощью которой Лакан формализует позицию женскую: женщина, она "не целиком", "не вся", она не полностью подчинена логике фаллической, в ней есть что-то, что эту логику дополняет, в ней есть что-то "ещё". Это "ещё" делает её порой даже угрожающей по отношению ко всем социальным институтам, о чём пишет Фрейд в работе "Недомогание культуры". То есть, аналитик, если он аналитик, не может быть целиком вписан в объединение, строящееся по патриархальным классическим принципам. Внешне, для остального мира - да, это институции со всеми обязательными атрибутами, но при этом она "не вся" такая, в ней есть что-то "ещё", дополнительное. 
Отсюда: какое общество может признать, позволить жизнеспособность такого сообщества?
Перескакиваю к выводу: только то, которое не тяготеет в такой степени к патриархальности как наше с вами, в котором инаковое, внеположенное не воспринимается в такой степени как автоматически чуждое и угрожающее. И эта чуждость и опасность переживается как изнутри так и из вне, собственно поэтому всё новое и непохожее часто становилось поводом для того, чтобы сами аналитики разрушали ими же начатое. В своих решениях они слишком часто соглашались с Другим внеположенным (о котором было чуть выше), вместо того, чтобы сохранить собственное. И здесь, я повторю это, две причины: действительно патриархальное общество, слишком почитающее такого Другого, и собственный непроанализированный симптом, склоняющий к этому почитанию. 
И да, есть такая штука как картель, и это ещё и дисциплина иного объединения. Даже если твой анализ не приблизился к этому симптому, ты можешь испытать его на собственной шкуре, например когда в качестве плюс одного картеля, будешь искать не ещё одного, дополнительного, помимо тех четырёх, из которых состоит картель, а Господина.

О порнографической власти

Информационный повод:
Госдума в третьем чтении одобрила закон о штрафах за поиск запрещенного контента.
Речь идет в первую очередь о материалах из федерального списка Минюста, в котором уже более пяти тысяч позиций, и который постоянно пополняется.

У Фрейда есть непростой пассаж, который мы с вами сейчас сможем легко понять, как говорится, на своей шкуре.
Он объясняет, что запрет на сексуальное в детстве, в плане возможности об этом говорить, и соответственно знать, оказывает непосредственное влияние на саму способность к знанию (к учёбе, усвоению нового, проявлениям любознательности...). Иначе говоря: влечение словно изымается из желания знать и происходит стагнация этого желания.
Это нередкие случаи, с которыми приходится сталкиваться коллегам, работающими с детьми: когда вдруг, о чудо, разговор при родителях, когда те наконец отваживаются на консультации при ребёнке немного приоткрыть завесу над некоторыми семейными тайнами, которые почему-то царствовали в этой семье, и которые прежде считались "не для детских ушей", приводит к почти магическим результатам в плане школьных успехов отпрыска.
Сексуальное знание, или знание о сексуальном (это не одно и тоже, но связь есть) - это всегда о знании отсутствующем, независимо от возраста. Более того, это о знании, которое использует означающие пока недоступные мне, это если угодно, язык, которого я не знаю. Нередко детям кажется, что между собой родители, да и вообще взрослые, периодически говорят на особом "взрослом" языке, в который хочется вслушиваться, но всё равно ничего не понятно. Более того, иногда бывает, что тебе удаётся что-то "урвать" из этого языка, на самом деле даже не понимая что это слово значит, но, почему-то его произнесение связано с особым неведомым сладострастием, оно словно вкусное, это слово, но, когда ты в запале произносишь его перед родителями - те вдруг меняются в лице и говорят "чтобы я от тебя этого больше не слышал!!!!"
Ты вдруг понимаешь, что есть слова, которые доставляют тебе наслаждение, и есть даже некоторое такое знание... но, также как оно сладостно для тебя, точно также оно оказывается почему-то словно ранит близких тебе. Словно это такой язык, такое знание, за которое обязательно надо платить. И тогда, тогда возможно решение - отказаться от знания вообще. Словарь слов, написанных на незнакомом мне языке, и который хочется во что бы то ни стало изучить, постичь, превращается в бесконечный перечень запретов, с которыми лучше не связываться.
Кстати, это вовсе не значит, что такой ребёнок ничего не будет знать о сексуальности! Часто даже наоборот, но с существенной оговоркой. Здесь на место сексуальности Фрейдовский, которая всегда вытеснена, а также отсылает к любви, и вообще отсылает к множеству аспектов человеческого бытия, приходит "сексуалис-вульгарис". Это эдакая порно-версия, то есть "запретный плод" в его чистом, почти наркоманское виде: то есть слова, образы, а потом и практика предстают в статусе запретного изолированного объекта, который просто хочется урвать, заполучить. Большинство так называемых хулиганов, асоциальных типов прошли как раз по такому пути. Они, если угодно, знают что такое порно, но ничего не смыслят в эротике, да и вообще на знание им наплевать, они словно выше этого, ведь ценен только объект!
Так что власть родителей бывает порнографической, то есть порнографию порождающей, когда по сути производит деградацию знания к объекту...

Информационный повод: «Если пользователь не знал, что материал экстремистский, то и ответственности не будет»: глава Минцифры заверил Путина, что обычных граждан не будут штрафовать за поиск экстремистских материалов.

Простите, но уж больно богатая тема оказалась. Нам не перестают преподносить лабораторные дары для наших штудий.
В общем, существует принципиальная разница между психическими "наказующе-карающими" инстанциями и юридическими. Что я имею в виду: например, такая инстанция (то есть часть психического аппарата, выполняющая определённую функцию), которая носит имя Сверх-Я - является результатом интроекции, то есть в некотором смысле усвоения, речи отца. Соответственно: в пределе её можно свести к знанию. И даже если ты не знаешь в связи с чем испытываешь такое наказание как чувство вины - тем не менее оно обязательно опирается на некоторое знание, возможно вытесненное. То есть, именно потому ты и чувствуешь себя виноватым, что в глубине души знаешь о своей виновности. То же касается стыда, всяких сожалений и пр. Можно вспомнить пример Фрейда из толкования сновидений: Смерть близкого в явном содержании сновидения, или убийство, часто на самом деле - лишь способ изобразить что-то другое, но если при этом во сне вы испытываете соответствующий аффект (горе, или угрызения совести) - то это действительно оно. О том же знаменитая эдипова драма: ты самый лояльный сын на земле, но бессознательно - ты желаешь смерти своему отцу, ты - убийца.
Наличие у человека бессознательного вводит презумпцию виновности, которая проявляет себя на психоанализе: ты не виноват деюро, но, проявления аффекта свидетельствуют о твоей виновности, и, ты знаешь о природе и причинах своей виновности, и это знание находится в тебе - в бессознательном.
В юриспруденции мы сталкиваемся с обратной ситуацией: ты тоже можешь быть виноватым, даже не подозревая об этом. И обычно это формулируют так: незнание закона не освобождает от ответственности. Единственное - эта виновность не эмоциональная, она далеко не всегда субъективная, а юридическая. И знание содержится не в тебе, даже не в твоём бессознательном, а в своде законов. И ты здесь представлен уже от лица презумпции невиновности, иначе говоря ты действительно можешь не чувствовать себя виноватым, более того, именно таковым ты априори и являешься для общества, пока не доказано совершение тобой нарушающего закон акта (!), в то время как для бессознательного, например, достаточно и помысла (хотя, пардон, в современной юриспруденции похоже тут кое-что поменялось...).
И человеку как правило очень непросто понять эту логику бессознательного, так как она совершенно противоречит нашим обыденным представлениям о виновности, максимально приближенным к виновности в юридическом смысле.
И вот тут этот вопиющий пример. Создавая закон, который потенциально применим ко всем (а это уже противоречит логике юридической, ибо она, повторю, базируется на идее исключения виновного из числа невиновных по строгим логическим принципам), он автоматически словно приравнивает себя к логике бессознательного, которая применима сразу ко всем, и действует на уровне мысли, помыслов,
и да, действительно, если ты не знал - то нет и вины ...

Информационный повод: Челябинский миллиардер Игорь Рыбаков купил первый альбом Гуфа, чтобы удалить его со всех музыкальных площадок. Сделка обошлась Рыбакову в 95 миллионов рублей. По словам миллиардера, он в конце 2000-х слушал «Город дорог», много гулял, употреблял алкоголь, «чуть не лишился всего, включая семью». И винит в этом музыку Гуфа. Именно поэтому он и хочет удалить альбом со всех стриминговых платформ.
«Мне хочется, чтобы молодое поколение не совершало моих ошибок. И для того, чтобы лишний раз они не были спровоцированы, я удалю "Город Дорог" со всех площадок. Это мой подарок всем русскодумающим людям».

Предложенный медиа клинический случай позволяет нам понять очень непростую вещь, которая обязательно встречается читателям Лакана: "объект-причина желания" (l'objet cause du désir). Основной литературный источник - Семинар X, "Тревога" (переведён на русский).
Лакан объясняет, что человеческое желание - это далеко не биологическая потребность, то есть это не элементарная структура, в которой некоей биологической потребности соответствует материальный объект, обещающий эту потребность удовлетворить (например: голод - пища). В случае желания объект как бы удваивается: да, существует, как и в случае потребности, объект, к которому моё желание меня толкает (это как морковка перед мордой ослика на известной картинке), но вот как раз этот-то объект и является здесь самым неинтересным компонентом. Он, как объясняет Лакан, всегда обманка, ложь, пустышка, подделка. Пример: то, чего мы желаем, никогда не приносит "полного" удовлетворения, ни один объект не "затыкает" собой голод желания, он может лишь на время умерить его пыл, но на деле - мы в этом объекте разочаровывается, или тут же устремляемся к новому, или обнаруживаем его недостатки, или.... Короче, это момент, когда идея Лакана о том, что объект-цель, который так манил нас, лишь подделка, пустышка - не вызывает сомнений и кажется очевидностью.
Отсюда: желание заставляет пересмотреть классическую модель (а-ля стимул-реакция) в пользу более сложной, где помимо объекта-цели (морковка перед носом) есть ещё один объект, и находится но скорее за спиной всей этой конструкции - объект причина. Тут как раз непросто. И в общем-то легко можно помыслить эту причину как нехватку: достаточно быть радикально лишённым чего-то, испытывать нехватку, чтобы заполнять её объектами, то есть желать. Но у Лакана сложнее, он не говорит "нехватка" причина желания, а объект!
Вспоминаем нашего подопечного: он слушал «Город дорог», много гулял, употреблял алкоголь, «чуть не лишился всего, включая семью». Т.е. он был как бы движим чем-то, что одновременно и толкало его на безрассудства, эдакое дикое необузданное не знающее объекта желание, и одновременно что-то, ради чего он мог потерять всё что угодно (например семью). И его интерпретация: был объект-причина, и на его место он ставит самое эфемерное на земле - музыку. А теперь - он хочет сделать подарок - не объект, а его нехватку! Уничтожить его.
Сам Лакан описывает этот объект в противоречивых терминах: это одновременно и отброс (от чего нужно избавиться, выбросить), и что-то самое ценное на свете (где 95 миллионов - несомненно красная цена).
Это самое интимное что есть во мне: это одновременно - часть меня, но так как оно не имеет образа, и я не могу его себе вообразить в качестве привычного объекта - это и что-то самое чуждое.
Как правило, человек даже не подозревает о существовании этого объекта, и все наши манипуляции с таким неподатливым и неукротимым желанием сводятся к объекту-цели (не те женщины, не та музыка, не те цели жизни...). В весьма особых случаях человек начинает буквально атаковать объект-причину желания. И, как правило, это имеет драматические последствия. Немало самоубийств и убийств имеют такую природу. И самое безобидное здесь (хотя, возможно, не всегда) - паранойяльная убеждённость, что твоя причина желания работает для множества людей.

История очень забавная. Советуюсь с искусственным интеллектом по поводу компонентов аудио системы. И вот он мне даёт советы по поводу совместимости колонок с усилителем, а потом вдруг: "Учитывая ваш интерес к психоанализу, можно сказать, что выбор такой системы — это своего рода работа с бессознательным, стремление к тому, чтобы звук раскрылся, проявил свои скрытые детали, стал более живым и полным. А удачное сочетание компонентов, как и удачная интерпретация, позволяет этой "жизни" проявиться наиболее полно и без искажений".
Эй, не спешите пренебрежительно ухмыляться! Тут всё тоньше, чем может показаться. Классическое представление о бессознательном и интерпретации, то есть фрейдовское, отсылает к такому понятию как смысл, где бессознательное - это прежде всего что-то вытесненное, а интерпретация - восстановление этого вытесненного смысла.
Похоже, что ИИ немного в курсе того, что такое интерпретация лакановская. Как видите, он не ставит вопрос о том, что я узна́ю что-то новое, а заморочен он буквально вопросом о том, что Лакан назвал "нехваткой бытия": "удачная интерпретация, позволяет этой "жизни" проявиться наиболее полно"! Нехватка бытия, или нехватка жизни. Возможна интерпретация, которая не направлена на смысл, которая не интерпретирует в смысле толкования, объяснения, а которая выступает подобно объединяющему элементу, позволяя порой получить доступ к живому. Я вспоминаю например одного пациента, который собирался купить стол, чтобы писать роман. А до этого он произнёс фразу: "я пишу в стол". Не правда ли, неплохо в этой системе переключить кабели? ;)

Похоже уже традиционно: пара слов о последнем Дуде.
Итак, чему оно учит нас? Ограничусь следующим: можно понять, или попытаться разобраться с таким понятием Лакана как пустая речь. Это понятие сугубо клиническое, так что подобные примеры необходимы.
Итак, есть большой соблазн думать о том, что пустая речь - это когда человек треплется о всякой ерунде, уходит в сторону, или утопает в дежурных словесных конструкциях, типа формул вежливости. Отсюда может показаться, что пустая речь - это что-то почти само собой разумеющееся: не требующая усилий болтовня. И это в отличие от тут же упоминаемой Лаканом речи полной.
На самом деле всё с точностью наоборот. И именно за пустой речью скрывается серьёзная работа. А работа эта направлена на то, чтобы субъект всякий раз в речи растворялся, или не появлялся вовсе (в зависимости от контекста).
Главный симптом, обнажающий пустую речь - полное отсутствие расщепления говорящего. И как раз чаще всего расщепление - это то, что с нами почти неминуемо происходит, как только мы начинаем говорить. Это когда я хотел сказать одно - а получилось другое. То есть это моменты, когда я как бы оказываюсь пойманным между двумя означающим. Например: подумал одно - а сказалось другое, ты сказал что-то простое - а оказалось сложное и многогранное, ты не находишь нужного слова, и пришлось использовать неудачное...
На самом деле стоит ещё немного уточнить. В речи полной важно появление такого смысла в высказывании, который не отсылает к самому высказыванию, а как бы возвращается в форме вопроса. Здесь такого нет. Сейчас объясню. На любую попытку Дудя обнаружить в высказывании Невзорова что-то, что говорит о нём самом (а ты сам - это тот, кто ошибается, оговаривается, лжёт, имеет противоречивые желания и и.д.), то есть обнаружить второй смысл, смысл отсылающие к присутствию самого субъекта, с которым ведётся разговор, то тот всякий раз отвечал отсылкой к другому своему высказыванию или набору словесных формул, согласно которым, как он утверждает, он и действует. Отсюда получается, что в конечном итоге речь оказывается всё время замкнутой на саму себя. Или, говоря языком логики, речь становится представителем и выражением замкнутой системы. Отсюда и претензии Невзорова в связи с непониманием собеседника. Именно замкнутая логическая система предполагает замкнутую систему доказательств (оттого она и противоречивая, но сейчас не об этом). Получается, что речь здесь пустая как раз в том смысле, что живой субъект в ней отсутствует, а ты имеешь дело с языком в чистом виде.
Упомяну ещё один признак: это доминирование метонимии в высказывании. То есть отсылка лишь к частному узкому значению. Соответственно: почти полное исключение метафоры, которая всегда порождает избыточный смысл, и за счёт этого включает в себя самого субъекта.

P.S. : чтобы не быть голословным - тот же самый персонаж, но то самое расщепление, и появление субъекта...

https://youtu.be/MpJky8EDwB4?si=EJhy--aEWJbdYtFq

Информационный повод:
Россиян начнут штрафовать за отказ уступать место в общественном транспорте. Предлагается взимать штраф в размере 1000₽ с тех, кто не уступает место беременным женщинам и пожилым людям. Законодательную инициативу планируют направить спикеру Госдумы Володину. По мнению инициаторов, такой законопроект получит поддержку общества и поможет в борьбе с проявлениями хамства в транспорте.

Итак, о хамстве и хамах, которые это хамство плодят...
Есть стыд, а есть вина. Это две совершенно разные вещи, и они совершенно по-разному устроены и работают.
Кстати, эту разницу можно обнаружить в подходах к законодательству в Европе и в Японии. Так в Японии важнейшим фактором при вынесении приговора, а также при прекращении судебного преследования, является аспект раскаяния и стыда. То есть японцы как бы разводят вину, как продукт законодательства, и стыд, имеющий в их понимании ещё более высокую ценность для порядка общества.
Начнём с вины, чувства вины, которое непосредственно связано с такой вещью как запрет. Вина - это аффект, который напрямую связан с Супер-Эго и Символическим регистром. Она возникает как следствие нарушения Закона, даже если этот Закон не был сформулирован явно.
У Фрейда Супер-Эго — это в основном инстанция запрета, которая формируется на основе отцовского авторитета, цензурирует желания и собственно вызывает чувство вины.
Лакан соглашается с Фрейдом в том, что Супер-Эго связано с законом и авторитетом, но он показывает и его обратную, пожалуй неожиданную сторону. Он формулирует идею, что Супер-Эго не просто говорит "нельзя", но и навязывает императив наслаждения (jouissance).
Лакан утверждает, что закон, который представлен в речи и в структуре языка, всегда имеет определённый пробел, провал, в котором и появляется наслаждение. Супер-Эго занимает именно эту позицию. Оно говорит: "Ты должен наслаждаться!" — и это становится категорическим императивом (!).
Примером может служить перверсивное наслаждение от нарушения запрета, или, в более широком смысле, современная культура, которая постоянно требует от нас "наслаждаться жизнью": быть счастливым, успешным, потреблять больше, "брать от жизни всё". Этот императив - не призыв к свободе, а своего рода тирания, где Супер-Эго ведёт себя как жестокий хозяин.
Супер-Эго - это не добрый отец, который защищает нас от опасных желаний, а скорее жестокий и насмешливый хозяин. Оно не запрещает, а наоборот, подталкивает к избытку, к наслаждению, которое в конечном счёте приносит страдание и вину.
Этот парадоксальный императив "Наслаждайся!" - это то, что отличает лакановское понимание Супер-Эго от классического фрейдовского.
Парадоксальная связка: запрет, закон Супер-Эго, оказывается местом, к которому наслаждение устремляется, он, этот запрет, наслаждению прокладывает путь. Я уступил место, подчинился закону - я поступился своим наслаждением, и лучше уж я продемонстрирую хамский триумф над законом, где моё наслаждение будет править бал.
Теперь Стыд. Это аффект, связанный прежде всего с Другим и Воображаемым регистром. Он возникает из-за ощущения, что тебя видят или разоблачают в твоём несовершенстве, неполноте или позорности. Стыд - это переживание, которое всегда предполагает взгляд Другого. Человек стыдится не сам по себе, а потому, что чувствует себя объектом взгляда, который оценивает его как неполноценного или уродливого. Это переживание "быть увиденным" в своей наготе или слабости.
Стыд имеет дело с образом себя, с тем, как мы представляемся в глазах Другого. Он возникает из-за разрыва между нашим идеальным "Я" (воображаемым образом) и тем, как нас видит Другой. Это когда я буквально не могу не поступить так, как следует, ибо в противном случае упаду в собственных глазах.
Большинство хамов - сыновья тираничных отцов. Так что, добро пожаловать на фабрику по производству хамов.

У меня есть предложение - немного поработать, тем более что лето в финальной фазе. Также, это будет предтечей нашего нового проекта, посвящённого обсуждению кино, который начнётся на следующей неделе.
Итак: смотрим фильм, думаем, читаем.
Далее будет лонгрид, минимум из трёх частей, ибо «Одно целое» неожиданно оказывается шедевром психоаналитического хоррора...

Часть I
Фундаментальным тезисом Жака Лакана является его знаменитая формула: «сексуальной связи не существует» (il n'y a pas de rapport sexuel). Это утверждение следует понимать не как эмпирическое отрицание факта половых актов, а как констатацию структурной невозможности. Нет предустановленной, естественной или символической формулы, которая могла бы гармонично и без остатка «записать» отношение между мужской и женской сексуальными позициями. Как только человеческий род заговорил - язык внёс разрыв, антагонизм, который не позволяет двум стать одним. Отношения между полами - это всегда “неудачная встреча”, зияние, которое субъекты пытаются заполнить воображаемыми конструкциями, прежде всего - любовью.
Отношения главных героев предстают примером этой неудачи. Комментарии их друзей, которые видят что что-то там так себе, и считают, что им лучше расстаться. В этой сцене они как хор греческого театра, артикулирующий правду отношений героев: их связь основана на патологической созависимости. 
Если «сексуальной связи не существует», то что же скрепляет пары? Согласно Лакану, эту структурную пустоту заполняет любовь, которая функционирует как «экран, предохраняющий от вторжения Реального». Любовь - это воображаемый сюжет, фантазматическая конструкция, призванная создать иллюзию единства и гармонии там, где их нет и быть не может. Однако за этим воображаемым экраном каждый субъект остается фундаментально одинок, заперт в своем собственном, уникальном способе получения наслаждения - jouissance - оно избыточно, травматично и по своей сути аутистично.
Именно эту диалектику Лакан исследует в своих поздних семинарах с помощью концепта Y a d'l'Un («Есть Одно»). Эта фраза является дополнением к тезису об отсутствии сексуальных отношений. Она означает, что вместо гармоничного «Два» существует лишь «Одно-само-по-себе» (l'Un-tout-seul) — изолированное наслаждение каждого субъекта. Между партнерами не происходит настоящей встречи, потому что каждый из них даже в момент близости остается наедине со своим собственным фантазмом и своим jouissance.
Отсутствие сексуальной близости в их паре является прямым следствием этого расхождения. Даже если бы они занимались сексом, это не было бы «связью». Как объясняет Жак-Ален Миллер, «мужчина и женщина... не встречаются в своих соответствующих наслаждениях». Каждый остается в своем мире, используя другого лишь как опору для собственного фантазма.
Тим видит в Милли материнскую фигуру, которая одновременно поддерживает и душит его, в то время как Милли видит в Тиме проект, который она должна довести до символического завершения. Культурный идеал любви как мистического слияния душ в совершенное «Единое», восходящий к Плотину, является тем самым фантазмом, который движет Тимом и Милли. Их созависимость и отчаянное желание «быть вместе» - это стремление к этому трансцендентному, гармоничному Единству. Финальная сцена, где они сливаются под песню Spice Girls «2 Become 1», является горькой пародией на этот идеал.
Однако фильм противопоставляет этому неоплатоническому фантазму ужасающую лакановскую реальность. Лакановское «Есть Одно» - это не возвышенное, божественное Единое Плотина. Это не Единое слияния, а Единое изолированного, аутистичного наслаждения, которое как раз и делает сексуальные отношения невозможными. Результатом оказывается не божественная гармония, а чудовищное, гротескное слияние, падение в бездну травматического Реального. Конечное существо - это не прекрасный андрогин из «Пира» Платона, а отвратительный, неклассифицируемый монстр, результат уничтожения субъектов, а не возвышения их.

Часть II

Мы здесь понимаем суть такого жанра как боди-хорор: это бесформенная, до-символическая материя, столкновение с которой разрушает привычную картину мира субъекта. 
Пещера, в которую проваливаются герои, функционирует в фильме не просто как место действия, а как символическое пространство, представляющее само Реальное. Это до-символический, хтонический мир, лишенный привычных ориентиров и законов.
Падение в пещеру — это буквальное ВЫпадение из Символического порядка (мира социальных конвенций, языка, размеченных тропинок) в травматическую пустоту Реального.
Реальное, будучи несимволизируемым по определению, вторгается в их мир и начинает демонтировать их бытие на самом фундаментальном уровне. Оно разрушает их воображаемую телесную целостность (границы их тел становятся проницаемыми) и их символическую разделенность как двух отдельных субъектов. Они перестают быть «Тимом» и «Милли», двумя означающими в символической цепи, и начинают превращаться в единую, недифференцированную массу. Это ужас потери субъективности, возвращения в до-зеркальное состояние, где «я» еще не отделилось от «не-я».
Этот процесс слияния неизменно изображается как мучительный. Герои кричат от боли, когда их тела притягиваются друг к другу, а их плоть и кости срастаются. Это не удовольствие во фрейдовском смысле. Это именно jouissance — избыточное, невыносимое наслаждение, которое переживается как страдание.
Конечный продукт слияния — единое, андрогинное существо — представляет собой радикальную деконструкцию самого понятия полового различия. Это существо больше не вписывается в бинарную логику мужского и женского, которая лежит в основе Символического порядка. Для его анализа необходимо привлечь аппарат постгуманистической теории, которая как раз и занимается исследованием размывания границ между человеком, животным и машиной, а также критикой антропоцентризма. В этом смысле, кстати, в фильме мы можем увидеть и некоторые предупреждение относительно размытия представлений и крушения означающих относящихся к вопросам пола в рамках "новой этики". И повествовательная дуга фильма, таким образом, отражает интеллектуальную траекторию самой критической теории конца XX - начала XXI века. Фильм начинается с классической психоаналитической проблемы (невротическая, дисфункциональная пара), проходит через деконструкцию тела и субъективности (боди-хоррор, отвратительное) и приходит к постгуманистическому заключению (растворение стабильного, гендерного субъекта).
Но интересно увидеть конечную сцену и в психоаналитической, клинической логике. Конечное существо - это изобретение. Это не «излечение» в медицинском смысле и не возвращение к норме. Это радикальное творение, которое стабилизирует их существование. Оно придает травматическому Реальному их желания новую Символическую форму (единое тело с новой идентичностью) и новую Воображаемую целостность (они принимают и осваивают эту форму).
Это их «истинная идентичность», их уникальный способ наслаждаться своим бессознательным. Фильм, таким образом, завершается не просто ужасом, а созданием сложного психоаналитического решения, которое находится по ту сторону невроза и психоза. Слияние — это их sinthome, четвертый элемент, который скрепляет их распадающийся мир.
Глубоко ироничное использование песни Spice Girls «2 Become 1» в кульминации фильма служит ключом ко всему анализу. Эта песня — квинтэссенция, поп-культурный означающий Воображаемого фантазма о романтической любви: бесшовного, счастливого, гармоничного слияния. Фильм берет этот фантазм и осуществляет его буквально, обнажая его ужасающее ядро из регистра Реального.
Это позволяет мне перейти к следующей части своего изложения, чисто теоретической. Дело в том, что этот фильм - не просто иллюстрация, он учит и позволяет понять. Например: мы можем понять, что две формулы Лакана - “не существует сексуальной связи” и “есть Одно” - являются взаимодополняющими. 
Разберемся в этом…

Часть III
Теоретические выводы: о взаимодополнительности двух лакановских формул

В позднем периоде своего учения, в частности в семинарах XIX «...или хуже» (...ou pire) и XX «Ещё» (Encore), Жак Лакан формулирует два тезиса, которые на первый взгляд кажутся парадоксальными, но в действительности составляют единое ядро его мысли. С одной стороны, он выдвигает фундаментальное отрицание: «сексуальной связи не существует». С другой — он вводит столь же фундаментальное утверждение: Y a d'l'Un («Есть Одно», «Есть Единое» или «Существует нечто от Единого»).
Эти два положения не просто сосуществуют во времени, но находятся в отношениях строгой логической и структурной взаимозависимости. Они представляют собой две стороны одной медали, описывая невозможность присутствия Реального в символическом порядке сексуальности.
То есть, несуществование сексуальной связи является не просто констатацией нехватки или отсутствия, а прямым и необходимым следствием настойчивого присутствия одиночного, ни с чем не соизмеримого наслаждения, которое Лакан и формализует своим Есть Одно. Таким образом, отрицание («не существует») находит свое основание в утверждении («есть»). И это не отсутствие связи, а невозможность связи, обусловленная позитивным наличием чего-то другого - Реального наслаждения, которое занимает то самое место, где могла бы быть гармония.
Т. о., несуществование сексуальной связи - это не дефект или недостаток в системе, а само условие символического порядка, «камень преткновения, который мешает природе быть полностью природой, а культуре - полностью культурой».
Все здание человеческой любви, желания и психопатологии строится не вопреки этой невозможности, а благодаря ей. Отсутствие природной или символической программы заставляет говорящее существо становиться «поэтом» своего собственного бытия, изобретая единичные решения (любовь, фантазм, симптом) для универсальной проблемы. Клинически это означает, что цель анализа — не стереть симптом для достижения воображаемых «нормальных» отношений (которых не существует), а понять логику симптома как уникального, необходимого изобретения субъекта и, возможно, изменить отношение субъекта к нему.
И тут в частности кроется разница во взглядах Фрейда и Лакана. У Лакана причина разделения субъекта и неудачи сексуальной гармонии - это не символический запрет (Закон Отца, как это у Фрейда), а позитивное, материальное настойчивое присутствие Реального - то, как тело наслаждается собой, в одиночку (l'Un-tout-seul). Это переход от логики негативности (кастрация как нехватка - Фрейд) к логике позитивной невозможности (наслаждение как блокирующий остаток - Лакан). Проблема не в том, что Отец говорит «нет», а в том, что наслаждение тела говорит «Один».
Повторим: отправной, является идея существование одиночного, аутоэротического Единого наслаждения, которое занимает то самое структурное место, где могла бы быть гармония Двоих в отношении. Там, где есть Один, не может быть Двоих.
Об этом говорит и Колетт Солер, которая указывает, что любовь как “желание быть Одним” приводит к «невозможности установить отношение между "ними-двумя"».
Стремление каждого в отдельности к гармонии и Одному - порождает монстра, который пожирает другого, твоего партнёра, оставляя тебя наедине с твоим аутоэротическим наслаждением. 
Вывод:
Таким образом, признание аксиомы «Есть Одно, и Сексуальной связи не существует» становится отправной точкой для новой психоаналитической этики. Это не этика достижения фантазматической гармонии с Другим, а этика принятия ответственности за свой собственный, уникальный и одиночный способ наслаждения. Цель анализа - не излечение от этого фундаментального «одиночества», а скорее, идентификация с тем уникальным способом, которым субъект уже научился с ним жить, превращая свой симптом в синтом - в подпись своего бытия.
И, возможно, самая последняя сцена, появление ”андрогина”, намекает на такое решение, как альтернатива монстру.