Мурашко: с 1 сентября репродуктивное здоровье детей начнут проверять в 6 лет.
Профилактические медосмотры для оценки репродуктивного здоровья детей будут проводить с 6 лет, сообщил министр здравоохранения Михаил Мурашко. Изменения вступят в силу с 1 сентября 2025 года.

Во что метит Другой?
Я чуть выше говорил о разных эпостасях, статусах Другого. Первая версия - структурологическая, это Другой языка, Другой культуры. Он отсылает к вопросу власти в том числе, как всегда, но в смысле власти рукотворной, то есть созданной человеком в социуме. Это Другой, к которому всегда справледлив вопрос в терминах его желания, ибо само желание, его устройство, основано на языке, языком интерпретируется.
Если более точно: это Другой, который обеспечивает функционирование означающего. И теперь, если мы ставим вопрос о себе в контексте этой версии Другого (позволяю себе такое упрощение), то это всегда определение себя как означающего: я профессионал, я гражданин, я муж....
Это Другой, который вас призывает, или для которого вы существуете, не более чем в своём символическом статусе. Вы остаётесь как бы интактным, незатронутым, в своём статусе живого существа.
Но уже достаточно рано, в Семинаре III, в контексте исследования психозов, Лакан говорит об угрозе появления Другого в его иной ипостаси, который метит в тебя как в существо (слово être не всегда стоит переводить как бытие). Это Другой, который захватывает твоё тело, он в него метит. Здесь задействуется тело уже не в статусе его образа, не тело как красивое/некрасивое/уродливое/мужественное... а практически как организм, функция, физиологическое устройство. Далее, это всё разовьётся в ХХ Семинаре в возможность иначе мыслить сексуальные отношения, здесь кроется один из переходов к более позднему учению Лакана.
Но, мне тут интересно именно фактические ипостаси Другого, его антология в социальной жизни. И я повторю: это или то, столкновение с чем описывается через опыт психотический, или, например, в литературе, в описании антиутопий, историй типа "Рассказы служанки"...

По поводу "Цеха психоаналитических штудий"
Несомненный интерес вызывает у многих коллег тема ориентированной психоанализом практики в учреждени. Давайте об этом подумаем, и желающим предлагаю следующее:
Попробуйте написать небольшие случаи, одной из центральных точек которых чтобы была проблема работы в учреждении (требования учреждения, взаимодействие с коллегами и т.п.). Присылайте пожалуйста тексты, а я со своей стороны подумаю над форматом, в котором возможна будет совместная работа с некоторыми из этих случаев.
Проведём первое мероприятие с представлением некоторых случаев, обсуждением, и будет ещё круто кого-то пригласить ... Подумаю, напишу

XX Семинар - это расставание с Другим языка, о которым мы узнаём в его первых семинарах. Это о мистерии человеческого тела как того, что остаётся внеположенным, отчасти недоступным.
И вот однажды, встречаются как-то поздний Лакан, и языковая машина из его первого Семинара, и вот что у них получилось:

1. Радиостанция «Судного дня» УВБ-76 снова выходит на связь и передаёт загадочные сообщения.
Новое послание прозвучало ровно в тот момент, когда завершились переговоры между Россией и Украиной в Стамбуле: НЖТИ 89364 ИБОБАЗА 2766 3413.
По версии западных СМИ, радиовышка станции подключена к российской ракетной системе «Периметр» и может запустить команду так называемой «Мёртвой руки», которая наносит ответный ядерный удар.

2. Участники переговоров не дали никаких конкретных ответов на вопросы о стратегиях сторон.

В Семинаре XVIII Жака Лакана (D'un discours qui ne serait pas du semblant) мы встречаем такое место:
"Реальное, когда вдруг оно предстаёт перед нами, [...] глаголит истину, но при этом оно не говорит. И нужно заговорить, чтобы хоть что-то сказалось. А вот символическое, обеспечиваемое означающим, в свою очередь только лжёт, когда открывает рот".
То есть: Реальное как таковое - ничего нам не говорит, в смысле привычного артикулируемого дискурса.
Но, именно субъект, пользуясь языком, и пытаясь придать этому Реальному смысл, в том числе тогда, когда это Реальное предстаёт перед ним в своих самых загадочных формах. И что мы, как психоаналитики, можем в этих речах услышать? Там, где нам видится, читается смысл - проявляет себя ложь. И только там, где через речь проявляет себя симптом, или звучит оговорка, может быть услышано что-то от этого загадочного Реального, и здесь таким образом может прозвучать эхо истины.
"Образования бессознательного" - это то радио, на частоту которого настраивает психоаналитическое образование.

Вот не поверите, сегодня Atheist Pride Day, иначе - день достоинства, или гордости атеиста. Оказывается такой есть! И это тот единственный прайд, на который я бы не побрезговал выйти ;)
Вопрос как всегда в том, о чём речь, и достоинство чего стоит защищать. Кто такой атеист? Мне, честно говоря, близок особый, фрейдовский атеизм. Откроем-ка 33-ю конференцию "Новых лекций по введению в психоанализ" Фрейда, озаглавленную "Женственность".
Интересно рассматривать здесь фрейдовский атеизм в качестве антиномии по отношению к стремлении "веровать в".
"Встречая человеческое существо, вы немедленно понимаете, мужчина это или женщина. Это даже пожалуй первая вещь, которую вы в нём замечаете, и вы привыкли с полной уверенностью совершать это различение". Но далее, Фрейд обращается к науке, и он приписывает ей, да, науке, вовсе не качество помогать нам в чём-то удостовериться, убедиться. Как раз не сомневаться, быть уверенным в чём-то учит нас вера, наука же всегда зарождает толику сомнения. "В конце концов, наука сообщает вам неожиданный факт, который вполне способен внести смятение в ваши чувства". Вы догадываетесь о чём он, автор текста, а смешение чувств - это то неудобство, защите которого даже посвящён некий закон. Мы ощущаем фрейдовский атеизм как что-то беспокоящие, смущающее. И да, его текст начала XX века позволял просвящённой и достаточно атеистичной публике вдруг увидеть, что наша привычка безошибочно определять с кем мы имеем дело - плодом нашей общей веры, не более, так как наука просто не допускает такой уверенности.
И если я тут рассуждаю об атеизме фрейдовском, то кого он смущает? Кого защищает закон? Что это за верование, что это за теизм, с которым он связан?
Мы обнаруживаем это напряжение всякий раз, когда вдруг оказывается, что мы имеем дело с фактом, аспектом бытия, понятии, относительно которого недопустимо сомнение. И проблема, мне кажется, не в атеизме Фрейда. Запрет на сомнение и требование однозначности - это новый теизм, который в том числе опасен тем, что имя бога не названо, хотя без него здесь не обойтись, он подразумевается. Анонимное божество не будет передавать свои скрижали Моиссею, оно действует исключительно через свою паству, которая, не ведая скрижалей, превращает беззаконие в закон.
Быть атеистом во фрейдовском смысле - это очень хрупкая позиция, несомненно нуждающаяся в защите. За это сегодня собираюсь поднять бокальчик, присоединяйтесь ;)

11А - место бога

Информационный повод: Вишвашкумар Рамеш, гражданин Великобритании, выжил при крушении пассажирского самолёта в Индии. Мужчина сидел в кресле 11А

На какое-то время это событие вытеснило все остальные, а имя выжившего, в свою очередь, практически вытеснило ужасающее число жертв.
У Лакана не так уж и мало рассуждений о боге, хотя этого выпускника католической школы и трудно заподозрить в религиозности, иначе он не смог бы препарировать этот человеческий симптом. Я остановлюсь здесь лишь на одной версии бога Лакана, пожалуй самой парадоксальной: для Лакана бог ex-siste. Ex-siste - это офоним слова existe, существует. Но когда Лакан говорит "Бог ex-siste", он использует латинский префикс "ex-" (вне, из) и глагол "sistere" (стоять, находиться). Буквально это можно перевести как "Бог стоит вне" или "Бог находится снаружи".
Таким образом это не утверждение существования как такового, в чистом виде, но существования как части системы, относительно которой он занимает место "вне".
Из этой особой формы существования следует, что бог т.о. не является объектом в Символическом порядке: в отличие от привычных наших представлений, Лакан не рассматривает его как нечто, что можно постичь разумом, поместить в логические категории или описать с помощью языка (Символического). Бог не "существует" так же, как существует самолёт, война или другой человек. Эти объекты включены в Символический порядок, они имеют имена, признаки, отношения. Бог же ускользает от этой символизации. Он не является объектом, который можно "встретить" или "познать" в привычном смысле.
Отсюда, если вы чуть знакомы с психоаналитической теорией, бог - вытеснен. Но вытеснен не в привычном смысле, как например травматическое воспоминание. Ведь это воспоминание прежде как быть вытесненным должно было существовать в качестве объекта, но бог - нет. Отсюда, для Лакана, бог - это "вытеснение в высшей степени". Что это значит? Это означает, что бог не столько вытеснен подобно любому объекту, но напротив, сам является функцией или местом, из которого любое вытеснение происходит, благодаря кому оно возможно (см. "первовытесненное" у Фрейда).
Бог – это тот "пункт", который должен быть исключен, или "дыра" в Символическом, чтобы сам Символический порядок мог функционировать. Чтобы мир был понятен через язык, должно быть нечто, что не поддается полному осмыслению, что всегда остается за его пределами. Вот бог и занимает это место исключения.
Ещё раз, суть парадокса: хотя бог ex-siste (вне-существует) и не является частью Символического, он играет решающую роль в его функционировании. Он является "гарантом" или "основанием" Символического порядка, даже если сам находится за его пределами (если интересует математическое обоснование этого парадокса - см. теоремы Гёделя).
Авиакатастрофа, любая, это всегда напоминание о боге. Иначе: КАК самое безопасное превращается в смертоносное? Но... 11А - это действительно место Бога, потому что в месте смерти, которое легко интегрируется, становится частью обыденного, почти банальностью, возникает место, которое по отношению к смерти ex-siste.
И тогда в мире, полном всем тем, что этому миру в конце концов удаётся в себя вместить, всем этим недокрученным гайкам в самолётах, этим подонкам, начинающим войны, чуме и бомбардировкам... и вот там, где смерть вроде уже гарантирована самим порядком вещей, вдруг находится место, где жизнь ex-siste.
Это даёт надежду, что возможен сам порядок вещей, что-то может дать гарантию, и что, например, разбушевавшегося идиота что-то может остановить.

Бессознательное материально

Уже после Фрейда, благодаря в основном американским психотерапевтам, бессознательным стало именоваться всё что угодно, всё то, что можно интерпретировать: жесты, мимика, чуть ли не поза или манера одеваться, не говоря уже о любой пустой болтовне. Короче, бессознательным стал считаться любой повод для бреда. Можно в качестве примера вспомнить достаточно распространённый в определённых кругах опыт так называемой "групповой супервизии": кто-то рассказывает, описывает сеанс, а присутствующие специалисты будто соревнуются в том, чтобы придать смысл чему угодно: "а ещё у меня в связи с этим возникла фантазия об этом, а ещё тут можно подумать о том"...
На самом деле, это извращение открыто в обе стороны: почему вы молчите и не интерпретируете, я же вам столько всего дал, принёс; и точно также со стороны специалиста: на это я сказал это, а на вон то - вон то. Словно речь теперь идёт о появлении своего рода объекта потребления, который обязательно должен быть оценён.
Резюмируя: на место того, что открыл Фрейд в качестве бессознательного, пришёл капиталистический объект.
А где тогда бессознательное?
Подмывает написать сложный текст, но стилистика канала обязывает. Поговорим-ка лучше о том, как появление цифрового звука изменило слушание музыки, сведя его опять же к потреблению объекта.
Но, сначала был виниловый диск... Это материальный объект, обладающий самостоятельной ценностью: его можно крутить в руках, любоваться, он имеет свою историю, происхождение, степень качества...
Но его материальность, консистентность, устанавливает и особые отношения с музыкой. Существуют физические ограничения винила. Например, где-то через каждые 25 минут, необходимо вставать с дивана и переворачивать пластинку, а до этого вы извлекли её из конверта, протёрли пыль. Диск заставляет вас слушать активно, приводя в движение ваше тело. А музыканта он подталкивает к созданию двух частей альбома, каждая со своей атмосферой, что часто использовалось для драматургии.
Революция происходит с появлением компакт диска. И помимо изменения самого звука, ставшего стерильным, произошло, например, разрушение паузы: на виниле между треками были естественные, более продолжительные паузы. На CD эти паузы часто сокращались до минимума или вовсе исчезали. Также и порядок композиций: ты можешь нажать кнопку "сдедующая" не вставая с дивана, или включить понравившийся фрагмент на рипит. Но, музыка, даже сам звук, не обязаны только приносить удовольствие! Эпизод, музыкальный пассаж, могут вызывать раздражение, заставлять зажмуриваться или скрежетать зубами, а ты должен это, в некотором смысле "снести", как часть музыкального полотна, не имея возможности "сгладить" впечатление, срочно перейти к просто приятному и благостному. Слушание альбома было подчинено музыканту, а не твоему принципу удовольствия! Слушание альбома требует порой некоторой дисциплины: ты должен прослушать ещё и этот эпизод, эту композицию, продраться через непонятное и странное, а порой, о чудо, именно то, что хотелось проскочить, вдруг неожиданно становится самым сладостным через некоторое время.
А потом - потом появилось МP3. Происходит "синглизация" (от слова сингл) музыки: MP3 и появление файлообменных сетей (Spotify и др.) позволили скачивать отдельные песни, а не целые альбомы. Это привело к тому, что фокус сместился с альбома как единого произведения на отдельные "хиты" или "треки". То есть как минимум - произошла потеря последовательности: теперь слушатель мог сам выбирать порядок воспроизведения, создавать свои плейлисты. Это полностью убило художественный замысел альбома. Произведение искусства стало сводиться к некоей выжимке, "хиту".
Пример, который приходит в голову - так и не изданный альбом Beach Boys "Smile". Вы наверняка знаете некоторые из "хитов" этого альбома, но сам диск не увидел свет именно потому, что задумка выходила далеко за рамки успеха отдельного хита, и собрать единое полотно так и не удалось (см. компромиссный вариант "The Smile Sessions").
К чему я это всё наворотил? Слушайте винил ;)

Информационный повод:
Продавать секс-игрушки только по рецепту врача призвали в Госдуме.
Депутат Милонов предложил полностью закрыть секс-шопы, чтобы поднять рождаемость в стране и не развращать общество.
Россиянам с «расстройствами» врачи будут выписывать рецепты на секс-игрушки.

Маленькая историко-культурологическая зарисовка:
https://www.kinopoisk.ru/film/566767/

Определённые цивилизации демонстрируют динамику, достойную нашего внимания (тех, кто чуток интересуется психоанализом).
Поиск аналогий исторических событий в прошлом - уже в достаточной степени выглядит если и не пошлым подходом для политолога, хотя да, пошлым, то уже точно считается дурным тоном для серьёзнрй дискуссии, и окончательно воспринимается просвещённой публикой разве что как инструмент манипулирования массовым сознанием.
Кстати, тоже самое и в психоанализе. Простой факт отсылки в прошлое, к прежним эпохам, лишь указывает на некий "естественный" порядок вещей, типа: со мной плохо обращались в детстве, и что же вы хотите, так и продолжается с моей партнёршей/партнёром.
Археологичность психоанализа - это не поиск аналогий и повторений. Как говорит Лакан в первом Семинаре, если аналитик видит лишь повторение, то и для анализанта то или иное событие обречено стать лишь повторением. И уместен вопрос: с какой это радости повторение должно прекратиться? Повторяемое приобретает привкус чего-то вечного.
Неслучайно Фрейд разделяет феномен, что-то наблюдаемое, очевидное, например повторение, и механизм, являющийся его причиной. Например, уместно говорить о фиксации. Фиксация - как устоявшийся способ обхождения с влечением, к которому, этому способу, можно вернуться, если потерпишь неудачу в попытке выстроить что-то новое.
Так вот, вернусь к первой фразе, существуют такие цивилизации, архаичность которых проявляется в попытке восстановить некий прежний дискурс, отсылающие к тем или иным фиксациям во фрейдовском смысле слова.
Истерия - это уникальный невроз, буквально свидетельствующий о том, как цивилизация пытается обращаться с сексуальным влечением. И давайте вспомним Фрейда: сексуальное влечение подвергается вытеснению. Это и есть ответ цивилизации на сексуальность: сделать всё возможное, чтобы его, этого влечения, как бы не было. Внимание, не было бы в смысле его представленности в дискурсе, его самого не может не быть, но в дискурсе оно теперь существет в контексте чего-то патологического, чем должен заниматься врач. Об этом и кричит истерия, женщины, истерички Фрейда и женщины-героини фильма, ссылку на который я привёл: есть что-то ещё у женщины, в женщине, где-то там, в глубине, что вы все не хотите видеть и о чём вы ничего не хотите знать, и это и есть влечение, которому Фрейд попытался дать голос = место в дискурсе. Влечение сексуальное обнаруживается как бы вне-положенным по отношению к общему дискурсу, то есть вне привычных контекстов, например, это точно не о размножении и желании детей. Дети играют в игрушки, а органы, которыми их делают, слишком серьёзны в контексте своей цивилизационной миссии, тут не до игр! Фильм о рождении либидо, о рождении игры, там, где её не принято было видеть, где пытались от игры ВЫЛЕЧИТЬ. Тогда дети - это чистое порождение дискурса, то есть биологии, миссии, рока, воли императора и задач государства, а не продолжение связи между партнёрами, когда те играют, то есть наслаждаются жизнью. Это и есть разница между влечениями к жизни и влечением к смерти, родиться для жизни, или во имя смерти, какой бы "благородной" она ни была (хотя она всегда уродлива).
Архаичность цивилизации угадывается в этом императиве: сексуальность должна быть вытеснена, only pain, no game!

Реплика по мотивам последнего интервью Дудя.
Главный герой участвует в политической жизни и делает политические высказывания, в том числе и в этом интервью. Это даёт мне право самому высказывать собственное отношение и даже обращать свой аналитический взгляд, ибо претендующий на политическую жизнь тем самым позволяет себе занимать позицию и по отношению ко мне.
Так вот, я всего лишь задумался о следующих понятиях: патриотизм, любовь и фанатизм. Это одновременно вещи и разные, и обладающие общей природой, и иногда почти синонимичные. И все три - заставляют думать о градациях любви (потому я и поместил слово любовь в середину этой триады, словно рисуя ось координат с двумя крайностями по бокам). И да, ещё всё это вместе отсылает к лакановсклму выражению être dupe (быть одураченным), что в свою очередь отсылает к его знаменитой формуле: les non dupe erent - не одураченные скитаются, или заблуждаются (во всех смыслах слова). Так вот, наш герой точно не скитается, он нашёл весьма конкретное прибежище (не только для своего тела, но и мыслей). И связано это, задам себе вопрос, с чем: патриотизм, любовь или фанатизм? Точно не первое, хотя бы потому, что патриотизм - это одна из главных причин, например, эмиграции. С любовью у меня тоже большие сомнения, хотя ок, если любовь, то какая?
Главный герой интервью, постоянно повторяющий о том, как он любит Пруста, похоже кое-что не понял у этого автора. Там одна из ключевых сцен - это история о безусловной любви матери (в самом начале "Со стороны Свана", когда мать соглашается поцеловать его на ночь). Всю дальнейшую драму маленького Пруста можно вывести из этой сцены, из этой материнской любви безусловно безусловной, словно породившей его, Пруста... слабость, что ли, ту немощь, вполне физическую, с которой книга и начинается.
Там сцена о матери, которая совершает акт любви в ответ на проявление слабости сына. Иногда это называют "любовью вопреки", но, конечно, всё глубже, так как и "вопреки" и "за" предполагают выделение черт объекта любви. Здесь же - любовь безусловная, которая слепа в том смысле, что она любит не почему, а потому что, потому что ты мой сын. Поэтому мать и нанесёт возможно главный ущерб маленькому Прусту, движимая лучшими побуждениями на свете. И это так контрастирует с отцом Пруста, который в том эпизоде как раз видит, он видит эту слабость сына, и, не желая продолжать её видеть, проявляет собственную слабость и покидает сцену. Скажу так: ему не хватило, возможно, отцовской любви, чтобы остаться.
Но одновременно, только безусловная любовь содержит в себе потенциал взгляда, возможности увидеть. Ибо на самом деле мало что может её омрачить. Влюблённый "безусловно" - может себе позволить роскошь не быть слишком одураченным любовью, и т.о. видеть то, что может её омрачить. Тебе не нужно быть слепым чтобы продолжать любить. Ты будешь и дальше любить, хоть твой объект любви никак не соотносится с любыми представлениями об идеале.
И вот, если позволите, где-то вот тут, рядышком, я бы и поместил патриотизм. И о нём я здесь скажу так: ты настолько одурачен этой безусловной любовью, что тебе больше ничего не нужно: ни красивое личико, ни гимн, ни лозунги, ни флаг - всей этой мишурой тебя как бы уже НЕ ОДУРАЧИТЬ. Всё это может при случае чуть скрасить эту любовь, или омрачить, но не более того.
Условная же любовь - это самая переменчивая тварь. Это тоже о взгляде, но он супер избирательный. И это любовь безусловная вывернутая как бы наизнанку: ты одурачен как раз тем, чем не одурачить влюблённого безусловно: флаг, гимн, чиновник, государство... Это взгляд, который ревностно следит за тем, чтобы не подверглось коррупции всё то, что любовь обеспечивает. Поэтому любовь условная - это о слепоте, так как чтобы продолжать держать перед глазами причину любви, нужно быть достаточно этим всем одураченным, а значит - не видеть всё остальное (вспомните отца Пруста).
Так устроен фанатизм. Но патриотизм и фанатизм часто путают.

У Лакана периода начала его учения, мы встречаем знаменитую формулу, гласящую, что "форклюзия Имени Отца" является причиной развязывания, то есть дебюта, психоза. Попробуем понять основную идею.
Итак, во-первых, для начала нужно понимать, что Имя Отца - это в некотором смысле психическая инстанция, то есть "механизм" в психике, выполняющий определённую функцию, и в данном случае этот механизм — гарант того, что функционирует символическое. Попытаемся сначала понять это.
Символическое функционирует (я буду упрощать) это значит: всё то, с чем я сталкиваюсь, что происходит и во вне, во внешнем мире, и в мире психическом, я могу помыслить, а помыслить - это значит передать, то есть включить в дискурсивные связи с другим. Щас пример: что такое травма? Это столкновение с таким явлением, которое словно сопротивляется символизации, то есть о котором я как бы не могу ничего сказать, я его не могу помыслить, и таким образом это явление, с которым я оказываюсь наедине, "запертым в себе", отрезанным от любых дискурсивных связей с другим. Так я лишаюсь и способов с этим, становящимся невыносимым, столкновением обойтись, оно словно встаёт поперёк горла. Это травматическое событие начинает жить своей жизнью в моей психике, продуцируя симптомы.
Так вот Имя Отца - это "механизм", позволяющий в конечном итоге включить в дискурсивные (речевые, социальные) связи с другим, и таким образом переработать, переварить всё то, с чем мне приходится сталкиваться в жизни. Говоря на языке нашего примера: он в некотором смысле гарант того, что травматический невроз может быть излечим.
Далее: форклюзия Имени Отца. Здесь Лакан имеет в виду радикальное отсутствие этой инстанции, он тем самым допускает такое устройство (структуру) психики, при которой нет тех гарантий, возможностей, которые обеспечивают механизмы, связанные с присутствием Имени Отца. А значит, возможно существование психических феноменов (вспомни что было сказано выше о травме), с которыми человек оказывается наедине, отрезанным от социальных связей, с которыми он не может обойтись с опорой на любую дискурсивность. И эти феномены, их существование, их требования, в силу их выключенности, внеположенности, ставят под угрозу статус кво всех тех связей, в которые человек уже включён. И острый психоз, например начало галлюцинаций — это яркое, острое проявление такого положения вещей.
Другой пример, который это удачно иллюстрирует, и очень понятный всем тем, кому не чужд аналитический склад ума: в России нет оппозиции! Кто-то со мной поспорит, сказав "ну как же, я причисляю себя в таковой!" Но нет, оппозиция - это не формальное наличие тех, кто не слишком согласен с существующим положением вещей, а структура государства, то есть дискурсивная система (вспомни Имя Отца), дающая место инаковости, и предполагающая включённость этой инаковости как части общей структуры, а не как чего-то внешнего, чуждого. Отсюда: в России нет оппозиции, а есть отдельные проявления революционной ситуации. Пока живите с этим. (Кстати, форклюзия Имени Отца вовсе не означает что психоз развяжется).

Есть некоторый повод, и есть просмотренный фильм. Одно - заставило подумать о другом.
Повод простой: я с ужасом читаю, только что, в одном из своих новостных каналов, о том, что отныне вся информация после визита к психиатру будет автоматически попадать в МВД (сгущаю, но суть новости такая). Прямой поиск лишь дублирует эту информацию. Сказать, что был этой новостью задет - ничего не сказать! Нет, не удивлён, словно что-то во мне ждёт чего-то подобного, но возмущён. Однако, холодная и чуть более взыскательная проверка удостоверила, что новость, мягко говоря, не точна.
А фильм, о котором это заставило вспомнить - просмотренный на одном дыхании новый заключительный сезон "Игры в кальмара".
Вцелом, я подумал о неожиданном: о существовании в "новом" современном мире скрытого призыва к субъективности, который, при определённой изощрённости ума, можно уловить.
Резко уехать, сделать острое заявление, совершить брутальный поступок... Во всём этом на самом деле может не быть ничего субъективного. Во всех этих случаях уместен вопрос: чем ты движим? Здесь где-то маячит тень Другого, который в свою очередь явно нуждается в вопрошании "чего ты хочешь?"
Новый сезон "Игры..." - неожиданно мрачен, это уже не отвязное шоу первого сезона. Читается совершенно неприкрытый приговор, выносимый идеалу демократии: не существует устройства общества, которое бы гарантировало благо, а существует Другой, который стоит за любым устройством. Устройство же, в том числе (а может и особенно!) такое как демократия, представляет собой чуть ли не симптом этого Другого, через который он проявляет собственное желание (точно также как тот или иной фрейдовский невроз является способом обхождения субъекта со своим желанием).
И в ходе фильма мы обнаруживаем иную логику, которая особенно ярко показана вокруг, назовём его так, главного героя, который вроде как раз точно знает о существовании Другого, и оказался в Игре чтобы с ним, этим Другим разобраться. Иными словами: он вроде единственный из всех, кто не одурачен, кто хоть и играет, но типа подозревает чего Другой хочет.
А иная логика состоит в том, что ему предоставляются шансы сыграть не по правилам. И да, конечно же не обыграть Другого, но уж точно всех остальных. А так как речь уже идёт о маленькой модели человечества, которое, как известно, начинается с двоих, он уже имеет дело не просто с отдельными индивидами, но с теми вопросами, коими вопрошаем любой член общества, например о благе, добре и зле. И, удивительное дело, наш герой всякий раз отказывается играть не по правилам. Он благополучно идёт к своей гибели, оставаясь тем самым, пожалуй, самым лояльным игроком.
Он, вспомню о своём психоаналитическом хлебе, тем самым отказывается в конечном итоге стать отцом, уступая эту роль Другому, оставляя ребёнка сиротой, то есть тем, кем отныне будет заниматься человечество в том виде, каковым оно представляется в Игре. Он будет очень лоялен.

Vacation Vibe.
But not for long...

В античности и раннем Средневековье чтение представляло собой совершенно иной процесс, чем тот, к которому мы привыкли. Чтение было по определению чтением вслух, то есть в общем-то оральной практикой.
Основная причина — это использование так называемого scriptio continua, или непрерывного письма. В этом стиле текста не было пробелов между словами, а также практически не использовались знаки препинания.
Вот как это выглядело: IUSTINIANUSIMPERATORSERVICUSDEISALVET (Император Юстиниан, раб Божий, да здравствует).
Представьте себе, что вы видите такой текст впервые. Чтобы понять, где заканчивается одно слово и начинается другое, необходимо было произносить его вслух. Этот процесс позволял реконструировать фразы и их смысл, опираясь на ритм речи и знакомые звуковые формы слов.
Так что когда-то чтение и слушание, можно сказать, совпадали, и часто представляли собой публичное действо.
Это я к чему? Лакана читать очень непросто. Это автор, который может вызывать лютое раздражение: неужели нельзя было сказать проще?! Почему порой достаточно простая идея в его текстах превращается в почти головоломку, которую нужно разгадывать?
В том-то и дело, что основное наследие Лакана, его «Семинар» - это устное творчество, это мысль, изначально появившаяся на свет в виде высказывания, то есть неотделимая от автора этого высказывания в самом что ни на есть человеческом понимании: с его тембром голоса, паузами, колебаниями в выборе слова, заминками, жестикуляцией… Уже позже, даже до сих пор, этот спектакль, благодаря перьям ряда авторов, стал превращаться в иной жанр – текст. Вот почему, например, читать «Семинар» на французском языке, даже если вы владеете им и не слишком хорошо, порой оказывается проще, чем чтение даже очень хорошего перевода. Просто родной автору высказывания язык сокращает как раз дистанцию между вами и высказыванием в том виде, как я попытался его представить. Короче говоря: читать «Семинар» становится гораздо легче, как только текст в вашей голове начинает звучать как бы из уст живого Лакана, какой бы забавной вам эта мысль ни казалась.
Смотрите, слушайте автора, можно с использованием машинного перевода, почему нет, это поможет, быть может, благодаря вашей внутренней работе, вернуть тексту достоинство высказывания, и, о чудо, значение постучится в вашу черепную коробку ;)

https://youtu.be/2UV0iaQ7s9M?si=yr0g_gZ7vyX7mAw3

На что психоанализ делает ставку?
Уже в первом Семинаре, у Лакана постоянно встречается слово "sujet", которое в русском переводе - субъект. И да, если вы окажетесь на тусовке лаканистов, то, учитывая особый вкус нашей компании к идентификации с манерой говорить, вы будете пожалуй даже слишком часто слышать, что человек, с которым имеет дело аналитик, будет постоянно именоваться будто по-чиновничьи "субъектом". Тому есть всё же причина, ибо Лакан действительно использует слово sujet, вокруг которого он конечно же выстраивает целый ряд лингвистических игр (a-sujet, assujettissement, sujet supposé savoir...).
То есть, для Лакана это - означающее, а значит вместилище множества смыслов.
Например, уже из словаря мы узнаем, что sujet - это действительно субъект, то есть индивид; но (внимание, смысл меняется!) это ещё и подданный (Les sujets du roi); это ещё и объект исследования; хотя, внимание, смысл опять переворачивается, в философии - это субъект как противоположность объекта; также это буквально подлежащие в грамматическом смысле, то есть тот, кто действует в предложении (вы замечаете, смысл всё время вращается между тем, кто автор поступка, от чьего лица что-то происходит, и объектом, то есть тем, над кем действие совершается). Не буду продолжать, ибо в конечном итоге нас интересует то, как Лакан использовал это такое многозначное означающее, чтобы создать нечто новое, особенное, субъекта бессознательного, субъекта в психоанализе... Тут уместна математическая метафора: переменная "субъект", помещённая в пространство, именуемое "психоанализ", начинает обладать особыми свойствами. Но что это значит быть в психоанализ погруженным? Это не что-то само собой разумеющееся, и если вы лакановской аналитик, то вовсе не факт, что пересекающий порог вашего кабинета автоматически превращается в "субъекта".
Попытаюсь об этом сказать пару слов. За именованием человека, погрузившегося в психоанализ, словом sujet, лежит особое усилие аналитика, которое стоит именовать этическим. Попытаюсь объяснить. Если в медицине sujet - это объект исследования, и тот, кто подвергся тому или иному воздействию, в результате чего что-то начало неправильно работать, то в психоанализе sujet - это тот, кто как минимум совершил некий выбор. Выбор - значит действие от своего лица. То есть, о каком бы симптоме ни шла речь, о симптоме самом комфортном или том, который приносит невероятные страдания, или даже (о боже!!!) о травме - за всем этим скрывается некий выбор "субъекта". И собственно субъект в психоанализе рождается как раз в той точке, где этот выбор хотя бы допускается. На это отчасти и делается ставка в психоанализе, и если и есть что-то оптимистичное в психоаналитическом взгляде на человека, то вот оно: если в твоём страдании принимает участие твой собственный выбор, то это значит, что что-то находится в твоих руках, а не просто является следствием хреново устроенного мира.
Я приведу довольно простой пример.
То, как ты вписан в общество - в этом всегда есть что-то симптоматическое. Или лучше так: твой симптом - это и есть связующий элемент, устанавливающий связь с другими, с Другим. Отсюда: политический субъект - это всегда носитель особого симптома.
Сегодня вышел очередной блестящий фильм Вити Кравченко. Не обязательно его смотреть целиком (я не думаю что тема спорта интересует всех), интересующий нас эпизод в начале фильма. Так вот, там поднимается вопрос о том, может ли тренер давать тумаки детям. Сначала говорят взрослые, и тут ничего особо нового, в том числе учитывая почтенный возраст интервьюируемого тренера. Но потом - начинают говорить дети.... Посмотрите, если хотите что-то понять о сути политического субъекта нашего соотечественника. Очень отрезвляющая история. И да, приготовьте носовые платки.

https://youtu.be/qaKvregXdrU?si=LcrieCNmn31f5Vyk

Информационный повод: выступление губернатора Свердловской области.

Интересно, что веровать человек начинает гораздо раньше, чем вы можете подумать. В "Толковании сновидений" есть очень интригующая и самая сложная глава "Психология снообразования" (тут возможны нюансы в переводе названия, но номер главы 7). Здесь вы можете встретить рассуждения Фрейда о происхождении
желания у младенца. Автор объясняет: когда ребёнок испытывает голод и не получает пищу (материнскую грудь), он ещё не желает, он просто неудовлетворён. Но в этот момент запускается особый психический процесс, когда ребёнок начинает галлюцинировать — то есть видеть
или воспринимать отсутствующую в реальности материнскую грудь, как бы материализуя то (внимание!), что в последствии станет объектом его желания. Фрейд описывает логику, в которой из отсутствия возникают одновременно желание и объект.
Фрейд здесь подчёркивает, что в раннем детстве психика ребёнка ещё не разделяет воображаемое и реальное, и потому галлюцинация желаемого объекта (например материнской груди) — это «первое
средство психики» справиться с
напряжением желания.
Но, от себя мы добавим, что эта "спутанность" между воображаемым и реальным является неразрешимым вопросом, особенно когда дело идёт о желании и объекте. И здесь вопрос веры, то есть признания истинности объекта, суть способ эту путаницу разрешить.
Например, вера позволяет любить, продолжать любить, потому что она даёт возможность видеть в партнёре то, о чём он даже не подозревает, дарить то, чего нет и никогда не будет, но и она же, вера, позволяет тем, кого Лакан называл каналиями, вершить своё самозванство.

Мой вопрос: почему в России психоанализ (не только лакановской ориентации) так и не встал на ноги в виде профессионального сообщества?
Важно: это не вопрос его популярности! Готов спорить с пеной у рта: психоанализ в России очень популярен, даже больше чем в большинстве европейских стран, он был таковым и есть до сих пор.
Сообщество психоаналитиков — это всегда международное объединение, которое обеспечивает как становление новых аналитиков, так и гарантию самой психоаналитической практики для своих членов.
До революции 91 года, самой многочисленной была группа, собрания которой проходили на Арбате 25, и возглавлял эту историю Арон Белкин. Это была ЕГО группа. Были и лекции, и семинары, и многочисленные приезды аналитиков из других стран. Я буду краток и двигаться в высоком темпе сохраняя стилистику поста Телеграмм. Как эта группа распалась? В какой-то момент она превращается в Российскую психоаналитическую ассоциацию, даже как-то, по крайней мере на бумаге, связанную с IPA, но на деле продолжала быть группой Белкина. Это был очень вдохновляющий момент, ваш покорный слуга даже входил в правление этой истории… Так вот, после падения стены и окончания изоляции, быстро возник раскол: кто-то был готов заняться своим психоаналитическим образованием, а значит обратиться к существующим аналитикам, живущим в других странах, а некоторые, в том числе осознавая сложность такого мероприятия, решили самопровозгласиться в качестве аналитиков первого поколения, основывая тем самым собственные сообщества-школы, обречённые по определению на продолжение изоляции в рамках границ страны (таких обществ-химер в стране до сих пор легион). Идея образования разрушила группу Белкина, но не стала чем-то объединяющим.
В этот же момент возникает Восточно-Европейский институт психоанализа под руководством Михаила Решетникова. Прекрасно помню встречу с ним на Арбате 25, когда он призывал всех нас поучаствовать в этом новом перспективном проекте, и тогда жаркая дискуссия разгорелась вокруг вопроса о том, удастся ли увязать институт, то есть государственное учреждение, с психоаналитическим образованием, то есть тогда с IPA. Забегая вперёд, скажу, что институт благополучно станет вотчиной Решетникова, а не институтом психоаналитическим (как и позже институт московский, не имеющий никакого отношения к психоанализу и остальные известные мне). Институт – это тоже сообщество, но принцип его в данных случаях – объединение вокруг личности или администрации (также как это было на Арбате вокруг Белкина). Они жизнеспособны, но от психоанализа остаётся лишь слово в названии.
Далее появились первые "настоящие аналитики", получившие образование и вернувшиеся в страну. Казалось: вот он шанс! Они могут стать кристаллообразующими элементами, вокруг них может здесь возникнуть продолжение того, что существует в других странах! Но не тут то было... Чтобы вы понимали масштаб проблемы, первые коллеги, представители IPA, вернулись работать в страну году в 93-94, 30 лет назад!!! А популярность анализа была просто бешеной: я помню лекции, собиравшие сотни слушателей, сидевших и на полу, и на подоконниках, и в коридоре перед открытыми дверьми. Но приехавшие коллеги могли лишь на время стать чем-то объединяющим: как только фигура мэтра слабела - другой формы объединения не возникало.
И мы можем сделать вывод, по прошествии этих уже, пардон, десятилетий: недостаточно присутствия аналитиков, чтобы в стране возник психоанализ как их объединение и как школа. И можно вслед за выводом задать вопрос: что здесь, у нас с вами, на уровне дискурса, существует такого, благодаря чему объединения не происходит? Почему на полке должны стоять не книги, а чучело белки?
Мне это напоминает знаменитую лакановскую формулу о женщинах: Не существует настоящей конкретной женщины, но существуют женщины вообще. Только формула как бы переворачивается: в России есть отдельные вполне себе аналитики, члены чего-то там, но аналитиков - нет. И мне нравится эта аналогия с женщинами, пожалуй с этого места и продолжу в следующий раз…

Работа Фрейда "Горе и меланхолия" - текст пожалуй один из краеугольных для психоанализа лакановской ориентации, и одновременно - самый недооценённый и недопонятый для остальных.
Это я чтобы начать говорить о фильме, просмотр которого долго откладывался, и который мягко говоря оправдал ожидания и как ярчайший представитель жанра, и как произведение глубокое и достаточно сложное.
Моё почтение - этот фильм, подобно Триерской "Меланхолии", переводит на художественный язык то, что вы можете узнать из прочтения упомянутого текста. Только Улыбка здесь беспощадно точна в деталях, она отчасти отсылает к опыту клинициста, отважившегося работать с истинной меланхолией. Если здесь есть те, кого не обошёл стороной подобный опыт, то вам знакома эта странная непрямо читаемая агрессия (да, другое определение сложно подобрать) страдающего, действительно страдающего, меланхолией, который выставляет своё страдание наподобие жуткой улыбке из этого фильма: это гримаса, совершенно не соответствующая тому, о чём говорит человек, и которая заражает тебя абсолютным бессилием и пустотой.
В фильме «Улыбка» жертвы не столько скорбят, сколько идентифицируют себя с причиной страдания (сущностью, передающей улыбку). Проклятие, по сути, заставляет их стать своими собственными мучителями, что очень близко к механизму меланхолии, где субъект становится своим собственным палачом. Акт самоубийства в фильме может быть прочитан и как окончательное «отвержение» себя, и одновременно уход со сцены, вызванные этой идентификацией с разрушительной пустотой.
Удивительна вроде классическая для хорроров сцена "схватки с монстром". Только в качестве монстра выступает мать героини, точнее это мать в момент её суицида, мать столкнувшаяся с неустранимой пустотой в самой себе, когда та сама была перед лицом пустоты, преследовавшей её всю жизнь, и которую отказалась в своё время затыкать собой её дочь. В этом суть того, как в случае меланхолии бывает возможно прочесть своего рода "передачу" структуры от одного к другому: невыразимая, несимволизируемая пустота, которую мать пытается заполнить своей дочерью. А дочь в свою очередь не способна по определению ответить на эту пустоту по-человечески, то есть что-то сказать, что-то сделать, понять наконец, потому что здесь нет места для символизации, и ты либо приносишь всю себя в жертву как живая затычка, либо покидаешь страдающую мать, "предаёшь", тем самым отчасти заражаешься этой пустотой, где чувство вины суть её знак и проявление. Так одна из ключевых сцен схватки с монстром - это поглощение матерью.
С лакановской точки зрения, «поглощение матерью» или, шире, поглощение Большим Другим, является фундаментальной опасностью для субъекта. Когда субъект не может установить символическую дистанцию от Другого, он рискует быть растворенным в нем. В фильме сущность, передающая «улыбку», действует как такой поглощающий Другой. Она вторгается в психическое пространство жертвы, разрушает ее границы и подчиняет ее волю. Это доэдипальный, материнский Другой, который всесилен и не знает пределов. Ее «улыбка» — это не улыбка радости, а скорее гримаса, скрывающая пустоту и поглощающую силу, которая стремится стереть субъекта. Самоубийство становится вынужденным выбором, единственное решение перед лицом этого всепоглощающего Другого внутри себя. Проклятие, передаваемое от одной жертвы к другой, можно рассматривать как цепочку символических смертей, где каждый новый носитель становится инстанцией, через которую Большой Другой продолжает свою работу по разрушению субъективности.
Вернусь к теме горевания или скорби. Ключевая идея Фрейда - это невозможность горя в случае меланхолии. Главная героиня, как и её сестра, потерявшие мать, ничего не хотят делать с этой памятью, с этой "травмой потери", этот пустой дом, прошлое, продолжает ждать их, всегда готовый распахнуть им свои двери, и населённый матерью в её самом монструозном воплощении.

https://www.kinopoisk.ru/film/4674780/

Так, хочу продолжить и закончить на промежуточной точке размышления, начатые в позапрошлом посте о психоаналитическом сообществе в России.
Объединение неминуемо деградирует к вопросу о власти. И тут сразу два мощных течения: с одной стороны – осуществление этой власти (а здесь вылезают любители администраций, почитатели авторитетов и прочие партийцы), а с другой стороны – те, что не понимают как вообще можно быть кем-то, если нет того, кто тебя именует, признаёт. Эти два течения благополучно сливаются в общем организме, обязательно выстраивающемся по принципам иерархичности. 
Удивительно, как подобные объединения, вроде пытающиеся сохранить свою приверженность духу психоанализа, всё же на деле в конечном итоге обнажают свою стоуктуральную приверженность системе административной (читай патриархальной):
Всякий раз, чтобы объединиться, здесь требуется элемент-исключение, что-то внешнее - или даже если это кто-то среди нас - то воистину выдающийся, авторитет, или, что в нашей компании чаще, кто-то во вне, внеположенный ("заграничный гость"). Отсюда: сообщество начинает носить либо характер объединения вокруг кого-то, либо представляет собой эдакое колониальное объединение, управляемое из вне. И то и то в итоге не позволяло и не позволяет создать объединение собственно психоаналитиков. 
И я вернусь к тому, на чём закончил в прошлый раз: это напоминает знаменитую лакановскую формулу о женщинах - Не существует настоящей конкретной женщины, но существуют женщины вообще. 
И я позволю себе резко перейти к выводам: мы вместе являемся носителями одного непроанализированного симптома, и я сам столкнулся с этим симптомом достаточно остро на 20-м году своего анализа. 
Быть аналитиком - это форма бытия, которая не оставляет тебе роскоши опереться на Другого в сверке этого бытия. Да, ты "не без Другого", поэтому ты прибегаешь к практике супервизии, читаешь тексты, слушаешь более авторитетных и знающих товарищей, входишь в сообщество... Но, оказываясь перед лицом клинической ситуации, ты, на уровне своего аналитического акта, всякий раз должен искать место, которое в конечном итоге внеположено по отношению к всякому Другому, у которого пытается найти ответ твой пациент. 
Наиболее близкой здесь оказывается опять же формула, с помощью которой Лакан формализует позицию женскую: женщина, она "не целиком", "не вся", она не полностью подчинена логике фаллической, в ней есть что-то, что эту логику дополняет, в ней есть что-то "ещё". Это "ещё" делает её порой даже угрожающей по отношению ко всем социальным институтам, о чём пишет Фрейд в работе "Недомогание культуры". То есть, аналитик, если он аналитик, не может быть целиком вписан в объединение, строящееся по патриархальным классическим принципам. Внешне, для остального мира - да, это институции со всеми обязательными атрибутами, но при этом она "не вся" такая, в ней есть что-то "ещё", дополнительное. 
Отсюда: какое общество может признать, позволить жизнеспособность такого сообщества?
Перескакиваю к выводу: только то, которое не тяготеет в такой степени к патриархальности как наше с вами, в котором инаковое, внеположенное не воспринимается в такой степени как автоматически чуждое и угрожающее. И эта чуждость и опасность переживается как изнутри так и из вне, собственно поэтому всё новое и непохожее часто становилось поводом для того, чтобы сами аналитики разрушали ими же начатое. В своих решениях они слишком часто соглашались с Другим внеположенным (о котором было чуть выше), вместо того, чтобы сохранить собственное. И здесь, я повторю это, две причины: действительно патриархальное общество, слишком почитающее такого Другого, и собственный непроанализированный симптом, склоняющий к этому почитанию. 
И да, есть такая штука как картель, и это ещё и дисциплина иного объединения. Даже если твой анализ не приблизился к этому симптому, ты можешь испытать его на собственной шкуре, например когда в качестве плюс одного картеля, будешь искать не ещё одного, дополнительного, помимо тех четырёх, из которых состоит картель, а Господина.

О порнографической власти

Информационный повод:
Госдума в третьем чтении одобрила закон о штрафах за поиск запрещенного контента.
Речь идет в первую очередь о материалах из федерального списка Минюста, в котором уже более пяти тысяч позиций, и который постоянно пополняется.

У Фрейда есть непростой пассаж, который мы с вами сейчас сможем легко понять, как говорится, на своей шкуре.
Он объясняет, что запрет на сексуальное в детстве, в плане возможности об этом говорить, и соответственно знать, оказывает непосредственное влияние на саму способность к знанию (к учёбе, усвоению нового, проявлениям любознательности...). Иначе говоря: влечение словно изымается из желания знать и происходит стагнация этого желания.
Это нередкие случаи, с которыми приходится сталкиваться коллегам, работающими с детьми: когда вдруг, о чудо, разговор при родителях, когда те наконец отваживаются на консультации при ребёнке немного приоткрыть завесу над некоторыми семейными тайнами, которые почему-то царствовали в этой семье, и которые прежде считались "не для детских ушей", приводит к почти магическим результатам в плане школьных успехов отпрыска.
Сексуальное знание, или знание о сексуальном (это не одно и тоже, но связь есть) - это всегда о знании отсутствующем, независимо от возраста. Более того, это о знании, которое использует означающие пока недоступные мне, это если угодно, язык, которого я не знаю. Нередко детям кажется, что между собой родители, да и вообще взрослые, периодически говорят на особом "взрослом" языке, в который хочется вслушиваться, но всё равно ничего не понятно. Более того, иногда бывает, что тебе удаётся что-то "урвать" из этого языка, на самом деле даже не понимая что это слово значит, но, почему-то его произнесение связано с особым неведомым сладострастием, оно словно вкусное, это слово, но, когда ты в запале произносишь его перед родителями - те вдруг меняются в лице и говорят "чтобы я от тебя этого больше не слышал!!!!"
Ты вдруг понимаешь, что есть слова, которые доставляют тебе наслаждение, и есть даже некоторое такое знание... но, также как оно сладостно для тебя, точно также оно оказывается почему-то словно ранит близких тебе. Словно это такой язык, такое знание, за которое обязательно надо платить. И тогда, тогда возможно решение - отказаться от знания вообще. Словарь слов, написанных на незнакомом мне языке, и который хочется во что бы то ни стало изучить, постичь, превращается в бесконечный перечень запретов, с которыми лучше не связываться.
Кстати, это вовсе не значит, что такой ребёнок ничего не будет знать о сексуальности! Часто даже наоборот, но с существенной оговоркой. Здесь на место сексуальности Фрейдовский, которая всегда вытеснена, а также отсылает к любви, и вообще отсылает к множеству аспектов человеческого бытия, приходит "сексуалис-вульгарис". Это эдакая порно-версия, то есть "запретный плод" в его чистом, почти наркоманское виде: то есть слова, образы, а потом и практика предстают в статусе запретного изолированного объекта, который просто хочется урвать, заполучить. Большинство так называемых хулиганов, асоциальных типов прошли как раз по такому пути. Они, если угодно, знают что такое порно, но ничего не смыслят в эротике, да и вообще на знание им наплевать, они словно выше этого, ведь ценен только объект!
Так что власть родителей бывает порнографической, то есть порнографию порождающей, когда по сути производит деградацию знания к объекту...