Очень интересно, что Папа римский Франциск, рассуждающий тут только что о сексуальном удовольствии, оказался вполне фрейдистом: «Сексуальное удовольствие, которое является даром Бога, подрывается порнографией: удовлетворением без отношений, которое может порождать формы зависимости. Мы должны защищать любовь, любовь сердца, ума, тела, чистую любовь, отдавая себя друг другу. И в этом красота половых отношений», — заявил он.
То есть он одной фразой разделяет наслаждение, как что-то аутистическое, и соответственно действительно способное захватить субъекта и стать «аддиктивным», и связь с другим. Соответственно он поднимает вопрос универсальный для человека: как наслаждение вписать в связь с другим.
Это радикально отличается от заявлений православного понтифика, который скорее озабочен нормализацией, приведением к «норме», самих сексуальных отношений, при этом вопрос наслаждения как бы выносится за скобки или рассматривается исключительно как то, что этой «нормализации» противоречит. Прикол в том, что этот нормализующий дискурс на самом деле привносит ещё одно наслаждение, которое Лакан связывал с императивом Сверх-Я. Это императив, истинная суть которого «наслаждайся!» Отсюда именно этот дискурс проникнут особым сладострастием.

О людях и роботах

Начну со смешной истории. Меня тут почти до слез довёл яндексовский робот, которой доставщик. Я когда на работу еду, часто останавливаюсь на светофоре, и наблюдаю как эти машинки пересекают дорогу по переходу в потоке пешеходов. Но тут я увидел робота, который начинал двигаться, но через метр «замечал» перед собой человека, запинался, пропускал его, опять начинал двигаться, опять запинался... Я с одной стороны начал за него отчаянно болеть, чтобы он успел пока зеленый, а ещё - охватила какая-то почти спирающая горло симпатия к нему, увиделось что-то очень трогательное.
Дело в том, что я сам из тех, кто начинает танцевать перед встречным, то есть у нас с роботом общий симптом. Благодаря этому общему, этому общему этическому выбору, которым не обязательно стоит хвалиться, ибо и неудобства с собой он приносит тоже, робот очеловечился, стал мне близок до рези в глазах.
Кстати, вы не заметили, насколько меньше стало вокруг друзей? Не обязательно у вас лично, а друзей вообще, этих больших и не очень компаний, людей, которые спешат друг к другу и захватывают по пути ещё 2-3 человек, этих посиделок в курилке, когда не можешь оторваться друг от друга, а потом ещё долго сосёшь как карамельку «ах, ну и клёво же посидели»!
Произошло что-то гораздо более фундаментальное, нежели всё то, что становится поводом для интеллектуальных или культуральных столкновений. Ведь дружба - это когда мы спорим и не согласны друг с другом, а потом выпиваем, или(и) обнимаемся, и понимаем что это всё полная херня, ибо есть нечто превыше этих наших разных культур и теорий, и вообще непонятно зачем копья ломали, да и вообще он конечно полный мудак, но люблю его заразу аш сил нет...
Лакан был очень заморочен на вопросе психоаналитического образования. Это одна из, чуть не сказал красных линий, один из лейтмотивов его творчества. И вот в восьмом Семинаре он начинает говорить об этике, чтобы отчасти закрыть этот вопрос. Психоанализ - это этика, и психоаналитическое образование - это когда тебе в конечном итоге становится близка некая этическая позиция, именуемая психоаналитической. И тут вопросики возникают. Этика - это что? Можно ли её свести к своду правил, типа «встречному пешеходу уступи»? Нет, конечно нет. Например: я считаю что можно проводить консультации пациента (т.н. «презентация больного») в присутствии других коллег, но абсолютно не приемлю, если одновременно люди подключены через Зум. Почему? Ответ нельзя свести к набору теоретических положений, хотя они есть, и к неким правилам. Это этическая позиция, выбор.
И я тут понял что меня всегда коробило в тексте Фрейда «Почему война?» Он не нашёл этого означающего «этика», чтобы говорить о фундаменте пацифизма, и посему употреблял слово культура. А разница культур вполне позволяет спорить и продолжать выпивать вместе и быть дальше друзьями. Этика - это что-то большее, тут где-то проходит граница между человеком и чем-то другим, даже не роботом.

Вот-вот выйдет в свет: Жак Лакан, Семинар, Книга 15 «Психоаналитический акт»
(четвертая страница обложки с аннотацией, опубликовал в Твиттере Ж-А Миллер)

Чёрт, вот фильм ещё не вышел, а главная психоаналитическая интерпретация уже опубликована. Даже не знаю, видимо придётся обойти его теперь своим вниманием…

Для меня лично был очень интересным наш субботний разбор фрейдовского случая Молодой гомосексуалки (Фрейд, 1920).
Важным был пункт о специфике работы: это дама, у которой как бы нет собственных жалоб, по крайней мере их не обнаружил Фрейд, ибо обратилась она, а на самом деле не совсем она, а в первую очередь её отец, в связи с наклонностями дочери, которые его, скажем так, не устраивали. Отсюда у нас даже возник вопрос - а психоанализ ли это? Ибо движущая сила и цели работы выглядят довольно причудливо: интерес Фрейда, вполне научный, здесь очевиден, также очевиден интерес и опасения со стороны семьи девушки, но вот насчёт неё самой...
Так вот, не поэтому ли то, как девушка предстаёт в ходе этой истории взгляду клинициста, окрашивается тональностью меланхолии?
Да, и это вовсе не исключительно благодаря тому факту, что девушка ещё до обращения к Фрейду совершает попытку суицида, и психический механизм, лежавший в основе её поступка, читается в логике близкой к меланхолии (в определённый момент она обнаруживает себя объектом другого, лишается своей субъективности, всё то, за что она держалась в своём бытии среди других вдруг оказалось фикцией). Но, мы понимаем, благодаря многим другим деталям случая, что это всё же не меланхолия, не психоз, и тем не менее даже в неврозе возможна потеря субъективности и динамика близкая меланхолии, скажем так, когда происходит сведение субъекта к объекту, приводящая даже к суициду. Отсюда то, чем занимается клиницист, не лишено определённого риска.
Так вот, сам диспозитив работы с этой пациенткой как бы тяготеет к воспроизведению этой «околомеланхолической» структуры, когда артикулированным остаётся только запрос отца на «нормализацию» дочери, чтобы она не была гомосексуальной (хотя и её гомосексуальность вызывает некоторые вопросы). В этой логике, например, можно читать желание Фрейда отправить пациентку терапевту-женщине и нежелание серьёзно воспринимать её сны, которые Фрейду кажутся подозрительными.
Очень важный случай, буквально один из центральных для понимания этики психоанализа и того, какое место занимает позиция клинициста по отношению к требованию Другого (социального, политического, санитарного...) и какую опасность это может представлять для пациента.
Это проблемы, с которыми нам приходится в частности сталкиваться в учереждении (столкновение с интересами коммерческими, административными, а теперь и политическими).
Отдельный пункт: как обслуживание клиницистом политических требований может стать чем-то буквально убийственным.

О стукачестве - 1 часть

После вчерашнего просмотра фильма «Мастер и Маргарита» не смог себе отказать в том, чтобы не довести до некоторого результата размышления, занимающие меня уже долгое время.
Уже довольно давно я заинтересовался феноменом стукачества. Нельзя ли о нём говорить как о психическом феномене? Ну да, несомненно да, другое дело, удивительно, что я не слышал об этом особых размышлений кроме чисто моральных, т.е. не имеющих отношения к интересующей меня области. Во-первых, интересно, что есть те, для кого это что-то совершенно неприемлемое и недопустимое, но есть и другие, кто ничтоже сумняшеся этим пользуются, единственная разница среди этих вторых - испытываемый при этом стыд, или его полное отсутствие (что само по себе интересно: какова связь между стукачеством и стыдом?) Ещё один момент, несомненно меня привлекший: помню как в юности я читал о массовом стукачестве в определённые политические эпохи, и помню как я буквально отказывался верить что такое вообще было возможно, но теперь это такой почти мейнстрим, и соответственно с этим фактом приходится если и не смириться, то по крайней мере подвергнуть анализу, тем паче клинического материала хватает. И да, такой ещё самый интригующий вопрос: можно ли связать «вкус» к стукачеству с особым устройством психики (для некоторых - это почти органически недопустимо, для других - хотя бы при определённых условиях, вполне)?
Итак, для начала разберёмся с терминами: что такое стукачество, как я его понимаю? Несомненно это некое обращение к Другому, но любое ли обращение к нему стукачеством является? Был ли стукачеством, например, звонок в американское посольство главного героя «В круге первом» или, скажем, заявления представительниц «Me Too»? Мне кажется нет, хотя второе - как раз пример того, как изначально не стукачество благодаря некоторым изменениям начало к нему тяготеть, и оттого выродилось.
Буду продвигаться постепенно, но скажу сразу - это маленький текст, он ограничивается основной мыслью без её достаточной проработки, оставляет возможность покопаться самим.
Основой, позволяющим понять этот феномен, оказалась статья Фрейда «Отрицание», и очень рекомендуется к прочтению комментарий этого текста Ж.Ипполита (см. Семинар Лакана, книга 1).
Итак, Фрейд выделяет следующие вещи: есть Я, и процесс его формирования. Есть также суждение (мысль), и есть акт, или действие (запомним это: Я, суждение и акт). Собственное Я человека изначально формируется в результате процессов включения и отбрасывания, что несомненно относится к оральному влечению: это я хочу вместить в себя или это я хочу выделить из себя. Оно должно быть во мне или вне меня. Значит ли это, что мы получаем Я, состоящее из всего годного, и внешний мир, сводящийся к непригодному, невыносимому и пр.? Конечно нет, ибо схема становится плохо пригодной к существованию и напоминает вечную паранойю, когда весь внешний мир - средоточие всего того, от чего стоило бы избавиться. Но Фрейд говорит об этом как о логическом этапе, позволяющем в конечном итоге говорить о Я, внешнем мире и отношениях между ними. И такое радикальное разделение между Я с хорошим наполнением и миром, в который отброшено всё плохое, может существовать при условии, что работает то, что называется Матерью: она в том числе физически обеспечивает границу между Я и миром, а также гарантирует встречу с «хорошими» объектами.
И тут важно понять: мать обеспечивает связь между мышлением и реальностью, то есть на «уа-уа» ребёнка она отвечает предоставлением ему своей груди, достаточно ребёнку помыслить «хороший» объект - он появляется, как бы сам, словно его обеспечило само мышление, психическое представление.
И здесь очень важно понять: функция матери не только механическая (предоставление объекта и действия по устранению неприятного), она ещё и своей активностью привносит символическую пару: хорошее-плохое, внешнее-внутреннее, любимое-ненавидимое. Отсюда: плохое-хорошее для ребенка также в полной мере отвечает плохому-хорошему ДЛЯ матери, эти пары суть идентичны. То есть это Другой - одновременно и Реальная часть бытия, и Другой символический.

О стукачестве - 2 часть

Сделаем следующий логический шаг. Напомню, мы двигаемся очень быстро. Прошлая часть заканчивается на обнаружении такого этапа в становлении Я человека, когда граница между Я и миром обеспечивается особым Другим, который одновременно и Реальный, обеспечивающий статус кво Я и мира, и символический, так как благодаря ему возникает примитивная символическая двойственность: внутри-снаружи, плохой-хороший, любимый-ненавидимый... Ещё, это этап идентичности мысли и действия, ибо этот Другой - как бы часть собственной психической структуры, и он действует в продолжении мыслительный деятельности ребенка (захотел-получил).
Отделение мысли и акта происходит вместе с необходимостью находить во внешнем мире объекты, возникающие в психическом. Недостаточно что-то себе представить, нужно это ещё и обнаружить, получить, предпринять усилия. Так можно себе представить дальнейшее развитие психики, и здесь Другой уже не обеспечивает фактическое сосуществование Я и мира, Другой - уже не реальный, он символический. Он вводит символический порядок, на который опирается человек в ориентировке в этом мире. То есть мы по сути только здесь, на этом логическом этапе обнаруживаем того самого классического лакановского Другого.
Также, это этап, когда мы в полной мере уже можем говорить о присутствии в душевной жизни такой вещи как воображаемое - объект может существовать лишь психически. Говоря совсем просто: если объект существует как представление в психике, но я не могу достичь его с помощью акта во внешнем мире - то он воображаемый (это конечно упрощение). Вы видите как тут мышление кардинально отделено от акта, недостаточно что-то вообразить и возжелать, необходимо предпринять некие действия для достижения.
Возникают новые взаимоотношения с миром и с Другим.
Теперь к выводам, к чему я это всё городил.
Есть разные способы решать проблему, когда ты в этом мире сталкиваешься с тем, что тебя не устраивает. Но есть особый способ - назовём его условно «стукачеством».
Стукачество - это требование к Другому на изменение реальности. Это не операция, не действие В реальности, а попытка произвести манипуляцию НАД реальностью с помощью Другого.
То есть, в первом случае (в случае попытки что-то изменить в реальности) - Другой является подспорьем, носителем символической, законодательной, то есть урегулирующей функции, позволяющей обходиться с внешним миром при сохранении всей его сложности, при наличии в нём в том числе того, что доставляет неудовольствие. Требование изменить мир - это требование к такому Другому, который уже не законодатель, не сводится к символической функции, это Другой Реальный, то есть способный вмешиваться во внешний мир, что-то изымать из него, поддерживать его статус кво, причём без фактического участия требующего.
Это Другой, с которым ты и твой мир как бы выкрашены одним цветом, обладают одним общим свойством (плохое - отбросить, хорошее - по эту сторону. Вся работа направлена на удаление из этого мира чуждого. Более того, каждое требование к такому Другому на удаление «чуждого» и согласие на это Другого служит очередным доказательством, что Я и Другой по сути одно и то же, слиты воедино (маленький ребёнок жалующийся в песочнице, и когда его мать тут же даёт по щам обидчику, одновременно и устраняет из мира неприятное, и доказывает что ты любимый).
Также важно - здесь суждение неотделимо от требования к Другому и от акта: «этого нужно покарать/уничтожить», то есть это не запрос на некий мыслительный процесс, результат которого неоднозначен и в результате которого будут или нет предприняты некоторые действия, а сразу действие, акт: суждение-требование-акт в одном.
Отсюда - стукач как бы деградирует в своём акте стукачества к этапу существования такого Другого, или, что хуже, и это другой случай, он искренне верит в его существование, то есть его Я им на самом деле поддерживается и от него неотделимо.

Изначально психиатрия не имела отношения к медицине как к науке о врачевании и избавлении человека от страданий. Идея заключалась в том, что есть такие люди, которые в силу своих психических особенностей были не способны к пребыванию в обществе, и выход состоял в том, чтобы их изолировать, и сначала этих специалистов называли алиенистами. Тут две версии понимания происхождения термина: от фр. слова aliéner, то есть отчуждать, и задача в этом и состояла чтобы отчуждать от общества тех, кто не мог в нём находиться, другое значение - распространённой была идея что психические болезни являются результатом необъяснимой «потусторонней (alien) одержимости». Но в любом случае основная идея не меняется, речь о классификации как чуждого всего того, что относится к психопатологии. Потребовались многие десятилетия чтобы всё изменилось, и тут мы можем выделить революционные этапы: сначала Филипп Пинель освобождает от оков психически больных в больнице Сальпетриер в 1795 году, потом революция, произошедшая уже в двадцатом веке благодаря Фрейду. Первая пинелевская революция - это возвращение больным человеческого статуса, «это уже не опасные животные». Следующая революция происходит благодаря новому взгляду на клинику, возникшему вместе с психоанализом: например невроз полностью перестаёт быть поводом для врачебной и соответственно социальной стигматизации вместе с идеей о том, что невроз и невротический симптом - это не проявление болезни, а споссоб психического функционирования, соответственно разделяются даже понятия невроз и патология.
Эта фрейдовская логика глубоко укореняется во взглядах двадцатого века: взгляд на психическую жизнь человека усложняется, кажущиеся причудливыми или странными проявления души начали мыслиться как те или иные уникальные формы обхождения со сложностями бытия, неважно, неврологическую или экзогенную природу они, эти сложности, имеют. Проблема, акцент как бы переносится с «что нам с ним таким делать» на «что в нас самих не так, что мы не можем жить с присутствием такого человеческого разнообразия». Симптом усложняется, он уже не только внешний признак, свидетельствующий об отклонении от нормы, но и уникальная человеческая черта.
Но возможен, оказывается, и откат, обратный процесс, возвращение алиенизма. Например в фашистской Германии подвергаются уничтожению все инаковые, не соответствующие идее, в соответствии с которой должно быть выстроено общество, и диагноз, помещение в психиатрическую больницу, этот изначально медицинский, служащий врачеванию акт врача, становится поводом для уничтожения человека. Здесь мы видим это слабое, деликатное место медицины, именуемое психиатрией, находящееся в пограничной зоне между врачеванием и алиенизмом, между избавлением от страдания и карой. Например выражение «карательная психиатрия» так и осталось штампом, ибо, во-первых, оно так и не пошло дальше ряда публикаций, не имевших особых последствий, и никакого акта признания или покаяния, как это было, скажем, в Германии, не последовало, и даже многие мои коллеги-психиатры на полном серьёзе воспринимают эту фразу как эдакую бласфему и оскорбление. А во-вторых - оно подверглось особой форме забвения, названной Фрейдом Verneinung или «запирательство».
Механизм возвращения карательного может быть очень простым, и это вовсе не значит, что уважаемые, и умные, и гуманные люди вдруг начинают творить дичь, служа жестокому господину. Это происходит гораздо скромнее, без всякой продажи души дьяволу. В какой-то момент, происходят изменения, например в диагностической системе, не исходя из научных открытий и соответственно без всякого научного обоснования, а исходя из политических интересов, не имеющих к медицине никакого отношения. И вот уже твой диагноз - это что-то большее, чем первый шаг к помощи человеку, а последствия твоего решения оказываются драматичными для пациента и уже не имеют опять же никакого отношения к медицине. А ты - ты лишь честный работник, не продававший душу дьяволу, просто немного близорукий.

https://www.pnp.ru/social/v-minzdrave-obyasnili-otkaz-ot-mkb-11-zashhitoy-tradicionnykh-cennostey.html

Ставим диагноз

Я хочу рассказать об особом способе делать диагностический вывод, который вы встретите только в психоанализе, скорее в лакановском, хоть его основу мы встречаем у Фрейда. С него и начнём: Фрейд выделяет случаи, таких пациентов, при работе с которыми не возникает переноса, описанного им при работе с неврозами. И так как в ту эпоху перенос и был собственно описан только при работе с невротическими пациентами - он обнаружил, что есть случаи, когда переноса не возникает (мы корректируем: не возникает такого переноса, как в случае невроза). Отсюда вывод, что есть неврозы (когда перенос возникает), и есть «нарциссическая патология», когда перенос не возникает, и уже дальнейшая работа много позже позволила как правило приравнивать эту нарциссическую патологию с психозами.
Что делает Лакан? Он изобретает теорию дискурсов. Что интересно, ему помогли сделать это изобретение революционные события во Франции 1968 года, когда, как сказал Лакан, дискурсы вышли на улицу. Теория дискурсов - это способ психоаналитиков говорить о социальных связях, способ эти социальные связи записывать, формализовывать, а также показывать, как они функционируют. Он выделяет всего 4 формы дискурса (гораздо позже он правда добавит и пятый), и, что важно, также показывает ту динамическую связь, которая существует между ними. Зачем это нужно? Если у Фрейда центральным понятием является перенос, это когда что-то из бессознательного «переносится» на фигуру аналитика, тем самым как бы «заражая» своим присутствием происходящее в кабинете, поэтому перенос становится инструментом доступа к бессознательному. То у Лакана, вместе с теорией дискурсов, бессознательное становится тем, что буквально говорит и может быть услышано в кабинете аналитика, но это возможно при том условии, если в этом кабинете, благодаря аналитику, устанавливаются особые условия - устанавливается особая форма дискурса, «обратная» той, в которой обычно бессознательное участвует в связях в мире пациента (в повседневной жизни), образуя одновременно симптомы и т.д. В этом уникальность психоаналитического кабинета: в нём устанавливается особая форма социальной связи (особый дискурс), который невозможно встретить в обыденной жизни, и который даёт место бессознательному в форме высказывания, которое в повседневной жизни вынуждено проявлять себя исключительно в форме симптомов.
Теперь, внимание, основная идея о диагностике, близкая фрейдовской, упомянутой выше. Есть случаи, когда такая форма дискурса (Лакан называл его психоаналитическим) не возникает. Как это? Проходит некоторое время работы, а пациент говорит и продолжает говорить аналитику так, словно бессознательного не существует. И это вопреки попыткам аналитика делать свою работу, то есть обращать внимание на оговорки, на сновидения, и пр. феномены, названные образованиями бессознательного. Пациент продолжает, например, бесконечно жаловаться и требовать помощи, или он продолжает всё объяснять и доказывать... Конечно, основная причина как правило кроется в том, что что-то не так с самой работой, нужна супервизия, или стоит сменить аналитика. Но весьма нередки случаи, когда речь идёт на самом деле о принципиальной невозможности аналитической работы как работы изобретённой Фрейдом и направленной на исследование бессознательного. Оно, это бессознательное, словно отказывается начать говорить, его словно нет, или: та форма дискурса, позволяющая его читать, просто не может установиться. Почему? Возможно, что сама структура, устройство психического аппарата пациента этого не предполагает. Получается, что возможно сделать диагностический вывод об этой психической структуре, и, как правило, это случаи психоза. При этом соответствующей «объективной» классической психотической симптоматики может и не наблюдаться.
А теперь диагностический вывод. Последнее событие позволяет уже безоговорочно констатировать диагноз «диктатура». Диктатура - это не набор симптомов, это - недопущение иного дискурса.

https://ura.news/news/1052731259

Одной из особенностей фобического объекта (объекта, вызывающего страх) является то, что он - топологический. Как это понять? Тут я советую почитать (перечитать) фрейдовский случай Маленького Ганса, и вы обнаружите, например, что статья снабжена топологическими иллюстрациями, то есть картами местности, мира, в котором живёт/перемещается герой текста.
Взросление, становление, развитие (выберете слово сами) ребёнка происходит в том числе в топологических координатах - меняется его мир: он меняется, расширяется, усложняется, населяется всё большим и большим числом персонажей, связей. В этой логике фобический объект вводит ограничение, границу, и часто даже останавливает динамику «расширения». Это не нуждается даже особо в объяснениях, примеров море, даже многие сказки «о взрослении» иллюстрируют эту историю. Какая-нибудь Красная Шапочка, чтобы выйти из тесного мирка разделённого с матерью, должна пересилить страх перед населённым волком лесом, и таким образом открыть большой Мир, где живут всякие дровосеки и прочие секи.
На самом деле это очень деликатная история, ибо фобический объект открывает широченное поле манипуляции человеком: создавая/поддерживая фобический объект, можно буквально моделировать мир, в котором человек живёт, кроме того, при удачном стечении обстоятельств человек будет уже сам не только «добровольно» оставаться в рамках создаваемой таким образом зоны, но и платить очень серьёзную цену за её сохранение, отказываться от многого и так вплоть до принесения очень серьёзных жертв.
Важнейшее свойство фобического объекта в том виде, как я его здесь описал - это то, что он воображаемый, и именно в статусе воображаемого он выполняет свою топологическую работу. Для поддержания его воображаемого статуса нужно лишь одно: не обсуждать его, не задавать по его поводу вопросов. Ибо, как только он немного теряет свой воображаемый статус (благодаря удачному вопросу, объяснению, и тому, что тупо столкнулся наконец с ним нос к носу) - так сразу же лишается способности продолжать выполнять свою ограничивающую функцию, и рискует даже стать комическим.

https://youtu.be/eZdhEmkxGRg?si=eCenRHclDGTmn79w

Задумался о возможно неожиданной вещи - судьбе немецкого психоанализа. Как сказал однажды мой очень старый коллега - «немецкий психоанализ - это провинциальный вариант англосаксонского». Я с ним полностью согласен, и немецкий психоанализ с 40-х годов был и остаётся в плачевном состоянии (я не исключаю наличие хороших аналитиков, но говорю именно что о сообществе, неважно, IPA, лакановского или др.)
Всё довольно просто и трагично: психоанализ изначально возник как «немецкая штучка», в этом смысле Воланд - это конечно психоаналитик в его оригинальном воплощении: человек, задающий странные вопросы об очевидном, и говорящий с немецким акцентом. Сначала - акцент был немецким, и Фрейда очень трудно понять в переводе. Точнее не совсем так: ранний Фрейд знакомит читателя с такой штукой как бессознательное, он говорит: «Вот, слышите, услышали?! Это - бессознательное!» Но читатель перевода (например его Die Traumdeutung) - не слышит и не видит, он силится именно что понять, а понимание, то есть интеллектуальное предприятие, и бессознательное - антиподы. Читая в переводе - всё кажется очень натянутым, искусственным, граничащий как минимум с произволом! Я даже в скобках выскажу гипотезу: не потому ли англоязычный психоанализ, ставший мейнстримом психоанализа вообще с 40-х, в отличие от Фрейда совсем не интересуется бессознательным во фрейдовском смысле, и ударился в бесконечное чувствование и прочие материнские эмпатии?
Итак, в Германии к власти приходят фашисты, и некоторые коллеги из немецкого психоаналитического соообщества начинают сотрудничать с режимом и вырождаются, перестают быть аналитиками, другие - уезжают. И в связи с теми, кто уезжает, кто по идее сохраняет немецкий психоанализ, я хочу вспомнить Анну Фрейд, и в особенности её симптом, возникший при эмиграции: она перестала использовать немецкий язык, совсем, и стала в конечном итоге известной как англоязычный автор и даже стала одним из столпов именно англосаксонского психоанализа. Отсюда начинается уже совсем новая история именно что англосаксонского психоанализа, иногда ещё именуемого постфрейдизмом. И вот когда фашистский режим благополучно пал - немцы, желающие стать психоаналитиками, уже обращаются к своим англоговорящим коллегам для прохождения у них своего дидактического анализа и в попытке получить психоаналитическое образование. С тех пор - они так и остаются провинцией психоаналитического мира, словно что-то если не оригинальное, то, назовём это «настоящим», было утеряно. И мой вопрос такой: почему создатели психоанализа его сначала потеряли, а потом так и не смогли обрести вновь?
Моя версия - ответ нужно искать в устройстве психоаналитических институций, психоаналитических школ. Опять же в скобках замечу: в лакановском психоанализе помимо франкоговорящей, есть еще и испаноговорящая школа, и тут же отсылка: и Лакан, и Жак-Ален Миллер, выступали и писали, обращаясь к ним прямо, на испанском языке, и как бы инициировали эту языковую самостийность.
Есть теперь такой путь становления, и он полностью повторяет немецкий 40-х - это сообщество переводчиков. Школа, в широком смысле слова, помогает «некоторым», избранным, стать аналитиками. Но, когда они теперь силятся на родной земле создать что-то, национальное сообщество, они превращаются в переводчиков, словно общество строится вокруг ядра переводчиков. Причём, не переводчиков бессознательного, а переводчики других аналитиков, говорящих на другом языке и представляющих школу. Пример: получившие на английском образование аналитики Германии научились читать своих учителей, но так и не поняли родного Фрейда. Этот статус «сообщества переводчиков», как мне кажется, мешает возникновению психоанализа в их стране, тем более что их переводческая функция, то есть обслуживающая, всегда затребована Школой. Отсюда: национальное сообщество - это не соотечественники-аналитики, таких-то полно, а коллеги, работающие на одном языке, и добившиеся его эмансипации. В смысле? Тут во-первых надо разбираться в том что такое язык. Но: это ещё и обходиться без другого Другого, которому ещё и надо переводить.

С запозданием в честь 14-го

Ой, как-то я пропустил тот самый день, то ли запрещенный, а то ли нет, и то ли влюблённых, то ли способствующих размножению нации (что, как оказывается, совершенно разные вещи)...
Короче, маленький пост по мотивам этого самого дня, о котором нельзя серьёзно, и соответственно можно несерьёзно, то есть типа с юмором, что, как показывает клиника - и есть самый лучший способ с серьёзным обходиться.
Кажись я это уже упоминал, но лишний раз не помешает: лаканоская фраза "il n'y a pas de rapport sexuel" часто и как правило неправильно переводится как «сексуальных отношений не существует». Вовсе нет, то есть и перевод неправильный, и вполне они, эти отношения существуют, и об этом будет пост. Правильный перевод - «Сексуальной связи не существует». Вот её, связи - точно нет. Кстати, даже такое значение не помешало фразе сразу стать скандальной, и сам же Лакан в ‘71 году скажет: «Конечно, это звучит немного заумно, немного безумно. Чтобы доказать, что я ошибаюсь, нужен всего лишь один хороший трах!»
И правда, как это так не существует? Мы так забавно устроены, что как только слышим, что чего-то нет, тем более у нас, сразу ищем возможности это поиметь и возмущаемся фактом отсутствия, или обращаемся к тем (а они находятся) кто обещает нам это вернуть. Но стоит ли овчинка выделки?
Вернусь к фразе и переводу, ибо это тот случай, когда неправильный перевод позволяет познать суть. Как раз потому, что сексуальной связи не существует - возможны сексуальные отношения. Или: они (сексуальные отношения) есть - до тех пор, пока связи не существует...
Не существует той самой, то есть сексуальной, связи например потому, что просто невозможно сойти со сцены, на которой сексуальные отношения разыгрываются. И они, эти отношения, всегда немного комичны, потому что связи-то нет! Каждый раз оказывается, что или мы на разных сценах, или играем разные спектакли, или пьеса, оказывается, совсем не о том, а я-то думал... Посему: сексуальные отношения - это всегда неудача, это очередной способ эту неудачу, промах, представить на сцене. И на самом деле - не дай бог эта связь случится, ибо... куда тогда девать вот это вот всё?!!

В общем посмотрите клип - там и так всё понятно

https://youtu.be/lGCe2Ia5ovg?si=ln2oJi7tRj3RNq8t

Обязательно перечитать:
Фрейд Trauer und Melancholie
И обязательно прочитать более ранний текст: Verganglichkeit
Повод есть

https://freudproject.ru/?p=6002

Маленький комментарий для тех, кто будет перечитывать Trauer und Melancholie Фрейда.
Если слишком в лоб читать, то основная проблема будто состоит в том как обойтись с потерей, образовавшейся нехваткой, дырой. То есть как бы исходная ситуация - это «-». Но, основная проблема не в этом, а основной вопрос о том, почему работа горя, то есть попытка обойтись с нехваткой, вдруг оказывается затруднительной. И вот тут оказывается, что на самом деле горе - это не «-», а «+», это не исчезновение, а появление того, чего прежде и не было. И этого конечно не знают, например, организаторы политических убийств, желающие произвести изъятие, но совершающие фатальную для самих же себя ошибку.
Это появившееся - одна из самых главных идей текста.

В дополнение к тексту о том, что горе - это «+»

Заметка после посещения импровизированного мемориала в Милане. Посещение и возложение цветов было возможным.
«Антигона — маленькая худышка, что сидит вон там, уставившись в одну точку и молчит. Она думает. Она думает, что вот сейчас станет Антигоной, что из худой, смуглой и замкнутой девушки, которую никто в семье не принимал всерьез, внезапно превратится в героиню и выступит одна против целого мира, против царя Креона, своего дяди. Они думает, что умрет, хотя молода и очень хотела бы жить. Но ничего не поделаешь: ее зовут Антигоной, и ей придется сыграть свою роль до конца…» «Антигона», Жан Ануй.
Как раз читая миф об Антигоне Лакан формулирует своё знаменитое «не поступаться своим желанием» (« Ne pas céder sur son désir »). Антигона, эта «маленькая худышка», хотела похоронить своего брата, вопреки запрету Креона. Она противопоставила закон людей, требующий хоронить своих мёртвых, запрету Тирана Креона. Из этого противопоставления рождается её «жуткое желание».
Приведем цитату целиком: « la seule chose dont on puisse être coupable, au moins dans la perspective analytique, c’est d’avoir cédé sur son désir » - «Единственная вещь, в связи с которой действительно можно быть виновным, по крайней мере в аналитической перспективе, так это когда поступился своим желанием». Так что вот, возможно мы действительно ни в чём не виноваты, ну по крайней мере не на столько, чтобы быть согбенными по гнётом чувства вины, но оно станет неизбежным и уместным, если теперь, когда настало время хоронить, как Антигоне, поступимся своим желанием.

В психоанализе иногда не удаётся точно определить что за чем следует в логике лечения - интерпретация за речью пациента, или наоборот, за исключением тех случаев, когда интерпретация, например, осуществляет функцию «разреза». Но мы здесь скорее пока движемся по логике смысла, не более. Так что лишь скромно добавим к сказанному выше: Корасон Акино

Сегодняшний довольно специфический, и ставшим чисто половым, праздник, ну чем не повод немного поговорить о патриархате, празднованием которого он отчасти и является. Тем более это ещё и день, который как минимум у двух народов РФ является днём траура, так что, цитируя незабвенный фильм о Мюнхаузене - почему бы не совместить. Итак: патриархат и некрофилия, такая тема.
Если читать работу Фрейда «Тотем и табу», то мы встречаем в тексте не просто миф о зарождении человеческого, но скорее о возникновении именно что патриархальной цивилизации. Как сказал Лакан: мало кто заметил, что эдипов комплекс - это именно о мёртвым отце. Но вот тут-то как раз и возникает некоторый затык, с этим мертвецом.
В случае патриархального общества в ситуации кризиса, а в том случае, если в этом обществе кто-то претендует на роль патриарха - оно обрекает себя на хронический кризис, ибо место этого патриарха на самом деле ни чем не гарантировано, если нет веры. Итак, я буду утверждать, что такому патриарху нужен мертвец, они, патриарх и его сторонники, будут тяготеть к скрытой (или не очень) некрофилии.
Понимание потребует от нас некоторых усилий: уже у Фрейда убитый восставшими сыновьями, мёртвый отец становится причиной чувства вины и в дальнейшем окончательного подчинения сыновей отцовскому запрету. Точнее - он, мертвец, положит начало работе, которая приведёт к идентификации сыновей с чертой мёртвого отца - с его запретом. И эта результирующая идентификация с запретом (принятие запрета как неприкословного императива) и есть суть сепультура, это одно и то же (см. о работе горя). На этом его, отца, миссия закончена, он теперь уступает место другим (сыновьям, если в логике Фрейда), которые на основе его категорического императива будут строить свои законы, уже вполне подвергаемым сомнению.
Вернёмся же к нашему патриарху, претендующему на самом деле на то, чтобы его закон был абсолютным императивом, то есть к тому, кого в просторечье именуют диктатором или тираном. Ему нужна невозможная гарантия своего места точки закона, а также ему нужно, чтобы его закон становился абсолютом.
Если мы посмотрим на фрейдовский миф, объясняющий как устанавливается закон у человеческого существа, то окажется, что наш патриарх хочет замереть в той логической точке фрейдова мифа, когда отец уже умер, вызвал соответствующий эффект на своих сыновей своей смертью,
но в итоге не свёлся к одной-двум чертам, как и полагается любому мертвецу, а как бы продолжил разглагольствовать. Да-да, он стал этаким ходячим мертвецом (Walking Dead). Такое можно реализовать только в том случае, если удастся отменить сепультуру как что-то человеческое, по идее заканчивающееся погребением, и на его месте соорудить некий хронический процесс, культ мертвеца, который я охотно и именую некрофилией, как наиболее подходящим термином (в этом смысле возможно отец Гамлета из первого акта - достаточно удачный пример этого состояния).
Мы получаем совершенно извращённую культуру «ходячих мертвецов» когда сепультура отменяется всякий раз, когда соответствующее нормальному человеческому закону работа горя ставит под сомнение или наоборот укрепляет (что одно и то же) место патриарха. Закон начинает твориться от имени мёртвых, которые не перестают одновременно и эксгумироваться (походы с портретами, ушедшие властители и и.д.) и не хорониться по людским законам, создавая закон как бы «потусторонний» (Ленин, человек без имени...)
Чем это отличается от мощей? Мощи - это часть тела мёртвого святого, и эта часть тела имеет отношение не к его, этого святого, человеческому бытию, а к вере, т.е. будто то чудо, на которое был «способен» святой, теперь немножко представлено его мощами: его земное, человеческое бытие закончено сепультурой, но мощи - это продолжение совсем иного бытия. Здесь нет отрицания, отмены сепультуры в человеческом смысле.
И ещё, здесь я вижу особое значение мифа об Антигоне, которая напоминает тирану его истинное земное место, и что есть закон человеческий, который превыше его каприза самозванца. И на её месте может оказаться не только сестра, как в мифе, но и жена, и даже мать...

Два года назад, мы искали решение что делать в ситуации беспомощности, ещё не зная, что, возможно, это станет важнейшим массовым синдромом ближайшего времени, ещё не зная, что Фрейд ошибался, и что культура, образование, вовсе не являются антидотом обесчеловечения, и соответственно ещё не зная сколько друзей будет потеряно.
Тогда очень многие коллеги из Украины, России, Франции, Бельгии, откликнулись на наш призыв, чтобы попытаться сделать перед лицом невыносимого то, что и должен делать аналитик - найти место для живой речи, дающей надежду.
Спасибо им за это, это позволило пережить самое начало.

https://youtu.be/eKvyTdn3SQs?si=b25884fCvoVDnP0r

Сегодня, размышляя вокруг вопроса об окончании анализа (понятно, собственного) не смог найти лучшей иллюстрации. По-моему на грани гениальности ;)

Слово перестало бить наотмашь

Травма, носителем которой является человек в качестве говорящего существа - это травма встречи с языком. Мы остаёмся навсегда носителями следов этой травмы, и даже, можно сказать, что само говорящее существо, коим мы и являемся, является результатом, продуктом этого травматизма. Это встреча тела, живого, с языком, в результате чего живая плоть остаётся как бы «изрешечённой» означающими.
Отсюда - есть такие сугубо личные означающие - «свидетели» этой встречи, в них запечатлено это столкновение, коллизия тела и языка, и об этом свидетельствует тот факт, что встреча с такого рода означающим продолжает «задевать за живое», производить эффект непосредственно в теле. Ход психоаналитического лечения, предполагающий возможность говорить, просто говорить, не слишком заботясь о смысле сказанного, открывает для пациента перспективу встречи в своей речи с такими означающими, которые... пробирают до живого.
Только потому психоанализ и может производить терапевтический эффект, воздействовать на симптомы, являясь речевой практикой, что существуют такие означающие, статус которых очень трудно определить: они вроде являются частью языка, то есть могут быть частью послания, переносящего смысл, вступая в связь с другими означающими, но одновременно они являются и тем, что просто производит эффект вне всякого смысла, буквально в теле.
Не буду продолжать теоретизировать, нет ничего сложнее чем эта тема, ограничусь здесь идеей, что психоанализ - это практика, существование которой доказывает тот факт, что язык содержит в себе элементы, словно соединяющие его (язык) с живым телом человека. Так вот, эти то точки и отсылают в действительности к тому, что единственно и может именоваться травмой.
В конечном счёте психоанализ оперирует там, где обнаруживаются такие означающие, посему это практика не основана на идее смысла и объяснения, или интерпретации как понимания. Он, психоанализ, предлагает себя как особое решение, позволяющее человеку обойтись с тем фактом, что язык обрекает его на страдание. Но психоанализ - это далеко не единственное решение, и современный мир предлагает собственное, на мой взгляд новое.
Это слабая форма анестезии, оперирующая на уровне языка. Это попытка сделать язык нейтральным, «не-травматичным», посему мнимо безопасным. Удивительно, но в этом анестезирующем стремлении смыкаются и левые, и правые реакционеры, и я здесь имею ввиду практику изъятия из обращения означающих, типа слишком задевающих, во имя появления означающих-уродцев: «особые люди», СВО, хлопок... Это язык, на котором говорит современный господин, это язык, который он ставит на самом деле между собой и другим, то есть любым из нас. И господин может пойти ещё дальше, изымая целые области, в которых такие означающее могут родиться, и это прежде всего искусство, литература. Делается всё, чтобы слово перестало бить наотмашь, уступая место такому Другому, который этой возможностью ничтоже сумняшеся пользуется.
Но проблема в том, что это на самом деле способ перенести травматизм в другую область - из области сказанного, предполагающую обращение с означающими, в область молчаливых связей, существующих а обществе, когда всё самое жуткое вершится молча и с молчаливого согласия.
Вопрос: каким образом ты можешь быть задет, если событие, о котором идёт речь, тебя не касается непосредственно, не задевает твоё тело? Ведь на самом деле ты имеешь дело только с картинкой и словом, и вот в этот то момент и вступает в свои права тот самый новый пресный язык. Его анестезирующее действие достигает цели: вы не слишком задеты, мир продолжает двигаться в нужном направлении, Господин остаётся спокойно на своём месте, он продолжает гарантировать ваш покой.

См. дальше:

Продолжение:


Это приводит к тому, что страдание, если хотите травма, перестаёт быть чем-то общим, разделённым.
Ты остаёшься немного аутистом со своим личным страданием, у тебя нет средств, нет означающих, позволяющих установить связи с другими в связи с этим страданием, ибо на самом деле нет и не может быть никакого иного страдания кроме глубоко личного, единственное - существуют такие означающие, которые позволяют задеть многих, и оттого твоё глубоко личное, перестаёт быть аутистичным. Удивительно, но вопреки всем запретам, вопреки современному господину, когда уже нет означающих, позволяющих быть вместе в связи с болью и горем, остаётся последний рубеж, с которого и началась в своё время история религии - мёртвое тело.