Бовуар и как становятся тиранами

Во второй части “Этики двусмысленности” Бовуар описывает несколько способов существования, которые отрицают свободу и не позволяют жить подлинно:

1) Sub-man (получеловек)

Дети оказываются в мире, правила которого были сформулированы без их участия. Они чувствуют себя беспечными и счастливыми, потому что они еще не обременены свободой.

Вырастая, мы начинаем противостоять навязываемым ценностям, в этом сопротивлении проявляется наша субъективность. Если мы ностальгируем по детству, то, возможно, по тому моменту жизни, когда наша свобода была от нас скрыта?

Некоторые люди остаются детьми с точки зрения экзистенциализма. Они испытывают страх перед существованием, находя прибежище в готовых ценностях. Но почему такие люди опасны? Потому что это неконтролируемая и слепая сила, которой легко управлять, именно такие люди по Бовуар участвуют в линчеваниях и погромах; такой человек “сначала монархист, а потом анархист, он скорее антисемит, антиклерикал, антиреспубликанец”.

2) Серьезный человек

Такой человек идет дальше, он избавляется от свободы и отрицает субъективность, подчиняя ее внешней, безусловной ценности. Это не человек, а член партии, начальник, отец, патриот.

Серьезный человек сам себя порабощает, подчиняя свою свободу цели, которую он сам выбрал. Он подобен тому, кто сам себе написал любовное письмо, получив это письмо, удивился и читает его с удовольствием, как будто это был не он, кто опустил это письмо 10 минут назад в почтовый ящик.

Такие люди становятся тиранами, поскольку они ежедневно подавляют свою субъективность и свободу, они не задают вопросов, цель им понятна. Подавляя свою свободу, служа своей цели, свобода другого человека не может для них что-либо значить. Они легко жертвуют свободой людей, потому что они жертвуют ничем. При этом они испытывают постоянный страх, ведь они подчинили себя ценности, которая находится вне их контроля, а если дети предадут? а если соратники откажутся? Генерал подчинил себя армии, военной задаче, а что, если окажется, что за этой целью пустота? (to be continued🤓).

#Бовуар #этика #экзистенциализм

Бовуар, нигилист, авантюрист, страстный человек и что нам со всем этим делать?

Во второй части “Этики двусмысленности” Бовуар описывает несколько способов существования, которые отрицают свободу и не позволяют жить подлинно:

3) Нигилист

Это серьезный человек, который разочаровался. Он посвятил себя родине, армии, семье, работе, а они предали его, не оправдали его ожиданий. Разочаровавшись, нигилист решает быть никем. Он отрицает мир в попытке избавиться от тревоги и свободы. Отсутствие правил становится правилом, отсутствие ценностей - ценностью. Брак, политика, родительство, религия, работа, ничего не имеет смысла, он двигается от одного проекта к другому, отрицая каждый.

4) Авантюрист

Авантюрист делает все, что хочет, он скептичен, но своими действиями он утверждает жизнь. Такая жизнь могла бы быть подлинной, если бы авантюрист не жил исключительно ради действия, забывая о цели. Неудача не имеет для него никакого значения, “коллаборационист в 1941, он - коммунист в 1945”. Авантюрист забывает, что для подлинной жизни мир другого человека важен. Но что Дон Жуану чужие слезы? Авантюрист не надеется на оправдание своему существованию, он просто наслаждается жизнью, “ему нужны удача, досуг, наслаждения, он воспринимает эти блага как высшие цели, чтобы оставаться свободным в отношении любой другой цели”, чтобы иметь возможность в любой момент отказаться от нее и продолжить наслаждаться.

5) Страстный человек

Он - секретный открыватель. Ничего не существует вне рамок его собственного проекта. Свобода реализуется в одиночестве, он забывает, что для подлинной жизни мы должны брать в расчет свободу других. Для страстного человека важно обладать, это он, кто видит в партнере гениальность, это он, кто обнаружил этого музыканта и способен оценить его талант. Вы не видите эту красоту, этот гений, их видит он, он - ключ к ним. Страстный человек хочет владеть этой тайной и не делить ее с вами.

Какой вывод?

Свобода - это конечная цель и абсолютная ценность экзистенциализма.

Человек может найти оправдание своему собственному существованию в существовании других людей, его целью должны быть свобода себя и свобода других. Да, мы обречены на ощущение потерянности, пустоты, бессмысленности жизни, все, что мы можем сделать, это признать двусмысленность нашего существования, жить свободно, не забывать, что наша свобода ключевым образом зависит от свободы других, самостоятельно наделять смыслом свою жизнь, творить этот смысл и не служить идеям, которые будут подавлять нашу свободу.

#Бовуар #этика #экзистенциализм

Фанон, “Черная кожа, белые маски” и что скрывает язык

В своей главной работе “Черная кожа, белые маски” Фанон пишет о субъективности темнокожего человека, угнетении и колониализме.

Родившись на острове Мартиника, французской колонии, Фанон исследовал субъективность темнокожего человека через язык, на котором этот человек говорит. Ведь язык - это дверь в чужую культуру, говорить на языке - участвовать в жизни и принимать мир. Но, если говорить на языке - это принимать мир, а язык колонии - это навязанный язык, то говорить как колонизированный - это участвовать в своем собственном подавлении, поддерживать свое угнетение, принимать мир, навязанный колонией. Сама речь оживляет мир колонизатора.

Язык скрывает в себе обещание освобождения. «Чем лучше чернокожий с Антильских островов говорит по-французски, тем он белее, то есть ближе к полноценному человеку», на Мартинике о таком человеке скажут - «Он говорит, как белый». Угнетенный начинает существовать в следующей логике: если я буду говорить на парижском французском, то я смогу стать равной. По Фанону это невозможно, поскольку субъективность заперта в расовой категории, темнокожий с совершенной дикцией будет уникальным случаем, он будет привлекать внимание. Этот случай будет вызывать удивление и напоминать о неполноценности человека, о том, что черную кожу прикрыли маской безупречной речи.

Таким образом, колониализм абсолютен в своем подавлении, он не оставляет ни одну часть личности, ни одно желание свободными. Навязанный колонией стандарт интернализируется, становится попыткой дотянуться до “человечности”. Фанон отвергает саму попытку получить такого рода признание, ведь это признание навязано, это ловушка, в которую попадает угнетаемый.

Саму книгу недавно перевели:
https://garagemca.org/programs/publishing/frantz-fanon-black-skin-white-masks

#Фанон #постколониализм

Фуко и почему мы хотим быть законопослушными

Фуко исследовал современную форму власти, которую называл дисциплинарной. Такая власть не является репрессирующей в традиционном понимании, она не действует открыто (как действовала власть монарха). Ее особенность заключается в том, что мы ее не видим, поэтому ей сложно сопротивляться, при этом она универсальна, поскольку проникает в жизнь каждого человека.

Дисциплинарную власть можно обнаружить в школах, больницах, университетах, на заводах. Такая форма власти включает в себя наблюдение (учитель), нормализующее суждение (оценка) и проверку (тест).

Контролировать людей легко, если просто наблюдать за ними в классе, в палате, в тюрьме, на стадионе при помощи учителя, доктора, психиатра, охранника, системы видеонаблюдения. Человек становится объектом под контролирующим взглядом. Более того, человек усваивает наблюдающий взгляд, начинает контролировать окружающих и себя, пытается соответствовать норме без принуждения.

Дисциплинарная власть делает из человека объект контроля и создает индивидуума, который принимает удобные для общества решения, желает получить образование, работать, платить налоги, быть как все, быть нормальным. Если человек не соответствует норме, то его девиантное поведение корректируется в соотвествии с общественным стандартом, его помещают в психиатрическую лечебницу, исправительное учреждение, оставляют на второй год учебы, заставляют переписывать тест. В результате формируется человек, чьи желания и решения определяются нормой.

#Фуко #власть

Сонтаг "О фотографии"

“И все же в акте фотографирования есть нечто хищническое. Сфотографировать человека — значит совершить над ним некоторое насилие: увидеть его таким, каким он себя никогда не видит, узнать о нем то, чего он не знал, словом, превратить его в объект, которым можно символически владеть”.

Мы думаем, что фотография является окном в мир, отражает истинную реальность. Сонтаг ставит это под сомнение. Для нее фотография нарушает фотографируемый объект, видоизменяет его. Фотография выдает себя за истину, скрывая человеческое присутствие, которое обрамляет объект. “Фотограф всегда навязывает свои критерии миру”, интерпретируя его.

С фотографией мы принимаем тени предметов за реальные вещи, путаем их с действительностью. В первом эссе цикла, “в Платоновой пещере”, используется аллегория Платона. Фотографии - это тени, имитации, фрагменты, по которым мы судим о реальности, мы верим в их правдивость.

Более того, с фотографией реальность часто сводится к эстетической оценке. Фотография эстетизирует все, что изображает (даже в подчеркивании обыденности, пошлости). Внутри капиталистической системы она стимулирует желание потреблять, дистанцирует нас от объекта потребления, искажает его.

#Сонтаг #фотография #искусство

Ги Дебор и "Общество спектакля"

“Вся жизнь обществ проявляется как необъятное нагромождение спектаклей. Все, что раньше переживалось непосредственно, теперь уходит в представление”.

Для Ги Дебора спектакль не означает “фальшивое” или “иллюзорное”. Спектакль - это реальность, отчуждение, которое необходимо для поддержания самой системы общественного порядка.

Общество спектакля отражает социальные взаимоотношения: люди разделены, они живут в пространстве, которое их объединяет, но только как изолированных индивидуумов, общество спектакля создает “одинокую толпу”. Мы приходим в кинотеатр, садимся, смотрим фильм, уходим. Люди объединяются общим полем для зрелища, а не чувством принадлежности, не своей идентичностью.

При новом послевоенном социальном порядке все, что раньше переживалось непосредственно, теперь переживается через зрелище, общественная жизнь заменена представлением, а человек сведен к статусу наблюдателя. Единственная форма коммуникации, которая всегда находится в нашем распоряжении, это возможность наблюдать. Наблюдение, в свою очередь, создает обманчивое ощущение участия.

К примеру, в обществе спектакля возможность коммуникации ограничена, но идея коммуникации продается через социальные сети (то, что переживалось в реальности, теперь уходит в представление, продается представление о коммуникации). Наше отчуждение проявляется в новых сферах экономики, в оказании услуг, в форме досуга “все включено”, в продаже коммуникации через “ток-шоу” и встречи с интересными людьми, "это вид зрелищного товара, который, несомненно, имеет хождение лишь по причине возросшего дефицита соответствующих реалий”.

Вместо идентификации со своим социальным положением эксплуатируемого рабочего, общество спектакля поощряет идентификацию с образами. Хотите продемонстрировать протест? Можно купить футболку с Че Геварой. Нарисовали граффити в качестве протеста против социального неравенств? Его могут продать на аукционе Сотбис через несколько лет, а H&M выпустит футболки с этим изображением.

#ГиДебор

Симулякры Бодрийяра и спектакль Ги Дебора: в чем отличие и есть ли реальность?

Для Ги Дебора по мере того как мы оказываемся в капиталистической системе, происходит замена реальной жизни, наших личных и общественных связей, вместо межличностных коммуникаций люди обращаются к представлениям о коммуникации (социальные сети), вместо построения общественных связей собирается “одинокая толпа” (кинотеатры, ток-шоу). Но Дебор не ограничивается развлечениями, спектакль - это любая попытка заменить человека или группу людей представлением (к примеру, фигуры Ленина и Сталина являются частью общества спектакля, поскольку они пытались стать лицом рабочего класса). Таким образом, для Ги Дебора есть реальность и мы можем к ней вернуться.

Бодрийяр идет дальше и утверждает, что симуляция не только отвлекает людей от реальности, она сама стала реальностью. Симуляция не является подделкой реальности, реальный мир создается внутри симуляции, а объективного мира не существует, поскольку он принципиально неразрешим и неопределим. Сказать, что есть реальный мир, это сократить его до очередного представления, до симуляции. Симуляция сводит сложный мир к понятным категориям, к легко потребляемой форме. К примеру, расизм использует категорию расы, чтобы оправдать насилие и подчинение, а категория расы сведена к представлению, к идее о человеке, которую легко понять, эта идея становится более реальной, чем настоящая жизнь конкретного угнетаемого народа.

Дебор верит в историю, в смысл, в реальность, тогда как Бодрийяр искореняет идею о реальности, ведь в постмодернистской ситуации исчезают оригиналы и референты, с ними исчезает реальность и возможность возврата к ней.

#ГиДебор #Бодрийяр

Беньямин, искусство и фашизм

В своем эссе “Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости” Беньямин пишет о том, как воспроизводство искусства лишает эстетический идеал своего авторитета.

Беньямин говорит об “ауре” как атмосфере и трансцендентной красоте, уникальном существовании объекта “здесь и сейчас”, которые раньше были присущи произведению искусства. Современность ознаменовала конец ауры, а с этим произошло революционное изменение искусства. Миллионы копий, репродукций, фотографий, фильмов теперь лишены ауры. Произошла полная трансформация искусства и его природы, ценность изменилась от культовой к выставочной, искусство демократизировалось, из ритуального стало политическим.

Наша готовность принять копию говорит о нежелании участвовать в ритуале, “техническая воспроизводимость произведения искусства впервые в мировой истории освобождает его от паразитарного существования на ритуале”. Если перед нами репродукция, она делает близость к картине несуществующей (ее можно держать в руках, можно повесить на холодильник), аура возможна, когда картина владеет пространством, когда ее охраняют, когда можно приблизиться, но при этом быть на расстоянии.

На фоне восходящего фашизма Беньямин видел опасные последствия защиты традиционного представления об искусстве как подлинном, автономном, вечном, неизменном. Восприятие искусства как автономного явления имеет некоторые общие черты с фашистской риторикой, она тоже опирается на естественность привычного уклада, на подлинность, на неизменность. Освобождение искусства от ритуала и традиции делает искусство политизированным. Если с фашистским режимом искусство является инструментом для мифологизации, то политизация искусства предполагает демистификацию “вечной ценности” и “гениальности”.

#Беньямин #искусство

Тодд Мэй и смерть для атеиста

Книга “Death”, написанная политическим философом Тоддом Мэйем, мне не показалось настолько интересной, чтобы ее рекомендовать, но вот несколько мыслей оттуда:

Смерть - источник осмысленности и бессмысленности жизни, но она по-разному наделяет смыслом и лишает смысла нашу жизнь.

Бессмысленность заключается в том, что радикальная важность смерти обесценивает любое другое событие, сводит на нет любой проект, это неизбежный конец любых переживаний. Смерть наделяет смыслом, поскольку нет ничего, что бессмертное существо в конечном итоге не могло бы сделать, ничего, чего бы оно в конечном итоге не сделало. Поэтому в бессмертной жизни хорошее перестает отличаться от плохого, каждая/каждый поступит всяким образом и примет любые возможные решения (здесь Мэй рекомендует прочитать рассказ Борхеса “Бессмертный”).

Смерть нельзя рассматривать как наивысший момент жизни, момент, к которому движется жизнь. Аналогия с созреванием (плода на дереве) является неадекватной для того, чтобы постичь смерть. Наша жизнь - это не роман с финальной страницей, конец жизни не наделяет ее смыслом. Смерть в этом смысле ничего не дает, она останавливает то, что мы хотели бы продолжить. Если земную жизнь можно сравнить с незаконченным романом, оборванным на полуслове, то бессмертие можно сравнить с романом, который мы вынуждены вечно читать.

С одной стороны, смерть является трагическим, случайным и бессмысленным событием, с другой стороны, именно она наполняет жизнь смыслом. Исходя их этого, Мэй формулирует дилемму смерти: в большинстве случаев подходящего момента для смерти не существует, но при этом лучше быть смертным. В книге речь не идет о разрешении этой дилеммы, а о том как нам с ней жить.

Мэй перечисляет подходы к смерти: пренебрежение ею, постоянные размышления о ней, вера в загробную жизнь, идея о том, что смерть может прийти в нужный момент (быть завершающей главой нашей жизни), попытка что-то оставить после себя в мире. Он утверждает, что все это подходы являются неадекватными, поскольку они пренебрегают хрупкостью жизни.

И как нам жить? Учитывая хрупкость жизни, мы должны рассматривать ситуацию с двух сторон: смерть может наступить завтра, а может не наступить. Жить в настоящем моменте недостаточно, нужно брать в расчет неопределенное будущее, нельзя его игнорировать. Нет противоречия между жизнью в настоящем и погружением в свои проекты, мы можем жить в направлении будущего, но в настоящем моменте, это нам поможет быть более чувствительными к тому, что является более важным в нашей жизни. Как-то так.

#ТоддМэй

Жижек и “Хотите счастья? Нет, спасибо, не нужно”

Жижек предлагает критически посмотреть на современную ситуацию, в которой государства и компании стали уделять внимание исследованиям уровня счастья в обществе, даже появилась новая дисциплина “happiness studies”. Под исследованиями счастья и благосостояния населения обнаруживается скрытый комплекс социального контроля и манипуляций. Как это возможно, что в эпоху одухотворенного гедонизма, когда цель жизни напрямую определяется как счастье, происходит волна тревожных расстройств и депрессий? В чем загадка самосаботажа счастья?

Начнем с вопроса об опасности таких исследований. Наука, которая ориентируется на развитие поведенческих технологий, неизбежно рассматривает нас как субъектов, которыми можно манипулировать, а не как рациональных агентов. Цель подобных программ заключается в том, чтобы обнаружить средства, которые нас будут подталкивать в направлении нашего истинного благополучия, в сторону устойчивости и оптимизма. Проблема заключается в том, что это подталкивание не заставляет людей преодолевать свою иррациональность, оно ее использует.

Теперь попробуем определить понятие “счастья”. В каком-то смысле люди были счастливы в Чехословакии в конце 70-ых/80-ых, поскольку было выполнено три условия:

1) материальные потребности удовлетворены, но не было избытка.

2) во всем, что пошло не так, можно было винить Другого (партию).

3) есть Другое Место (Запад), о нем можно мечтать, туда можно ездить, он не слишком близко и не слишком далеко.

Хрупкий баланс был нарушен. Чем? Желанием. Желание заставило людей двигаться дальше и оказаться в системе, в которой подавляющее большинство менее счастливо.

Баланс был хрупким, потому что счастье само по себе запутано, неопределенно и непоследовательно. Счастье лицемерно, в погоне за счастьем мы мечтаем о том, чего мы на самом деле не хотим, с последствиями чего мы не можем справиться. Не нужно думать, что мы можем просто получить счастье. Цена счастья заключается в том, что субъект застревает в непоследовательности своего желания.

Непоследовательность желания, неспособность справиться с последствиями своего желания хорошо видны в следующем примере:

Жижек говорит о советской интервенции в Чехословакию. Интервенция разрушила Пражскую весну, убила надежду на демократический социализм. Но что было бы без интервенции? Пришлось бы признать, что в тот исторический момент шансов на демократический социализм не было. В каком-то смысле интервенция спасла Пражскую весну, она сохранила мечту и иллюзию о ней, надежду на то, что не будь интервенции, желаемое бы произошло.

Жижек утверждает, что правда и счастье несовместимы. Нами манипулируют, но “счастливые” люди лицемерно требуют, чтобы ими манипулировали ради их собственного блага. Правда привносит нестабильность, разрушает плавное течение нашей жизни. Выбор за нами: хотим ли мы, чтобы нами манипулировали, а мы при этом гнались за счастьем, или мы осмелимся подвергнуть себя рискам подлинного творчества, постоянным тревогам, которые эти риски порождают? Невероятно важным здесь является тот факт, что, если мы выберем подлинное творчество и постоянные сомнения, фигура "Другого" исчезнет. Если же мы выберем путь погони за счастьем, даже в самом его бытовом понимании, в наслаждении и потреблении, референция на "большого Другого" сохранится.

В своем подлинном виде желание не может являться желанием счастья. Достигнутое счастье равно стремлению к нежеланию, стремлению пойти на компромисс со своим желанием. Так нужно ли нам счастье? Наверное, нет, но спасибо.

#Жижек

Донателла Ди Чезаре и когда свобода слова невозможна

Ди Чезаре - итальянский политический философ, в своей книге “Если Аушвиц - ничто. Против отрицания” она исследует феномен отрицания и пишет о причинах того, почему отрицание Холокоста не является мнением и почему свобода слова в отношении отрицателей не должна быть реализована. Чезаре утверждает, что нам не следует обманываться и думать, что отрицатель неизбежно столкнется с абсурдностью своего мнения, и тем самым сведет его на нет. Отрицание - это политический феномен и политическая пропаганда, оно непосредственным образом связано с уничтожением и должна нами рассматривать соответствующим образом.

В попытке пересмотра исторического взгляда на событие, ревизионисты настаивают на дебатах во имя поиска истины. Должны ли мы защищать свободу слова в их случае? Чезаре утверждает, что нет и вот почему:

Мы должны понимать феномен отрицания во всей его сложности, иначе, следуя за аргументами отрицателя, мы попадем в ловушку бесконечной спирали. Отрицание - неуловимое явление, оно легко ускользает от концептуального понимания, ведь сам отрицатель никогда не признает себя таковым. “Я, конечно, не отрицатель, но...” уже эти слова является частью феномена.

Отрицание возникает из небытия и погружает нас в небытие. Задача отрицателя, вооружившись сомнением, возвести свою фантазию в догму, поэтому его взгляд не является критическим. Его задача поставить под сомнение само пространство, которое объединяет нас в поиске истины и которое является уязвимым. Как раз это объединяющее пространство (в данном случае, наличие газовых камер при обсуждении Холокоста) не может подлежать сомнению. Мы не можем легитимизировать сомнения в такого рода вещах, именно этого добивается отрицатель, он хочет сделать нас своим сообщником. Отрицатели будут требовать объективных доказательств, окутывая себя ореолом науки, превращая факты в фетиш и ссылаясь на недостающие детали, которые всегда будут. Их задача - утвердить само сомнение, само отрицание. Но истина питается несогласными голосами, а не ее отрицанием. Для поиска истины нам необходимы различные интерпретации, а не скрывание самого предмета дискуссии. Если мы даем им трибуны и вступаем с ними в диалог, то мы оставляем позади пространство для дебатов и вступаем в монолит тоталитарной логики, сведенной к альтернативе между всем и ничем.

#ДиЧезаре

Ницше: культура и жестокость

Читаю книгу “ Культура и жестокость: Ницше, Достоевский, Арто”. Сейчас про Ницше:

"У них есть нечто, чем гордятся они. Но как называют они то, что делает их гордыми? Они называют это культурою, она отличает их от козопасов" ("Так говорил Заратустра").

Распространенным является предположение, что культура с образованием и жестокость с насилием противоположны друг другу. Но верно ли рассматривать культуру и жестокость как противоположные явления?

Традиционный западноевропейский взгляд на прогресс существует в логике постепенного развития цивилизации. В начале этого развития помещается жестокость, а прогресс определяется уменьшением жестокости. Ницше ставит под сомнение этот наивный и оптимистический взгляд на прогресс.

Чтобы понять чем руководствуется Ницше, необходимо рассмотреть амбивалентность понятий “культура” и “жестокость”:

Культура имеет несколько значений, с одной стороны, под культурой мы понимаем комплекс традиций, убеждений, законов и морали, которые присущи определенному обществу, но с другой стороны, культура является идеологией и политической корректностью, “подчинением” или “субъективацией” для Фуко (assujettissement). С этой стороны мы можем говорить об упадке культуры, поскольку подчиненный субъект часто воплощается в нигилизме и безразличии, потери серьезного интереса к миру. В третьей части “Заратустры” таких людей Ницше называет “последними людьми”, “хорошими людьми”, это “цивилизованное и ручное домашнее животное”, такие люди - пассивные нигилисты, в их мире все обдумано и прописано, это мир прирученной культуры, в центре которой находится реакционизм и ресентимент.

Жестокость тоже двойственна: она отмечает внешний предел культуры, варварства и насилия. Но она может иметь позитивный оттенок (жестокость таланта, жестокость в искусстве) и являться средством против пассивного безразличия. Избавиться от нигилизма поможет жестокость или различие (находящееся в самом центре мысли Делеза). Таким образом, наивысшее проявление нигилизма - безразличие, именно безразличие опасно для культуры, а жестокость может помочь в борьбе с нигилизмом и тем самым способствовать культурному расцвету.

Если культура должна быть творческой, трагической, ей необходима жестокость. Всякое утверждение индивидуальности требует жестокости. Культура может развиваться только через самоутверждение смелых личностей. Говоря о конкретных примерах, автор рассуждает на тему видовой дискриминации, по его мнению призыв к открытой жестокости, направленный к тем, кто эксплуатирует индустрию натурального меха, равнозначен призыву признать аморальный аспект производства меха как такового, равен борьбе с безразличием. Именно на безразличие нацелена жестокость, она пытается заставить людей участвовать в убийстве или воздержаться от него, но не дистанцироваться, не иметь возможности оставаться безразличным.

#Ницше

Бён-Чхоль и “Общество усталости”

”Дисциплинарное общество - это общество негативности. Оно определяется через запрет. Глагол, который управляет этим обществом, - не позволено. Общество достижений все больше избавляется от негативности. Бесконечное “могу” - вот его позитивный глагол. Мотивация и инициатива заменили запрет, приказ и закон”.

Бён-Чхоль противопоставляет общество достижений дисциплинарному обществу Фуко. Если внутри дисциплинарного общества субъект делается послушным, преступников и сумасшедших изолируют, перевоспитывают или лечат, то в современном обществе достижений нет необходимости в запрете, в этом обществе говорят: “делай, ты сможешь”. Мы живем в мире с бесконечным количеством возможностей, давление к действию не приходит снаружи, мы его интернализировали. Субъект достижений теперь борется сам с собой.

Обществу достижений свойственна самоэксплуатация, предпринимательство своего собственного “я”. Мы говорим себе, что мы сможем, мы найдем время, мы будем более эффективными, чтобы больше успеть. Бён-Чхоль утверждает, что тревожность, усталость и опустошение стали маркерами нашего времени, что они являются закономерным последствем общества с переизбытком позитивности. Эксплуататор становится эксплуатируемым. Достигатор эксплуатирует себя до момента выгорания.

Также Бён-Чхоль утверждает, что гипервнимание не является признаком прогресса, многозадачность и попытка выполнить несколько дел одновременно - признак упадка, фрагментированное и поверхностное восприятие ведут к пассивности, у нас нет времени для обдуманного и активного действия, для остановки и созерцания.

#Бён_Чхоль

Мерло-Понти и "Война случилась"

"Эти пять лет не заставили нас думать плохо о том, что мы когда-то считали хорошим, и мы все еще считаем, что это бессовестно, скрывать правду, если она вредит чьей-то стране, убить человека, если он живет на другом берегу реки, относиться к человеку как к средству, а не как к цели. Мы не ошибались, когда в 1939 году мы желали свободы, правды, счастья и откровения между людьми. Мы не отказываемся сейчас от гуманизма.

Война и оккупация научили нас тому, что ценности являются номинальными и не имеют сами по себе никакой силы (экономическая и политическая инфраструктуры должны гарантировать их участие в нашем существовании).

Вопрос не в отказе от наших ценностей 1939 года, а в их реализации. Вопрос не в подражании тиранам, и, поскольку такое подражание было необходимо, именно за то, что они принудили нас к нему, мы не можем простить их.

Нет уверенности в том, что тирания когда-либо будет исключена из политической жизни. Но даже если у нас нет гарантии, мы можем по крайней мере увидеть очень ясно абсурдность анахроничной тирании, антисемитизма, фашизма. И этого достаточно, чтобы заставить нас хотеть уничтожить их корни и ветви и продвинуть дело вперед в направлении эффективной свободы.

Если все истины сказаны, ни одну не придется скрывать. В сосуществовании человека с человеком последние годы заставили нас осознать, что мораль, доктрины, мысли и обычаи, законы, дела и слова — все они выражают друг друга; все они означает всё. И за пределами этого уникального сверкания нашего существования - ничто."

"La guerre a eu lieu" июнь 1945

#Мерло_Понти

Жижек, Витгенштейн и культура отмены

В журнале “Philosophy Now” недавно вышла статья Жижека о Витгенштейне и “культуре отмены”.

Речь будет идти про "Логико-философский трактат", а именно про цитату “это не может быть сказано; это показывает себя”.

Когда Витгинштейн говорит, что это “показывает” себя, он имеет в виду форму, которую нам свойственно игнорировать, когда мы сосредотачиваемся на содержании высказывания. Здесь Витгинштейн следует Фрейду и Марксу и утверждает, что истинная тайна находится не за пределами явления, а в самой его форме (товарной форме для Маркса или в форме сна для Фрейда). “Показывание” (zeigen) происходит непроизвольно, я не могу воздействовать на форму, в которую обличены мои слова. К примеру, как влюбленный, который пытается выразить чувства, но постоянно путается в словах, не может воздействовать на форму своего высказывания, при этом именно форма (а не слова) отражает аутентичность его чувств.

Мы говорим сейчас не о невыразимой Истине за пределами слов. То, что нельзя сказать, все еще является частью высказывания – это форма, отображаемая высказыванием; это то, что мы делаем, говоря что-то. Здесь мы имеем дело с позицией Витгенштейна о том, что метаязыка не существует: идея о том, что речевой акт не может включать в то, что он говорит, свою собственную форму, свой собственный акт.

Я не могу обозначить себя как аутентичную, как обладающую достоинством. Если я попытаюсь, я только подорву свои подлинность и достоинство. Они могут проявиться сами по себе, в моем действии. Утверждение «метаязыка не существует» следует понимать именно в этом смысле: я не могу включить свою позицию высказывания (которая может продемонстрировать достоинство) в свое собственное высказываемое содержание.

В терминах Витгенштейна, пока культура отмены говорит об инклюзивности, она демонстрируем/показывает (zeigen) исключение тех или иных мнений/людей. По словам Жижека культура отмены пронизана отсутствием дебатов, исключается сама дискуссия. Происходит разрыв между высказываемым содержанием и лежащей в основе высказывания позицией. Таким образом, пока культура отмены практикует исключение кого-либо или чего-либо, угрозой политики инклюзивности становится сама инклюзивность.

#Жижек #Витгенштейн

Мне захотелось рассказать про абвгдэшное интервью Делёза с Клер Парне (L’Abécédaire) 1988-89 гг. Я считаю, что оно прекрасно и очень буду стараться его не испортить. Интервью длится почти 8 часов, на его запись ушло 7 месяцев. Интервью выложено без монтажа, разговор прерывается на смену кассет, тема может резко оборваться и к ней могут не вернуться. Планирую справиться за несколько месяцев, буду отвлекаться на другие темы.

Ответственно заявляю, что буду переводить и пересказывать максимально точно и близко к оригиналу🤓 Я читаю расшифровку на английском.

На каждую букву алфавита будет обозначена тема, к примеру, D - желание, A - животное, B - алкоголь, K - Кант, G - лево, M - болезнь, R - сопротивление, W - Витгенштейн.

Я надеюсь, что нас не укачает на волнах этого шизопотока❤️

Делёз и l'Abecedaire: "A" comme Animal

Животное

Делёза как будто не заботят животные, но он часто пишет о них, часто упоминает вызывающих отвращение клещей, блох, мелких грызунов. Совместно с Гваттари он разработал концепцию “становление-животным” (когда субъект больше не занимает сферу стабильности, а находится в кочевом способе существования, в котором он всегда является аномалией, недоступной определению). Хотелось бы разобраться, как именно Делёз относится к животным.

У Делёза нет проблем с животными как таковыми, ему не нравятся домашние и прирученные животные. В принципе животное его интересует, есть в животном что-то, к чему он чуток.

Делёза пугают люди, у которых человеческие взаимоотношения с животными, которые ведут себя с животными как с людьми, разговаривают с ними (домашние животные даже занимают особое место в психоанализе). Люди, которые действительно любят животных, их отношения с животными не являются человеческими, это животные отношения. Настоящие охотники, хотя Делёз не любит охотников, имеют удивительные отношения с животными, нечеловеческие отношения. К примеру, охотник, берущий след, у него истинно животные отношения с животным.

Делёза впечатляет, что у каждого животного есть мир. У большинства людей этого мира нет, они живут жизнью, которой живет любой другой человек. Что делает мир миром? В первую очередь, - ограничения. У животного мир невероятно ограничен, Делёза впечатляет именно бедность и ограниченность этого мира. Клещ реагирует на свет и на запах, это и есть весь его мир.

Но недостаточно иметь свой мир, чтобы быть животным, необходима территориальность. С Гваттари была создана концепция, идея территории, животного с территорией. Образовать свою территорию - это сродни зарождению искусства. Цвет, пение, поза (couleurs, chants, postures) - это три детерминанты искусства; цвет, звук и линия - это искусство в чистом своем воплощении (окрас павиана, его позы, звуки, которые он издает).

Если спросить Делёза “а что значит быть животным?”, он скажет, что это значит быть начеку (”l’être aux aguets”). Но и писатель, писатель тоже должен быть начеку.

Кто такой писатель? Писатель - это всегда намерение, писатель пишет ДЛЯ читателей. Но еще писатель пишет для не-читателей, он пишет “на их месте”. То есть писатель пишет для кого-то и на месте кого-то. К примеру, Арто говорил: “я пишу для неграмотных, я пишу для идиотов”. Фолкнер писал для идиотов. Эти слова не следует понимать как то, что неграмотные будут читать текст, нет, это означает, что писатель пишет за них, на их месте. Делёз же пишет за дикарей. Делёз пишет за животных. А что это значит?

Что происходит, когда человек пишет? Человек пишет не для каких-то своих личных дел, это литературная посредственность, а не литература, если вы думаете, что для книги достаточно пережить личную драму. Письмо - это не частное дело, это твоя брошенность в универсальность (C’est vraiment se lancer dans une affaire universelle), будь то философия или роман. А что это значит?

Письмо - это давление на язык, давление на синтаксис до определенного уровня, ограничение/предел, который может быть выражен несколькими способами: это предел, который отделяет молчание от языка, предел, который отделяет музыку от языка, предел, который отделяет вой от языка.. Болезненный вой в “Превращении” Кафки (“вы слышали это? он воет как животное!”), это болезненный вой Грегора.

Если писатель доводит язык до предела, предела, разделяющего язык и вой, язык и трель, тогда можно сказать, что писатель ответственен за животное, в том смысле, что он отвечает животному, он отвечает умирающему животному. При этом писатель пишет не для животных, Делёз пишет не для своих собак и кошек, он пишет на их месте, доводя язык до предела, который отделяет человека от животного. Нет литературы, которая бы не вела язык к пределу, нет литературы, которая бы не отделяла человека от животного. Мы находимся на пределе, когда мы занимаемся философией, мы отделяем мысль от не-мысли. Мы должны быть на этом лимите, на этом пределе, который отделяет нас от животного, но именно таким образом, что мы больше не разделены с животным. И там будет нечеловеческое, там будет животное отношение к животному.

#Делёз #Abecedaire

Делёз и l'Abecedaire: "B" comme Boisson

Алкоголь, Выпивать

Делёз много пил, но потом бросил. Чем был алкоголь для него?

Люди смеются над наркоманами и алкоголиками, когда те говорят, что держат ситуацию под контролем и могут бросить в любой момент. Люди смеются, потому что не понимают, что алкоголик имеет в виду.

Когда ты пьешь, ты хочешь добраться до последнего стакана (dernier verre). Буквально, пить - это делать все, чтобы добраться до последнего стакана. Алкоголик - это тот, кто никогда не заканчивает свое приближение к последнему стакану, тот, кто никогда не перестает бросать пить. А что значит последний стакан? Последний стакан означает, что алкоголик больше не сможет выпить ни одного дополнительного стакана в этот конкретный день. И именно последний стакан позволяет ему пить завтра. Но каким образом?

Если алкоголик выйдет за пределы последнего стакана, если он выйдет за пределы своей договоренности, то у него будут проблемы, он окажется в больнице, при смерти, возможно, ему придется бросить пить, его задача - избежать этого. Поэтому, говоря “последний”, имеется в виду “предпоследний”.

Если алкоголик не перестает бросать пить, то как Делёз бросил пить?

Здесь мы возвращаемся к краю/пределу, о котором мы говорили в букве “А”. Можно пить, если это не мешает работе, в этом даже что-то есть, какое-то жертвоприношение, ты жертвуешь своим телом. Но почему человек приносит себя в жертву? Потому что есть что-то настолько сильное, что невозможно выстоять без алкоголя. Есть черта, переступив которую, алкоголь начинает мешать работе. Может это нужно всем пережить, чтобы понять, что мы ошибочно полагали, что делаем что-то только благодаря алкоголю.

При этом алкоголь помогает воспринять нечто жизненное, нечто мощное и необязательно ужасное. Некоторые идиотски полагают, что алкоголь помещает тебя на уровень этого нечто мощного. Возьмите американских писателей, Фицджеральда или Томаса Вулфа, которым Делёз больше всего восхищается, это всё череда алкоголиков. Алкоголь несомненно помогает им воспринять это нечто. Но при этом они и сами это чувствовали, несомненно, они чувствовали нечто мощное. Не алкоголь позволил им это ощутить. Они взяли на себя риск и думали, что алкоголь им поможет. Это опасно, Делёз думал, что алкоголь помогал ему создавать концепции, но он просто перестал хотеть работать.

Если Делёз и подвергся влиянию американской литературы, то именно из-за этого особого видения чего-то, что другие не видят.. хотя и во Франции много алкоголиков. Поль Верлен жил на соседней улице, на улице Нолле.. Это разбивает сердце, когда долго идешь по улице Нолле, то кажется, что именно этой дорогой шел Верлен пить абсент, он жил в убогой квартите.. поэты и алкголь... величайший поэт...

#Делёз #Abecedaire

Батлер и "Сила ненасилия. Сцепка этики и политики"

"Для Кляйн, однако, мы с самого начала, и без сознательного решения с нашей стороны, находимся в ситуации замещения себя другим или замены другого собой. И эта ситуация отдается эхом на протяжении всей взрослой жизни: я тебя люблю, но
ты — это всегда уже я, несущий груз моего непоправимого прошлого, моих лишений и моей деструктивности. И я, без сомнения, являюсь тем же самым для тебя, я несу бремя наказания за то, что тебе не было дано. Мы являемся друг для друга несовершенными заменами необратимого прошлого, никто из нас никогда по-настоящему не изживает это желание исправить то, что не может быть исправлено. И тем не менее мы с надеждой делим стакан воды.

Не может ли быть так, что даже теперь, уничтожая другого, мы также уничтожаем себя? Если это так, то потому, что то «я», которое я есть, было лишь двусмысленно дифференцировано, а дифференциация для него непрекращающаяся борьба и проблема. Кляйн и Гегель здесь, кажется, сходятся: я встречаю тебя, но на самом деле я встречаю саму себя, как и ты, удвоенную в своей ущербности; и я не просто я, я — фантом, который получаю от тебя, ищущего иную историю, чем та, что у тебя была.

Таким образом, «я» живет в мире, в котором зависимость может быть искоренена путем самоискоренения. Это причина, по которой, как предполагает Роуз, если мы хотим избежать войны, нам следует «цепляться» за формы «высмеивания» и «неудачи», предотвращающие или подтачивающие «триумфализм».

Мы можем думать, что «истинное» сочувствие требует, чтобы я понимала себя как нечто отдельное от вас, но может быть так, что моя способность не быть мною — то есть играть роль, даже отыгрывать место другого — часть того, что я есть, даже то, что позволяет мне сочувствовать вам; а это означает, что при идентификации я частично переношусь вне себя в вас, а то, что вы направляете в мою сторону, переносится в меня. То есть в некотором смысле мы находимся друг в друге. Я не только осадок всех тех, кого любила и утратила, но также наследие всех тех, кто не сумел любить меня, а также тех, кто, как мне представляется, смог успешно оградить меня от невыносимых ранних страданий из-за моего выживания и от невыносимой вины (и тревоги), которую у меня вызвал деструктивный потенциал моей ярости. И я пытаюсь стать тем, кто стремится обеспечить условия вашей жизни и выдержать ту ярость, которую вы чувствуете из-за зависимости, от которой не можете убежать."

#Батлер

Делёз и l'Abecedaire: "C" comme Culture

Культура

Делёз не считает себя просвещенным человеком (cultivé), но постоянно ходит в кино, на выставки, как объяснить этот парадокс? Очень просто, у Делёза вызывают ужас образованные и просвещенные люди, они знают буквально всё (Умберто Эко восхищает, но и пугает). У Делёза нет резервных знаний, после смерти нечего будет публиковать, всё, что он изучает, он сразу забывает после окончания работы (за исключением Спинозы).

В какой-то степени культура состоит из разговоров. Разговоры - это немного грязно (c’est un peu sale), потому что призваны очаровывать, письмо - это чисто. Местные интеллектуалы говорят, говорят, невыносимо их слушать, если это культура, то Делёз ее ненавидит.

Кино, музеи, это удовольствие, да, но и часть того, что должен делать философ, быть начеку (буква А). Делёз не верит в культуру, он верит в неожиданную встречу (aux rencontres). Такие встречи не происходят с людьми, только с картиной, с музыкой, в фильмом, не с людьми, это была бы катастрофа. Внезапная встреча - это движение ОТ чего-то, когда выходишь за пределы, одновременно оставаясь внутри. Оставаться в философии означает выходить за ее пределы, выйти, оставаясь внутри, выйти из философии посредством философии.

К примеру, только что вышла книга “Складка. Лейбниц и барокко”. В ней Делёз обратил особое внимание на, казалось бы, странную идею, на “складку”. Он получил множество писем, среди которых было два особенных письма. Одно пришло от ассоциации фальцовщиков Франции, они писали, что полностью согласны, что они именно это и делают, что эта история про них. Эта ситуация напомнила Делёзу о Платоне, который говорил, что великие философы не пишут абстрактные вещи, они - авторы конкретики. И вдруг появились сёрферы и сказали, что книга про них, что это именно их задача - жить на складке волны. Это примеры внезапной встречи, не с интеллектуалами, с человеком как таковым эта встреча невозможна.

Поговорим о периодах, которые богаты или бедны культурой. В 1989 (не первый раз в жизни) Делёз наблюдает культурно нищий период. В такое время волнует не бедность периода, а наглость и бесстыдство людей, которые живут в нем, такие люди злее.

Делёз только что посмотрел фильм “Комиссар”. Прекрасный фильм, идеальный, но такой, который русские могли бы снять до войны, это время Эйзенштейна, Довженко, как будто не было войны, как будто в кино ничего не произошло. Удивительно, переходить пустыню - не так ужасно, но как ужасно родиться в пустыне, вырасти в ней, в ощущении абсолютного одиночества. В годы культурной нищеты, если что-то исчезает, то люди не замечают этого. При Сталине у русских исчезла литература и никто этого не заметил, большинство не заметило, на уровне всего народа литература взяла и исчезла, исчезла живопись и никто не заметил. Гений приносит что-то новое, если новое не появляется, то никого не беспокоит неопубликованный Кафка. Делёз слышал наглую формулировку от издателя, тот говорил, что больше нет рисков допустить ошибку издательства “Галлимар”, отказавшее Прусту. Они думают, что у них есть счетчик Гейггера и что новые беккеты начнут издавать звуковой сигнал или светиться?

Ницше говорил “будто кто-то запустил стрелу”, коллективно запустил стрелу и она наконец-то упала и кто-то ее подобрал, это как случается литература, она переходит через пустыню. Русские потеряли свою литературу, но они ее вернут обратно. Богатые периоды следуют за бедными. Горе бедным! Malheur aux pauvres!

#Делёз #Abecedaire