Бодрийяр, Батлер и гендер-Диснейленд

(Искала что-нибудь про Бодрийяра и попалась статья о гендере как бодрийяровском симулякре)

По Бодрийяру Диснейленд - это подлог реальности. Диснейленд противопоставляется внешнему миру, в этом противопоставлении устанавливается реальность: внешний мир - мир взрослых и серьезных людей, Диснейленд - мир инфантильных и беспечных людей. В действительности же весь мир беспечен, взрослых людей нет не только в Диснейленде, их нет и за его пределами.

По Батлер ненормативный гендер/неудобная идентичность - это подлог, это площадка для феминных мужчин, маскулинных женщин, это категории, которые противопоставляются миру мужественности и женственности. Гендерная бинарность наполняет свой Диснейленд ”неуместными” идентичностями только для того, чтобы отвергнуть их.

Таким образом, Диснейленд и гендер существуют по схожей логике, они - симулякры (подлоги) одного порядка, они существуют, чтобы скрыть, что весь мир - это они, мир беспечных людей, мир, который невозможно сократить до мужественности и женственности в их чистом виде.

Как Диснейленд создает иллюзию мира взрослых, так и мы наполняем мир ”неуместными” идентичностями, чтобы на их фоне заявить свою нормативность. По Батлер женственность и мужественность преследует призрак несостоявшегося пола. Чтобы убежать от него, возникают правила о гендерной нормативности, эти правила начинают формировать реальность.

Бентам, Фуко и система видеонаблюдения

В статье авторы предполагают, что сказали бы Бентам и Фуко о тотальной системе видеонаблюдения, опираясь на их взгляды на Паноптикум.

Бентам - основатель утилитаризма, в соотвествии с которым мы должны стремиться к наибольшему счастью для наибольшего числа людей, он - архитектор Паноптикума. По его задумке тюрьма должна быть спроектирована таким образом, чтобы охранники в центральной башне могли видеть любую камеру в любой момент времени, но заключенные не могли бы видеть охранника из-за специальных жалюзи.

Общественный порядок может быть установлен, если люди будут жить с ощущением постоянного наблюдения за собой. По Бентаму общественный порядок оправдан такой ценой, наибольшее счастье будет достигнуто, преступность снижена, жизнь станет безопаснее.

Для Фуко Паноптикум - это асимметрия власти. Тотальное наблюдение создает условия, в которых наблюдаемый становится инструментом своего собственного подавления. Я, зная, что за мной наблюдают, начинаю наблюдать сама за собой, начинаю контролировать себя, самоконтроль становится нормой.

Таким образом, для Бентама система видеонаблюдения скорее всего являлась бы технологией для создания безопасной среды, а для Фуко - методом подчинения и создания "послушных тел"‎.

Стиглер и технизация, которой три миллиона лет

Для Стиглера человек всегда был техническим существом. Он использует термин "‎техника"‎ ретроспективно относительно всей человеческой истории. Современные обстоятельства, в которых мы обнаруживаем себя, это закономерное продолжение процесса, который начался миллионы лет назад.

По Стиглеру мы не можем отделить человека от технологий, это разделение будет искусственным. Жизнь и технологии - это ложная дихотомия, ведь технологии как часть эволюционного процесса сопровождали человека всегда. Человеческая природа не может быть понята без техники (как муравей не может быть понят без муравейника, без среды, которая определяет его сущность).

Как древней человек, создавая каменное орудие, экстериоризировал/выводил свой опыт во внешнюю среду, за пределы своего тела, трансформируя свою личность, так и мы выводим свое сознание за пределы тела в искусстве, письме, технологиях. Именно эта возможность является фундаментальной для понимания человека.

Стиглер рассматривает технологии как pharmakon, как яд и лекарство. Он видит серьезную опасность в современных технологиях, но и позитивные тренды, об этом позже😎

Лейтер, Ницше и никакой свободы воли

Лейтер - крупный современный исследователь Ницше, в своей книге он пишет о Ницше как об антиреалисте, философе, который отрицает свободу воли и, как следствие, моральную ответственность.

Для Ницше нет универсальной морали, нет объективных ценностей. Антиреализм Ницше отрицает ценности и суждения, независимые от нашего мироощущение и сознания. Ницше обращается к психофизиологическим фактам, чтобы объяснить почему человек принял то или иное моральное убеждение.

По Ницше факты (фиксированные при рождении и пр), в значительной мере ответcвенны за определение моральной психологии человека (как факты о растении определяют, что будет выращен помидор, а не кукуруза).

В интервью Лейтер говорит о том, что для Ницше мы - свидетели того, что мы делаем, даже если мы не отдаем себе в этом отчет, мы являемся ареной, на которой происходит борьба между нашими потребностями и желаниями. Мы ошибочно полагаем, что мы действуем свободно.

По Лейтеру Ницше отрицает свободу воли, а следовательно, ответственность за действие. Ответственность не может наступить, если действие - не результат свободной воли.

#Ницше

Структурализм: Фуко, Барт, Лакан

Понять, что такое структурализм, можно при помощи метафоры языка. Язык - это самореферентная система, которая определяет себя в терминах самой себя. Слова объясняются словами, которые объясняются словами. Вся совокупность структур и является смыслом языка, нет метаязыка, нет истинной идеи о языке, которая поможет понять, что такое язык. Такой подход оспаривает утверждения о том, что существует ядро истины, что есть скрытая реальность, которая может быть понята.

Ролан Барт утверждал, что автор не может претендовать на то, что она/он знает о своей книге больше читателя. Для Барта нет скрытой реальности, которая известна только автору. Текст доступен каждому в равной степени.

Мишель Фуко писал о том, что наука должна быть понята не только интеллектуально, но и социально. К примеру, безумие - это социальное изобретение, а не медицинское открытие. Нельзя ориентировать на "ядро" истины, на эволюцию научного знания, игнорируя другие аспекты.

Жак Лакан утверждал, что бессознательное структурировано подобно языку, "я" - не централизованное ядро эго, а фрагментированное рассеянное бессознательное.

Характерной чертой структуралистов является оспаривание идеи о том, что существует прочное основание, на котором мы можем строить убеждения об истине. Истина - это не то, что мы открываем и чем можем владеть, это структура, которую изобретает общество.

Мосс и дары

(Несколько раз встречала упоминание Мосса, под его влиянием работали Бодрийяр, Батай, Леви-Стросс, Деррида), решила разобраться сначала с самим очерком.

“Отдавая, человек отдает себя, а если он отдает себя, то это потому, что он “должен” себя другим - свою личность и свои вещи“.

В “Очерке о даре“ Мосс исследует культуру дарения в архаических обществах. Он показывает как обязательства давать, получать и возвращать формируют длительные взаимоотношения внутри социума.

В архаических обществах участие в обмене дарами было добровольным и обязательным. Оно всегда что-то стоило дарителю, но и обещало ответную награду, существовало в ожидании ответного жеста. Дар должен был быть возвращен, но в расчет брались не только рациональность и материальная выгода. Само обязательство на ответный дар никогда не заканчивалось, это обязательство было невозможно и нежелательно полностью удовлетворить.

Если в архаических общества индивидуальность не была достаточно развита, то сейчас она развита настолько, что ведет к отчуждению и эксплуатации. Распределение осуществляется через налоги, что лишает человека возможности получать признание и уважение в результате практики взаимного обмена.

В современном обществе на дарение принято смотреть как на неэгоистичное действие. Для Мосса, наоборот, дарение всегда был связан со статусом, возможностью получить престиж, обмен выявлял иерархию в обществе, усиливал ее, обличал неравенство. Обмен дарами был всегда публичным, а отличии от рыночного, который скрыт и отстранен от человека. Поэтому в современном обществе сложно увидеть эксплуатацию, весь взаимообмен существует вне морального и социального контекстов, он всегда универсален.

Некоторые элементы дарения внутри архаических обществ сохранились: обязательство ответить приглашением на приглашение, благотворительность, которая может оскорбить получателя, поскольку он не имеет возможности на ответный символический жест.

Спивак и “Могут ли угнетенные говорить?”

В своем эссе "Могут ли угнетенные говорить?" Спивак совместила идеи марксизма, феминизма и деконструкции (критику экономической эксплуатации, гендерное неравенство и отсутствие универсальной “правды”).

По Спивак “угнетенные” - это не однородная группа, а бесконечное разнообразие подавляемых голосов, которые невозможно объединить в одну категорию и представителями которых невозможно стать, за них нельзя говорить.

Спивак писала об “эпистемологическом насилии” - насилии, навязанном через мысль, речь и письмо. К примеру, мировая история, написанная без упоминания африканских стран или образ мусульман в американской культуре, который вредит народам и может быть использован для оправдания насилия.

Постколониализм отрицает универсальность правды, предложенной европейской академической традицией, которая исказила представление о странах “третьего мира”. Для Спивак западноевропейское мышление не может быть универсальным в неевропейском контексте.

Спивак трактует молчание некоторых народов не как их невозможность говорить, а как их протест, они не делятся знаниями о себе, поскольку это единственный способ контролировать как они будут представлены там, где их голос будет заглушен. Отказываясь говорить, они противостоят эпистемологическому насилию. В 2002 году Спивак заявила, что является пацифисткой и не оправдывает насилие, но для нее важно понять, какое сообщение нес в себе теракт 9/11. По ее мнению, подобные теракты можно рассматривать как попытку коммуникации ценой своей собственной жизни в обстоятельствах, которые иначе не позволяют твоему голосу прозвучать.

Делез, Гваттари и ризома

Делез и Гваттари критиковали репрезентативное мышление. В соотвествии с этим типом мышления мы судим о картине по тому, насколько хорошо она копирует оригинальный пейзаж. По Делезу это мышление распространялось и на философскую традицию: Платон видел репрезентации повсюду, любая вещь, которую мы наблюдаем/ощущаем является лишь копией своей идеальной формы (красота человека является неточной копией Красоты, идеи о Красоте).

Делез рассматривал ризому в качестве альтернативы репрезентации. Ризома не имеет иерархии и не имеет центральной/исходной точки. Если репрезентативное мышление можно представить в виде дерева, где исходная идея - корень, а листва - копии/репрезентации этой идеи, то ничего в ризоме не является репрезентацией чего-либо, в ней есть только связи между элементами.

Делез и драм-машина

В видео приводится иллюстрация двух подходов на примере драм-машины. Если в соответствии с репрезентативным мышлением мы используем драм-машину как копию барабанов, которая никогда их не заменит, то с ризомой мы используем драм-машину для создания принципиального нового звука, не в попытке имитировать барабан. Мы задаем делезовский вопрос: “что драм-машина сама по себе может сделать?”. Такой звук, который барабаны не дают, звук, уникальный только для нее.

Аналогично такому разделению Делез и Гваттари противопоставляют кальку и карту. Калька ориентирована на производство своей собственной структуры (как дерево, как репрезентативное мышление). Карта же предполагает нелинейность и вариативность интерпретаций. Если всё - калька, если всё - репрезентации, то как можно создать что-то новое? К примеру, по Фрейду, все, что ребенок делает, должно означать что-то, что заранее установлено, в этом системе интерпретаций есть корневой элемент - Эдипов комплекс, а значит внутри этой системы мышления ребенок не может создавать что-то новое.

Спивак vs Делёз и Фуко: можно ли говорить за угнетенных?

Для Делеза и Фуко субъект создается и контролируется властью. К примеру, школьный режим предполагает повторяющиеся практики, которые подчиняют человека, делают его более продуктивным, послушным и управляемым (прямая спина, возможность встать по звонку, экзамен, опирающийся на норму) сокращает субъект до его управляемой формы, сводит множественность к однородности.

Для Фуко и Делеза способом противостояния власти является возможность говорить. Именно здесь Спивак видит проблему. Она критикует роль посредников между “угнетенными”, лишенными речи субъектами и остальной частью населения. Ведь занимая трибуну для того, чтобы сказать за угнетенного, властные институты и фигуры неизбежно искажают голоса, от лица которых пытаются говорить.

Колонизация лишает возможности говорить и отсеивает саму способность речи через регуляторные механизмы. Когда Фуко и Делез говорят о Другом (об угнетенном, подчиненном, контролируемом, молчащем), они говорят о том субъекте, который владеет правильным языком, этот язык будет понятен. Клиники, школы, тюрьмы становятся автономными и исключают более широкие нарративы империализма. Посредник между колонизируемым и колонизатором косвенно участвует в процессе угнетения и внушает колониям западную идеологию.

*Ответ Спивак может показаться проблематичным, нужно иметь в виду, что она отвечает на конкретный разговор Фуко и Делеза 1972 года “Интеллектуалы и власть”.

Бодрийяр и фальшивая улыбка

Для эпохи постмодернизма характерно отсутствие различия между реальным и воображаемым. Это новое пространство, в котором мы существуем, Бодрийяр называет гиперреальностью. В гиперреальности иллюзия становится реальностью, а референт перестает существовать. Что это значит?

Демонстрация счастья (улыбка) становится реальностью, а референта (самого счастья) больше может не быть. Иными словами, за улыбкой теперь необязательно должно находиться счастье. Улыбка может существовать сама по себе, ее иллюзорность становится реальностью.

“Улыбайтесь, и другие улыбнутся в ответ. Улыбайтесь, чтобы показать, насколько вы откровенны, насколько вы искренни. Улыбайтесь, если вам нечего сказать. Главное, не скрывайте того, что вам нечего сказать, и вашего полного равнодушия к другим. Пусть эта пустота, это глубокое равнодушие спонтанно засияют в вашей улыбке. Передайте свою пустоту и равнодушие другим, осветите лицо отсутствием радости и удовольствия, улыбайтесь, улыбайтесь, улыбайтесь” (Бодрийяр, “Америка” 1986).

В видео в качестве иллюстрации идей Бодрийяра приводится фильм/книга “Американский психопат”. Патрик Бэйтман на несколько страниц перечисляет предметы, которыми он владеет, которые составляют его идентичность. Объекты, которыми он себя окружает, позволяют ему отличить себя от других. В начале фильма он говорит: “есть идея Патрика Бэйтмана, какая-то абстракция, но настоящего меня нет, только нечто иллюзорное. И хотя я могу скрыть свой холодный взгляд, и ты можешь пожать мне руку и, может быть, ты даже можешь почувствовать, что наш образ жизни, вероятно, сопоставим, меня просто нет рядом”.

Бовуар и как прожить подлинную жизнь

В начале “Этики двусмысленности” (1947) Бовуар пишет: “каждую минуту, при каждом удобном случае оживает правда, правда жизни и смерти, моего одиночества и моей связи с миром, моей свободы и моего порабощения, суверенности и ничтожности каждого человека и всех людей”. Бовуар описывает трагическую неоднозначность каждого момента нашей жизни и утверждает, что для подлинной жизни мы должны принять и желать эту неоднозначность, а не стараться скрыть ее от себя.

Для экзистенциалистов человек фундаментально свободен, мы становимся теми, кем мы являемся в данный момент, в результате свободного выбора, выбора нашего отношения к ситуации, нашей реакции и поступка. Но как можно не быть свободным, если человек рожден свободным? И именно здесь находится этика Бовуар.

Свобода предполагает свободное отношение к самой свободе. Я могу желать свободу, а могу обманывать себя и жить, опираясь не на свободу, а на абсолютную ценность, на страну, семью, карьеру, Бога.

Наше положение трагично, мы переживаем свободу как спонтанное внутреннее состояние, которое беспрерывно подавляется тяжестью внешнего мира. Чтобы прожить этичную и подлинную жизнь, мы должны принять двусмысленность нашего существования, нашу свободу и зависимость, ситуацию, в которой каждое наше решение имеет этическое значение, поскольку будущее неизвестно.

Мы свободны, но мы еще должны желать быть свободными, принять бремя свободы и двусмысленности, быть мужественными и не обманывать себя.

#Бовуар #этика #экзистенциализм

Бовуар и как становятся тиранами

Во второй части “Этики двусмысленности” Бовуар описывает несколько способов существования, которые отрицают свободу и не позволяют жить подлинно:

1) Sub-man (получеловек)

Дети оказываются в мире, правила которого были сформулированы без их участия. Они чувствуют себя беспечными и счастливыми, потому что они еще не обременены свободой.

Вырастая, мы начинаем противостоять навязываемым ценностям, в этом сопротивлении проявляется наша субъективность. Если мы ностальгируем по детству, то, возможно, по тому моменту жизни, когда наша свобода была от нас скрыта?

Некоторые люди остаются детьми с точки зрения экзистенциализма. Они испытывают страх перед существованием, находя прибежище в готовых ценностях. Но почему такие люди опасны? Потому что это неконтролируемая и слепая сила, которой легко управлять, именно такие люди по Бовуар участвуют в линчеваниях и погромах; такой человек “сначала монархист, а потом анархист, он скорее антисемит, антиклерикал, антиреспубликанец”.

2) Серьезный человек

Такой человек идет дальше, он избавляется от свободы и отрицает субъективность, подчиняя ее внешней, безусловной ценности. Это не человек, а член партии, начальник, отец, патриот.

Серьезный человек сам себя порабощает, подчиняя свою свободу цели, которую он сам выбрал. Он подобен тому, кто сам себе написал любовное письмо, получив это письмо, удивился и читает его с удовольствием, как будто это был не он, кто опустил это письмо 10 минут назад в почтовый ящик.

Такие люди становятся тиранами, поскольку они ежедневно подавляют свою субъективность и свободу, они не задают вопросов, цель им понятна. Подавляя свою свободу, служа своей цели, свобода другого человека не может для них что-либо значить. Они легко жертвуют свободой людей, потому что они жертвуют ничем. При этом они испытывают постоянный страх, ведь они подчинили себя ценности, которая находится вне их контроля, а если дети предадут? а если соратники откажутся? Генерал подчинил себя армии, военной задаче, а что, если окажется, что за этой целью пустота? (to be continued🤓).

#Бовуар #этика #экзистенциализм

Бовуар, нигилист, авантюрист, страстный человек и что нам со всем этим делать?

Во второй части “Этики двусмысленности” Бовуар описывает несколько способов существования, которые отрицают свободу и не позволяют жить подлинно:

3) Нигилист

Это серьезный человек, который разочаровался. Он посвятил себя родине, армии, семье, работе, а они предали его, не оправдали его ожиданий. Разочаровавшись, нигилист решает быть никем. Он отрицает мир в попытке избавиться от тревоги и свободы. Отсутствие правил становится правилом, отсутствие ценностей - ценностью. Брак, политика, родительство, религия, работа, ничего не имеет смысла, он двигается от одного проекта к другому, отрицая каждый.

4) Авантюрист

Авантюрист делает все, что хочет, он скептичен, но своими действиями он утверждает жизнь. Такая жизнь могла бы быть подлинной, если бы авантюрист не жил исключительно ради действия, забывая о цели. Неудача не имеет для него никакого значения, “коллаборационист в 1941, он - коммунист в 1945”. Авантюрист забывает, что для подлинной жизни мир другого человека важен. Но что Дон Жуану чужие слезы? Авантюрист не надеется на оправдание своему существованию, он просто наслаждается жизнью, “ему нужны удача, досуг, наслаждения, он воспринимает эти блага как высшие цели, чтобы оставаться свободным в отношении любой другой цели”, чтобы иметь возможность в любой момент отказаться от нее и продолжить наслаждаться.

5) Страстный человек

Он - секретный открыватель. Ничего не существует вне рамок его собственного проекта. Свобода реализуется в одиночестве, он забывает, что для подлинной жизни мы должны брать в расчет свободу других. Для страстного человека важно обладать, это он, кто видит в партнере гениальность, это он, кто обнаружил этого музыканта и способен оценить его талант. Вы не видите эту красоту, этот гений, их видит он, он - ключ к ним. Страстный человек хочет владеть этой тайной и не делить ее с вами.

Какой вывод?

Свобода - это конечная цель и абсолютная ценность экзистенциализма.

Человек может найти оправдание своему собственному существованию в существовании других людей, его целью должны быть свобода себя и свобода других. Да, мы обречены на ощущение потерянности, пустоты, бессмысленности жизни, все, что мы можем сделать, это признать двусмысленность нашего существования, жить свободно, не забывать, что наша свобода ключевым образом зависит от свободы других, самостоятельно наделять смыслом свою жизнь, творить этот смысл и не служить идеям, которые будут подавлять нашу свободу.

#Бовуар #этика #экзистенциализм

Фанон, “Черная кожа, белые маски” и что скрывает язык

В своей главной работе “Черная кожа, белые маски” Фанон пишет о субъективности темнокожего человека, угнетении и колониализме.

Родившись на острове Мартиника, французской колонии, Фанон исследовал субъективность темнокожего человека через язык, на котором этот человек говорит. Ведь язык - это дверь в чужую культуру, говорить на языке - участвовать в жизни и принимать мир. Но, если говорить на языке - это принимать мир, а язык колонии - это навязанный язык, то говорить как колонизированный - это участвовать в своем собственном подавлении, поддерживать свое угнетение, принимать мир, навязанный колонией. Сама речь оживляет мир колонизатора.

Язык скрывает в себе обещание освобождения. «Чем лучше чернокожий с Антильских островов говорит по-французски, тем он белее, то есть ближе к полноценному человеку», на Мартинике о таком человеке скажут - «Он говорит, как белый». Угнетенный начинает существовать в следующей логике: если я буду говорить на парижском французском, то я смогу стать равной. По Фанону это невозможно, поскольку субъективность заперта в расовой категории, темнокожий с совершенной дикцией будет уникальным случаем, он будет привлекать внимание. Этот случай будет вызывать удивление и напоминать о неполноценности человека, о том, что черную кожу прикрыли маской безупречной речи.

Таким образом, колониализм абсолютен в своем подавлении, он не оставляет ни одну часть личности, ни одно желание свободными. Навязанный колонией стандарт интернализируется, становится попыткой дотянуться до “человечности”. Фанон отвергает саму попытку получить такого рода признание, ведь это признание навязано, это ловушка, в которую попадает угнетаемый.

Саму книгу недавно перевели:
https://garagemca.org/programs/publishing/frantz-fanon-black-skin-white-masks

#Фанон #постколониализм

Фуко и почему мы хотим быть законопослушными

Фуко исследовал современную форму власти, которую называл дисциплинарной. Такая власть не является репрессирующей в традиционном понимании, она не действует открыто (как действовала власть монарха). Ее особенность заключается в том, что мы ее не видим, поэтому ей сложно сопротивляться, при этом она универсальна, поскольку проникает в жизнь каждого человека.

Дисциплинарную власть можно обнаружить в школах, больницах, университетах, на заводах. Такая форма власти включает в себя наблюдение (учитель), нормализующее суждение (оценка) и проверку (тест).

Контролировать людей легко, если просто наблюдать за ними в классе, в палате, в тюрьме, на стадионе при помощи учителя, доктора, психиатра, охранника, системы видеонаблюдения. Человек становится объектом под контролирующим взглядом. Более того, человек усваивает наблюдающий взгляд, начинает контролировать окружающих и себя, пытается соответствовать норме без принуждения.

Дисциплинарная власть делает из человека объект контроля и создает индивидуума, который принимает удобные для общества решения, желает получить образование, работать, платить налоги, быть как все, быть нормальным. Если человек не соответствует норме, то его девиантное поведение корректируется в соотвествии с общественным стандартом, его помещают в психиатрическую лечебницу, исправительное учреждение, оставляют на второй год учебы, заставляют переписывать тест. В результате формируется человек, чьи желания и решения определяются нормой.

#Фуко #власть

Сонтаг "О фотографии"

“И все же в акте фотографирования есть нечто хищническое. Сфотографировать человека — значит совершить над ним некоторое насилие: увидеть его таким, каким он себя никогда не видит, узнать о нем то, чего он не знал, словом, превратить его в объект, которым можно символически владеть”.

Мы думаем, что фотография является окном в мир, отражает истинную реальность. Сонтаг ставит это под сомнение. Для нее фотография нарушает фотографируемый объект, видоизменяет его. Фотография выдает себя за истину, скрывая человеческое присутствие, которое обрамляет объект. “Фотограф всегда навязывает свои критерии миру”, интерпретируя его.

С фотографией мы принимаем тени предметов за реальные вещи, путаем их с действительностью. В первом эссе цикла, “в Платоновой пещере”, используется аллегория Платона. Фотографии - это тени, имитации, фрагменты, по которым мы судим о реальности, мы верим в их правдивость.

Более того, с фотографией реальность часто сводится к эстетической оценке. Фотография эстетизирует все, что изображает (даже в подчеркивании обыденности, пошлости). Внутри капиталистической системы она стимулирует желание потреблять, дистанцирует нас от объекта потребления, искажает его.

#Сонтаг #фотография #искусство

Ги Дебор и "Общество спектакля"

“Вся жизнь обществ проявляется как необъятное нагромождение спектаклей. Все, что раньше переживалось непосредственно, теперь уходит в представление”.

Для Ги Дебора спектакль не означает “фальшивое” или “иллюзорное”. Спектакль - это реальность, отчуждение, которое необходимо для поддержания самой системы общественного порядка.

Общество спектакля отражает социальные взаимоотношения: люди разделены, они живут в пространстве, которое их объединяет, но только как изолированных индивидуумов, общество спектакля создает “одинокую толпу”. Мы приходим в кинотеатр, садимся, смотрим фильм, уходим. Люди объединяются общим полем для зрелища, а не чувством принадлежности, не своей идентичностью.

При новом послевоенном социальном порядке все, что раньше переживалось непосредственно, теперь переживается через зрелище, общественная жизнь заменена представлением, а человек сведен к статусу наблюдателя. Единственная форма коммуникации, которая всегда находится в нашем распоряжении, это возможность наблюдать. Наблюдение, в свою очередь, создает обманчивое ощущение участия.

К примеру, в обществе спектакля возможность коммуникации ограничена, но идея коммуникации продается через социальные сети (то, что переживалось в реальности, теперь уходит в представление, продается представление о коммуникации). Наше отчуждение проявляется в новых сферах экономики, в оказании услуг, в форме досуга “все включено”, в продаже коммуникации через “ток-шоу” и встречи с интересными людьми, "это вид зрелищного товара, который, несомненно, имеет хождение лишь по причине возросшего дефицита соответствующих реалий”.

Вместо идентификации со своим социальным положением эксплуатируемого рабочего, общество спектакля поощряет идентификацию с образами. Хотите продемонстрировать протест? Можно купить футболку с Че Геварой. Нарисовали граффити в качестве протеста против социального неравенств? Его могут продать на аукционе Сотбис через несколько лет, а H&M выпустит футболки с этим изображением.

#ГиДебор

Симулякры Бодрийяра и спектакль Ги Дебора: в чем отличие и есть ли реальность?

Для Ги Дебора по мере того как мы оказываемся в капиталистической системе, происходит замена реальной жизни, наших личных и общественных связей, вместо межличностных коммуникаций люди обращаются к представлениям о коммуникации (социальные сети), вместо построения общественных связей собирается “одинокая толпа” (кинотеатры, ток-шоу). Но Дебор не ограничивается развлечениями, спектакль - это любая попытка заменить человека или группу людей представлением (к примеру, фигуры Ленина и Сталина являются частью общества спектакля, поскольку они пытались стать лицом рабочего класса). Таким образом, для Ги Дебора есть реальность и мы можем к ней вернуться.

Бодрийяр идет дальше и утверждает, что симуляция не только отвлекает людей от реальности, она сама стала реальностью. Симуляция не является подделкой реальности, реальный мир создается внутри симуляции, а объективного мира не существует, поскольку он принципиально неразрешим и неопределим. Сказать, что есть реальный мир, это сократить его до очередного представления, до симуляции. Симуляция сводит сложный мир к понятным категориям, к легко потребляемой форме. К примеру, расизм использует категорию расы, чтобы оправдать насилие и подчинение, а категория расы сведена к представлению, к идее о человеке, которую легко понять, эта идея становится более реальной, чем настоящая жизнь конкретного угнетаемого народа.

Дебор верит в историю, в смысл, в реальность, тогда как Бодрийяр искореняет идею о реальности, ведь в постмодернистской ситуации исчезают оригиналы и референты, с ними исчезает реальность и возможность возврата к ней.

#ГиДебор #Бодрийяр

Беньямин, искусство и фашизм

В своем эссе “Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости” Беньямин пишет о том, как воспроизводство искусства лишает эстетический идеал своего авторитета.

Беньямин говорит об “ауре” как атмосфере и трансцендентной красоте, уникальном существовании объекта “здесь и сейчас”, которые раньше были присущи произведению искусства. Современность ознаменовала конец ауры, а с этим произошло революционное изменение искусства. Миллионы копий, репродукций, фотографий, фильмов теперь лишены ауры. Произошла полная трансформация искусства и его природы, ценность изменилась от культовой к выставочной, искусство демократизировалось, из ритуального стало политическим.

Наша готовность принять копию говорит о нежелании участвовать в ритуале, “техническая воспроизводимость произведения искусства впервые в мировой истории освобождает его от паразитарного существования на ритуале”. Если перед нами репродукция, она делает близость к картине несуществующей (ее можно держать в руках, можно повесить на холодильник), аура возможна, когда картина владеет пространством, когда ее охраняют, когда можно приблизиться, но при этом быть на расстоянии.

На фоне восходящего фашизма Беньямин видел опасные последствия защиты традиционного представления об искусстве как подлинном, автономном, вечном, неизменном. Восприятие искусства как автономного явления имеет некоторые общие черты с фашистской риторикой, она тоже опирается на естественность привычного уклада, на подлинность, на неизменность. Освобождение искусства от ритуала и традиции делает искусство политизированным. Если с фашистским режимом искусство является инструментом для мифологизации, то политизация искусства предполагает демистификацию “вечной ценности” и “гениальности”.

#Беньямин #искусство

Тодд Мэй и смерть для атеиста

Книга “Death”, написанная политическим философом Тоддом Мэйем, мне не показалось настолько интересной, чтобы ее рекомендовать, но вот несколько мыслей оттуда:

Смерть - источник осмысленности и бессмысленности жизни, но она по-разному наделяет смыслом и лишает смысла нашу жизнь.

Бессмысленность заключается в том, что радикальная важность смерти обесценивает любое другое событие, сводит на нет любой проект, это неизбежный конец любых переживаний. Смерть наделяет смыслом, поскольку нет ничего, что бессмертное существо в конечном итоге не могло бы сделать, ничего, чего бы оно в конечном итоге не сделало. Поэтому в бессмертной жизни хорошее перестает отличаться от плохого, каждая/каждый поступит всяким образом и примет любые возможные решения (здесь Мэй рекомендует прочитать рассказ Борхеса “Бессмертный”).

Смерть нельзя рассматривать как наивысший момент жизни, момент, к которому движется жизнь. Аналогия с созреванием (плода на дереве) является неадекватной для того, чтобы постичь смерть. Наша жизнь - это не роман с финальной страницей, конец жизни не наделяет ее смыслом. Смерть в этом смысле ничего не дает, она останавливает то, что мы хотели бы продолжить. Если земную жизнь можно сравнить с незаконченным романом, оборванным на полуслове, то бессмертие можно сравнить с романом, который мы вынуждены вечно читать.

С одной стороны, смерть является трагическим, случайным и бессмысленным событием, с другой стороны, именно она наполняет жизнь смыслом. Исходя их этого, Мэй формулирует дилемму смерти: в большинстве случаев подходящего момента для смерти не существует, но при этом лучше быть смертным. В книге речь не идет о разрешении этой дилеммы, а о том как нам с ней жить.

Мэй перечисляет подходы к смерти: пренебрежение ею, постоянные размышления о ней, вера в загробную жизнь, идея о том, что смерть может прийти в нужный момент (быть завершающей главой нашей жизни), попытка что-то оставить после себя в мире. Он утверждает, что все это подходы являются неадекватными, поскольку они пренебрегают хрупкостью жизни.

И как нам жить? Учитывая хрупкость жизни, мы должны рассматривать ситуацию с двух сторон: смерть может наступить завтра, а может не наступить. Жить в настоящем моменте недостаточно, нужно брать в расчет неопределенное будущее, нельзя его игнорировать. Нет противоречия между жизнью в настоящем и погружением в свои проекты, мы можем жить в направлении будущего, но в настоящем моменте, это нам поможет быть более чувствительными к тому, что является более важным в нашей жизни. Как-то так.

#ТоддМэй