Королева операционной

Эта картина привлекла меня прежде всего тем, что на первом плане, рядом с операционным столом, изображена женщина. Она стоит среди врачей и медицинских сестёр спокойно и уверенно, словно является полноправной участницей происходящего. Особенно интересно, что это не обычная сотрудница госпиталя, а королева Бельгии Елизавета.

На картине бельгийского художника Фернана Аллара л’Оливье изображена операция в военном госпитале «Океан» (Ambulance de l’Océan) в Де-Панне. В центре композиции находится королева Бельгии Елизавета, помогающая знаменитому хирургу Антуану Депажу. В годы Первой мировой войны королева активно поддерживала медицинские учреждения, посещала госпитали и участвовала в помощи раненым. Художник показывает её не как почётную гостью, а как спокойную и внимательную участницу работы хирургической команды.

Госпиталь «Океан» был создан в конце 1914 года в здании приморской гостиницы и стал одним из важнейших бельгийских центров военной хирургии. Здесь лечили солдат с тяжёлыми огнестрельными и осколочными ранениями, открытыми переломами и инфекциями. Во главе госпиталя стоял Антуан Депаж — выдающийся хирург и организатор медицинской помощи. Он стремился объединить сортировку раненых, рентгеновское обследование, операцию и послеоперационный уход в единую систему.

Картина позволяет увидеть особенности хирургии начала XX века. Пациент лежит на узком операционном столе, вокруг которого собрались хирург, его помощники, медицинские сёстры и специалист, отвечающий за наркоз. Белые халаты, маски и головные уборы говорят о распространении принципов асептики. На столах находятся металлические инструменты, стеклянные сосуды и цветные растворы, вероятно предназначенные для обеззараживания. Точно определить характер операции невозможно, однако она могла быть связана с обработкой огнестрельной или осколочной раны.

В то время хирургия уже располагала общим наркозом, стерилизацией инструментов и рентгеновской диагностикой, но возможности врачей оставались ограниченными. Антибиотиков ещё не существовало, а переливание крови и интенсивная терапия только начинали развиваться. Поэтому даже успешно проведённая операция не гарантировала выздоровления: главными опасностями оставались кровопотеря, шок и послеоперационная инфекция. Спасение пациента зависело от опыта хирурга, скорости вмешательства, соблюдения чистоты и слаженности всей медицинской команды.

Произведение не следует воспринимать как точную документальную фиксацию конкретной операции. Художник выстраивает сцену торжественно, почти как церемонию. Ярко-белые одежды врачей и сестёр выделяются на тёмном фоне, а цветные растворы на переднем плане оживляют сдержанную палитру.

Особое место в композиции занимает королева Елизавета. Её присутствие имеет не только биографическое, но и символическое значение. Художник представляет королеву как воплощение милосердия и служения людям. Она изображена рядом с врачами и медсёстрами, разделяя их ответственность и повседневный труд.

При этом у королевы Елизаветы не было полноценного медицинского образования, но она выросла в семье, тесно связанной с медициной. Её отец, герцог Карл Теодор Баварский, был практикующим врачом-офтальмологом и проводил операции на глазах. В его клинике работала и мать Елизаветы, Мария Жозе, помогавшая в качестве медицинской сестры. Поэтому будущая королева с детства наблюдала за медицинской работой и получила необычные для женщины своего положения практические представления об уходе за больными.

Химеры, часть 14 (часть 13 тут)

Ксенотрансплантация, часть 4

Ксенотрансплантация: органов станет больше, но какой ценой?
Вчера в нефросообществе мы снова обсуждали ксенотрансплантацию: счастье это или ящик Пандоры?

Я немного истощилась в этой теме и так и не довела её в блоге до конца, хотя для себя, кажется, уже всё решила. Но продолжу, потому что это важно.

Если коротко, ксенотрансплантация — это пересадка человеку живых клеток, тканей или органов животного.
Главные кандидаты в доноры — свиньи. Их органы сопоставимы с человеческими по размеру, а геном можно редактировать. Учёные отключают гены, из-за которых человеческий иммунитет мгновенно атакует трансплантат, и добавляют человеческие гены, помогающие контролировать воспаление, свёртывание крови и систему комплемента.
Звучит как решение дефицита донорских органов: не нужно годами ждать подходящего донора, орган можно подготовить заранее. Но ксенотрансплантация — не одна технология, а целый клубок биологических, инфекционных и этических проблем.
И этот ящик Пандоры мы уже открываем.

Свиной орган не становится человеческим
Даже десятки генетических изменений не превращают свиное сердце или почку в человеческий орган. У двух видов по-разному работают сосуды, системы свёртывания крови, гормональная регуляция, воспалительные реакции, рост и восстановление тканей.
Почка не только фильтрует кровь, но и регулирует давление, обмен кальция и образование эритроцитов. Сердце — не просто насос, а часть сложной нервной, сосудистой и гормональной системы.
Недостаточно, чтобы орган пережил операцию. Он должен годами жить в организме другого вида и правильно реагировать на его биохимические сигналы.
Иммунитет может атаковать не сразу
Первый барьер — сверхострое отторжение: человеческие антитела распознают клетки свиньи, активируют комплемент и повреждают сосуды органа.
Часть молекулярных мишеней уже научились убирать с помощью CRISPR. Но отсутствие немедленной реакции не означает совместимости. Позже могут развиться антителоопосредованное, клеточное или хроническое отторжение. Орган некоторое время работает, но постепенно страдает от воспаления, микротромбов и повреждения сосудов.
Человеческая кровь и свиные сосуды могут конфликтовать
Через сосуды пересаженного органа течёт человеческая кровь, но белки двух видов не всегда правильно взаимодействуют. Свёртывание может активироваться там, где не должно, а механизмы, ограничивающие образование тромбов, — работать недостаточно эффективно.
В результате орган способен избежать немедленного отторжения, но его капилляры могут постепенно закупориваться микротромбами. Добавление человеческих генов снижает этот риск, однако не гарантирует нормальной работы всей системы.
Орган может расти по свиному сценарию
Свиное сердце не обязательно «знает», какого размера ему следует достичь в организме человека. Чтобы ограничить его рост, у некоторых донорских свиней отключают рецептор гормона роста.
Но это вмешательство может повлиять не только на размер, но и на развитие, обмен веществ и функциональный резерв органа. Редактирование генома — не замена отдельных деталей, а перенастройка сложной живой системы, где одно изменение может иметь несколько последствий.
Вместе с органом можно пересадить инфекцию
Донорских свиней выращивают в условиях строгой биобезопасности, но обнаружить абсолютно все микроорганизмы невозможно.
Особую тревогу вызывают свиные эндогенные ретровирусы — PERV. Их нельзя устранить карантином: древние вирусные последовательности встроены в геном свиньи и наследуются вместе с обычными генами.
Это лишь часть вопросов, которые возникают вокруг технологии. Впереди — иммунитет, инфекции, генетическое редактирование, настоящие межвидовые химеры и этика использования животных.

С чего хотите начать?

Ну и в продолжение средневековой медицины. Диагноз по картине)

Какой ведущий клинический синдром можно предположить у изображённого пациента, учитывая его пребывание в постели, слабый вид, обнажённую грудь и плотно закрытую колпаком голову?

Ответ: у пациента лихорадка.
А теперь — объяснение. На голове больного не лечебный «чепец», а обычный льняной ночной колпак — плотно облегающий домашний головной убор, распространённый в начале XVI века. Такие колпаки носили и здоровые люди: ночью, во время отдыха, а особенно — во время болезни. Дома тогда отапливались плохо и неравномерно, кровать могла стоять в прохладной комнате, поэтому голову старались держать в тепле.
Эта мягкая льняная шапочка, закрывавшая уши и затылок, выполняла сразу несколько функций: сохраняла тепло, впитывала пот при лихорадке, удерживала повязку или лечебный компресс, а заодно могла скрывать коротко остриженные или выбритые волосы.
Мужчина раздет до пояса и выглядит слабым, но при этом у него нет заметных ран, сыпи или опухолей. Вероятно, художник изобразил человека с каким-то лихорадочным заболеванием. В начале XVI века за таким состоянием мог скрываться самый широкий круг недугов: тяжёлая респираторная или кишечная инфекция, воспаление лёгких, малярия, тифоподобная болезнь либо период восстановления после другого заболевания. Выбрать из этого перечня что-то одно по картине, конечно, невозможно — средневековый художник всё-таки не оставил нам медицинскую карту пациента

Немного из предыстории доказательной медицины)

Перед вами иллюстрация американского художника Александра Шарпа Росса, известного журнального иллюстратора 1940–1950-х годов. На ней показана диагностика двойни с помощью рентгеновского снимка. До распространения УЗИ так определяли число и положение плодов, оценивали их размеры и возможность естественных родов.

Однако в 1950-е годы безопасность таких обследований начали пересматривать. Британский врач и эпидемиолог Элис Стюарт вместе со статистиком Джорджем Нилом провела исследование, позднее вошедшее в Oxford Survey of Childhood Cancers. Они сравнивали детей, умерших от лейкоза и других злокачественных заболеваний, со здоровыми детьми того же пола и возраста. В 1956 году Стюарт сообщила: матери заболевших детей чаще проходили рентгенографию живота или таза во время беременности. Сначала различие оценивали примерно как двукратное, но позднее оценки стали скромнее.

Напомню: доказательной медицины в современном понимании тогда ещё не существовало. Но сами подумайте — исследование было ретроспективным, типа «случай — контроль», а не экспериментом и не наблюдением за женщинами с начала беременности. Матерей опрашивали уже после болезни или смерти ребёнка. Они могли лучше помнить обследования, чем женщины из контрольной группы. Это называется ошибкой воспоминаний. Записи вроде и проверяли по архивам, но те были неполными.

Есть и вторая проблема — смешение по показанию. Рентген назначали не случайным здоровым женщинам, а при осложнениях, подозрении на неправильное положение плода, несоответствии размеров головки и таза или многоплодной беременности. Как тут сразу исключить, что риск был связан не с облучением, а с причиной обследования?

Третья трудность — отсутствие точной дозиметрии. В картах фиксировали лишь факт процедуры или число снимков. Но доза зависела от аппарата, плёнки, проекции, срока беременности и комплекции женщины. Поэтому количество снимков было лишь грубым показателем. Неудивительно, что зависимость «чем больше доза, тем выше риск» выглядела не всегда последовательно.

В других группах детей, облучённых внутриутробно, столь заметного роста заболеваемости порой не находили. Правда, детский рак редок, а значит, даже нескольких тысяч наблюдений могло не хватить, чтобы заметить небольшой риск. Кроме того, ранние работы объединяли лейкозы и разные солидные опухоли, хотя биология у них различается.

И всё же результаты Стюарт не удалось убедительно объяснить одной ошибкой. Похожую связь находили и другие исследователи. Поэтому вывод получился осторожным: точную величину риска установить трудно, но внутриутробное облучение, вероятно, немного повышает риск детского рака.

Для меня здесь особенно важен принцип, из которого позднее выросла доказательная медицина: недостаточно, чтобы метод выглядел современным и давал впечатляющий снимок. Нужно ещё доказать, что он влияет на схему лечения, улучшает исходы и что его польза превышает возможный вред. Каждый рентген не означает неизбежного вреда, а абсолютный риск все таки мал. Но если обследование проводили «на всякий случай» и оно не меняло решение врача, даже небольшой риск становился лишним.

В 1713 году французские исследователи Луи Лемери и Этьен-Франсуа Жоффруа, интересовавшиеся кровью и химией, решили прокалить кровь — сначала выпарить из неё воду, а затем сильно нагреть, чтобы сжечь органические вещества. В оставшейся золе они обнаружили частицы, которые притягивались магнитом. Так было получено одно из первых доказательств присутствия железа в крови. Не, мне, конечно, очень интересно, как им вообще пришло в голову поднести к золе магнит.
Ну, вероятно, для химиков того времени это был логичный способ проверить, нет ли в остатке железа, вроде как так проверяли всякие руды.
Ну и важная тонкость: железо в свежей крови магнитом найти нельзя. Оно находится в гемоглобине в химически связанном состоянии, а не в виде металлических опилок))
Поэтому мы не терминаторы, которых можно сдерживать в магнитном поле.

Но самой стало интересно, а при гемолизе люди магнитятся, если гаптоглобин весь исчерпан, а гемолиз продолжается😎?

И да, это винтажная реклама какого то двухвалентного препарата железа . Женщина выздоравливает, судя по подписи. Конечно, даже не представляю, сколько она будет так выздоравливать с таблетками этого железа. Но еще одно ура современной медицине.

Как вам?

Рюмка водки на столе)
Нет повода не выпить…

Хирург Эдвард Динсли готовится к операции так сурово, что с первого взгляда возникают некоторые вопросы к британской медицине первой половины XX века. Шприц уже на столе, перчатки надеты, рюмка в руке..
анестезиолог, кажется, сегодня не понадобился.

Но паниковать рано: перед нами не застолье в операционной, а постановочный портрет кисти Эдварда Ирвина Холлидея. «Рюмка», вероятнее всего, небольшой медицинский сосуд для антисептика или лекарственного раствора, а рядом лежит многоразовый стеклянный шприц.
Но как бы ни старались искусствоведы всё объяснить, выражение лица доктора говорит предельно ясно:

«Ну, за здоровье пациента! А там — как пойдёт…»