Сегодня, в День левшей, мне хочется написать про одного замечательного доктора, про которого я уже писала трижды. Но о том, что он, возможно, был левшой, я, честно говоря, узнала только сегодня.
Часть1
Часть2
Часть3
Доктор Джозеф Эдвард Мюррей — человек, без которого история трансплантологии выглядела бы совсем иначе. Именно он 23 декабря 1954 года в Бостоне выполнил первую успешную пересадку почки человеку.
Пациентом был Ричард Херрик, а донором — его однояйцевый брат-близнец Рональд. Благодаря генетической идентичности близнецов удалось избежать проблемы, которая тогда казалась почти непреодолимой: иммунного отторжения.
Эта операция стала не просто хирургическим успехом. Она показала, что пересадка органа человеку может быть реальным методом лечения, а не только смелым экспериментом. Для нефрологии это был один из тех моментов, после которых медицина уже не могла быть прежней.
Позже Мюррей продолжил работать над проблемами трансплантации и иммунного ответа. А в 1990 году получил Нобелевскую премию вместе с Эдвардом Донналлом Томасом — за вклад в пересадку органов и клеток при лечении заболеваний человека.
Но сегодня мне хочется написать не только о Нобелевской премии и первой успешной пересадке почки.
Интересно, что до того, как стать выдающимся хирургом, Мюррей был отличным бейсболистом. В одном семейном воспоминании о нем говорится, что он был игроком первой базы и отбивал мяч левой рукой. Там же упоминается, что он был одним из немногих игроков в истории Милфорда, кому удалось выбить мяч за пределы городского парка.
Мне даже пришлось немного почитать про бейсбол, потому что у нас про него знают мало. Оказалось, что в бейсболе леворукость — не просто деталь биографии, а вполне реальное преимущество.
Леворукий отбивающий после удара оказывается чуть ближе к первой базе и может стартовать к ней быстрее. Разница измеряется долями секунды, но в бейсболе именно доли секунды часто решают исход эпизода.
Кроме того, первая база — одна из тех позиций, где левше особенно удобно. Леворукий игрок первой базы часто оказывается в более естественном положении для приема мяча и последующего броска. Ему меньше нужно разворачивать корпус, чтобы сделать передачу на вторую или третью базу.
Конечно, если быть совсем строгими, удар левой рукой в бейсболе не всегда означает, что человек был левшой во всем: в письме, в быту или в хирургии. Он мог быть леворуким отбивающим, мог быть левшой, а мог быть и амбидекстром.
Последнее, кстати, кажется мне вполне возможным, если смотреть на фотографии, где он принимает Нобелевскую премию, пожимает руку Папе Римскому или держит предметы правой рукой. Да и в целом это очень хорошо ложится на образ хирурга — человека, которому нужны обе руки, точность, координация и постоянная работа в очень маленьком поле.
Есть еще одна история, за которую я особенно люблю Мюррея.
После первой успешной пересадки почки между братьями-близнецами он продолжил развивать трансплантацию почки. Одной из важных пациенток в этой истории стала Эдит Хелм, которая получила почку от своей однояйцевой сестры-близнеца Ванды Фостер. Позже Эдит родила ребенка — и это стало одним из первых примеров успешной беременности после пересадки почки.
Для того времени это было совершенно особенным событием: пересадка почки переставала быть только способом продлить жизнь. Она начинала возвращать человеку возможность жить дальше — с планами, семьей, беременностью, будущим.
И сегодня, в День левшей, мне просто приятно вспомнить о нем и узнать о нем еще одну маленькую человеческую деталь. Возможно, человек, с которого началась новая эпоха пересадки почки, действительно смотрел на мир немного «с другой стороны».
Часть1
Часть2
Часть3
Доктор Джозеф Эдвард Мюррей — человек, без которого история трансплантологии выглядела бы совсем иначе. Именно он 23 декабря 1954 года в Бостоне выполнил первую успешную пересадку почки человеку.
Пациентом был Ричард Херрик, а донором — его однояйцевый брат-близнец Рональд. Благодаря генетической идентичности близнецов удалось избежать проблемы, которая тогда казалась почти непреодолимой: иммунного отторжения.
Эта операция стала не просто хирургическим успехом. Она показала, что пересадка органа человеку может быть реальным методом лечения, а не только смелым экспериментом. Для нефрологии это был один из тех моментов, после которых медицина уже не могла быть прежней.
Позже Мюррей продолжил работать над проблемами трансплантации и иммунного ответа. А в 1990 году получил Нобелевскую премию вместе с Эдвардом Донналлом Томасом — за вклад в пересадку органов и клеток при лечении заболеваний человека.
Но сегодня мне хочется написать не только о Нобелевской премии и первой успешной пересадке почки.
Интересно, что до того, как стать выдающимся хирургом, Мюррей был отличным бейсболистом. В одном семейном воспоминании о нем говорится, что он был игроком первой базы и отбивал мяч левой рукой. Там же упоминается, что он был одним из немногих игроков в истории Милфорда, кому удалось выбить мяч за пределы городского парка.
Мне даже пришлось немного почитать про бейсбол, потому что у нас про него знают мало. Оказалось, что в бейсболе леворукость — не просто деталь биографии, а вполне реальное преимущество.
Леворукий отбивающий после удара оказывается чуть ближе к первой базе и может стартовать к ней быстрее. Разница измеряется долями секунды, но в бейсболе именно доли секунды часто решают исход эпизода.
Кроме того, первая база — одна из тех позиций, где левше особенно удобно. Леворукий игрок первой базы часто оказывается в более естественном положении для приема мяча и последующего броска. Ему меньше нужно разворачивать корпус, чтобы сделать передачу на вторую или третью базу.
Конечно, если быть совсем строгими, удар левой рукой в бейсболе не всегда означает, что человек был левшой во всем: в письме, в быту или в хирургии. Он мог быть леворуким отбивающим, мог быть левшой, а мог быть и амбидекстром.
Последнее, кстати, кажется мне вполне возможным, если смотреть на фотографии, где он принимает Нобелевскую премию, пожимает руку Папе Римскому или держит предметы правой рукой. Да и в целом это очень хорошо ложится на образ хирурга — человека, которому нужны обе руки, точность, координация и постоянная работа в очень маленьком поле.
Есть еще одна история, за которую я особенно люблю Мюррея.
После первой успешной пересадки почки между братьями-близнецами он продолжил развивать трансплантацию почки. Одной из важных пациенток в этой истории стала Эдит Хелм, которая получила почку от своей однояйцевой сестры-близнеца Ванды Фостер. Позже Эдит родила ребенка — и это стало одним из первых примеров успешной беременности после пересадки почки.
Для того времени это было совершенно особенным событием: пересадка почки переставала быть только способом продлить жизнь. Она начинала возвращать человеку возможность жить дальше — с планами, семьей, беременностью, будущим.
И сегодня, в День левшей, мне просто приятно вспомнить о нем и узнать о нем еще одну маленькую человеческую деталь. Возможно, человек, с которого началась новая эпоха пересадки почки, действительно смотрел на мир немного «с другой стороны».
🔥13❤11👏4🥰1😁1
«Все потребности человека настолько пресыщаются преходящими вещами в случае их избытка, что последние вызывают в нём отвращение, исключая одну только жажду знаний, которая никому не досаждает. Желание многое знать и через это постигнуть истинную сущность всех вещей заложено в нас от природы».
Эти слова Альбрехта Дюрера звучат почти как автопортрет его ума.
Дослушала курс искусствоведа Светланы Мурашкиной «Альбрехт Дюрер: универсальный гений» на Arzamas, и отчетливо поняла, что Дюрер мне очень близок: этот человек действительно никогда не «пресыщался» миром и пытался его каким то образом вместить в доступные к тому моменту системы координат. Его жажда знаний распространялась на всё: от математических законов перспективы и идеальных пропорций человеческого тела до устройства крыла сизоворонки или фактуры заячьей шерсти. Но, пожалуй, самой интригующей и пронзительной гранью этой жажды знаний становится то, как Дюрер обращал свой исследовательский взор на самого себя — не только как на творца, но и как на биологический объект, подверженный старению и страданиям.
В истории искусства и медицины есть артефакт, который объединяет эти ипостаси — небольшой рисунок пером и акварелью, известный как «Больной Дюрер» (ок. 1512–1521). На нем художник изображает себя обнаженным до пояса, указывая пальцем на область левого подреберья. Подпись гласит: «Там, где жёлтое пятно и куда я указываю пальцем, там у меня болит». В современной медицине, благодаря статье Г. Д. Шотта в British Medical Journal, эта работа получила признание как один из первых в истории «прототипов карты боли».
Этот рисунок неизбежно отсылает нас к одному из самых драматичных эпизодов его биографии — длительному путешествию в Нидерланды в 1520–1521 годах. В своем дневнике Дюрер подробно фиксировал не только восторги от встречи с работами нидерландских мастеров, но и симптомы настигшего его недуга. В апреле 1521 года он пишет о внезапной лихорадке, резкой слабости, приступах тошноты и изнуряющей головной боли. Болезнь настигла его в Зеландии — прибрежной, болотистой области, изрезанной каналами и эстуариями. Сам Дюрер называл это состояние «странной болезнью», с которой он никогда прежде не сталкивался и которая, по его словам, «осталась с ним навсегда».
Современные исследователи часто выдвигают гипотезу о малярии. В XVI веке Нидерланды, с их стоячей водой, были идеальной средой для размножения комаров рода Anopheles, переносящих так называемую «болотную лихорадку». Периодичность приступов характерна для умеренных форм малярии (например, вызванной Plasmodium vivax). В пользу этой версии говорит и локализация боли на рисунке: малярия часто сопровождается спленомегалией — патологическим увеличением селезенки, капсула которой при растяжении дает ощущение тяжести или тупой боли в левом подреберье.
Однако, подходя к этому с «медицинской честностью», мы должны признать, что сама ткань селезенки лишена болевых рецепторов, поэтому художник указывал скорее на зону дискомфорта, а не на конкретный орган в его анатомическом понимании. Та же область могла болеть из-за сухого плеврита или перикардита, которые также могут давать отраженные боли под ребрами и сопровождаться лихорадкой. Мы не можем исключить и заболевания желудочно-кишечного тракта, и даже межреберную невралгию. Отсутствие данных о кашле, одышке или специфических изменениях пульса оставляет нам лишь поле для догадок, превращая рисунок в своего рода медицинское уравнение с множеством неизвестных.
Дюрер ушел из жизни 6 апреля 1528 года в родном Нюрнберге в возрасте 56 лет. Традиционно считается, что его организм был окончательно подточен той самой «нидерландской болезнью», хронические последствия которой преследовали его последние годы.
Но мне близко еще и то, что он документирует свое страдание с тем же исследовательским азартом, с каким он описывал законы красоты.
Эти слова Альбрехта Дюрера звучат почти как автопортрет его ума.
Дослушала курс искусствоведа Светланы Мурашкиной «Альбрехт Дюрер: универсальный гений» на Arzamas, и отчетливо поняла, что Дюрер мне очень близок: этот человек действительно никогда не «пресыщался» миром и пытался его каким то образом вместить в доступные к тому моменту системы координат. Его жажда знаний распространялась на всё: от математических законов перспективы и идеальных пропорций человеческого тела до устройства крыла сизоворонки или фактуры заячьей шерсти. Но, пожалуй, самой интригующей и пронзительной гранью этой жажды знаний становится то, как Дюрер обращал свой исследовательский взор на самого себя — не только как на творца, но и как на биологический объект, подверженный старению и страданиям.
В истории искусства и медицины есть артефакт, который объединяет эти ипостаси — небольшой рисунок пером и акварелью, известный как «Больной Дюрер» (ок. 1512–1521). На нем художник изображает себя обнаженным до пояса, указывая пальцем на область левого подреберья. Подпись гласит: «Там, где жёлтое пятно и куда я указываю пальцем, там у меня болит». В современной медицине, благодаря статье Г. Д. Шотта в British Medical Journal, эта работа получила признание как один из первых в истории «прототипов карты боли».
Этот рисунок неизбежно отсылает нас к одному из самых драматичных эпизодов его биографии — длительному путешествию в Нидерланды в 1520–1521 годах. В своем дневнике Дюрер подробно фиксировал не только восторги от встречи с работами нидерландских мастеров, но и симптомы настигшего его недуга. В апреле 1521 года он пишет о внезапной лихорадке, резкой слабости, приступах тошноты и изнуряющей головной боли. Болезнь настигла его в Зеландии — прибрежной, болотистой области, изрезанной каналами и эстуариями. Сам Дюрер называл это состояние «странной болезнью», с которой он никогда прежде не сталкивался и которая, по его словам, «осталась с ним навсегда».
Современные исследователи часто выдвигают гипотезу о малярии. В XVI веке Нидерланды, с их стоячей водой, были идеальной средой для размножения комаров рода Anopheles, переносящих так называемую «болотную лихорадку». Периодичность приступов характерна для умеренных форм малярии (например, вызванной Plasmodium vivax). В пользу этой версии говорит и локализация боли на рисунке: малярия часто сопровождается спленомегалией — патологическим увеличением селезенки, капсула которой при растяжении дает ощущение тяжести или тупой боли в левом подреберье.
Однако, подходя к этому с «медицинской честностью», мы должны признать, что сама ткань селезенки лишена болевых рецепторов, поэтому художник указывал скорее на зону дискомфорта, а не на конкретный орган в его анатомическом понимании. Та же область могла болеть из-за сухого плеврита или перикардита, которые также могут давать отраженные боли под ребрами и сопровождаться лихорадкой. Мы не можем исключить и заболевания желудочно-кишечного тракта, и даже межреберную невралгию. Отсутствие данных о кашле, одышке или специфических изменениях пульса оставляет нам лишь поле для догадок, превращая рисунок в своего рода медицинское уравнение с множеством неизвестных.
Дюрер ушел из жизни 6 апреля 1528 года в родном Нюрнберге в возрасте 56 лет. Традиционно считается, что его организм был окончательно подточен той самой «нидерландской болезнью», хронические последствия которой преследовали его последние годы.
Но мне близко еще и то, что он документирует свое страдание с тем же исследовательским азартом, с каким он описывал законы красоты.
🔥10❤9
https://teletype.in/@pheonae/WwNxIJbGMm9
Я обновила старый пост про риски на спортивных соревнованиях:
Добавила данные не только про триатлон и SIPE, но и про беговые старты: марафоны, ультрамарафоны, тепловые осложнения, гипонатриемию, рабдомиолиз и острое повреждение почек.
Посыл остался тем же: спорт полезен, но соревнования — это не обычная тренировка и не зона нулевого риска. Справка, чек-ап и хорошая форма могут снизить часть рисков, но не делают человека бессмертным. Особенно когда речь идёт о массовых стартах, жаре, открытой воде, длинной дистанции и попытке «дотерпеть до финиша любой ценой».
Запрещенный фармаколог учит меня генерировать изображения с помощью ИИ для иллюстрации текста. Выложу их в комментарии, хотя пока ни одно не нравится мне так, как «Кросс» Дейнеки.
Я обновила старый пост про риски на спортивных соревнованиях:
Добавила данные не только про триатлон и SIPE, но и про беговые старты: марафоны, ультрамарафоны, тепловые осложнения, гипонатриемию, рабдомиолиз и острое повреждение почек.
Посыл остался тем же: спорт полезен, но соревнования — это не обычная тренировка и не зона нулевого риска. Справка, чек-ап и хорошая форма могут снизить часть рисков, но не делают человека бессмертным. Особенно когда речь идёт о массовых стартах, жаре, открытой воде, длинной дистанции и попытке «дотерпеть до финиша любой ценой».
Запрещенный фармаколог учит меня генерировать изображения с помощью ИИ для иллюстрации текста. Выложу их в комментарии, хотя пока ни одно не нравится мне так, как «Кросс» Дейнеки.
🔥17❤7👍2
Чтение комментариев в Facebook в защиту мошенника шарлатана (вы сами знаете, о ком я), который поил детей верблюжьей мочой и продавал за бешеные деньги надежду на выздоровление отчаявшимся родителям, вызвало во мне почти физическое желание покопаться в том, как вообще люди относились к «лечебным» диетам и чудодейственным методикам хотя бы 150 лет назад.
Наверное, это была попытка ответить себе на вопрос: как так получается, что в XXI веке, при доступе к информации, исследованиям, клиническим рекомендациям и профессиональным сообществам, люди всё равно готовы защищать откровенное шарлатанство? Причём защищать не осторожно, не с сомнением, а яростно — через привычную формулу про «заговор бигфармы».
В этом случае она звучит особенно абсурдно: «бигфарма» как раз не умеет лечить аутизм. Современная медицина не обещает «снять диагноз за три месяца», не предлагает универсальную таблетку, не продаёт чудесное восстановление. Она, наоборот, говорит неприятную правду: РАС нельзя «вылечить» диетой, БАДами, клизмами, хелатированием или авторским протоколом. Можно помогать. Можно развивать коммуникацию. Можно работать с поведением. Можно лечить сопутствующие состояния. Можно поддерживать ребёнка и семью. Но нельзя купить чудо.
Недавно я вспоминала, как в 2019 написала статью о том, почему попытки «лечить аутизм» диетами, протоколами, БАДами, клизмами, хелатированием и прочими чудо-методами — это не медицина, а опасная эксплуатация родительского отчаяния.
А вчера решила посмотреть назад — не на пять и не на десять лет, а дальше. И оказалось, что всё это очень старый сюжет.
Сохранившиеся источники позволяют предположить, что вера в абсурдные методики с простым объяснением была присуща человечеству всегда. Люди и сто пятьдесят лет назад точно так же искали в еде, очищении, отказе от «вредного» продукта или следовании особому режиму ключ к спасению. Менялись только слова.
Раньше говорили о «шлаках», «порче крови», «трупных ядах», «гниении мяса в кишечнике», «неестественной пище» и нравственном очищении через диету. Сегодня говорят о токсинах, митохондриях, воспалении, микробиоме, паразитах, детоксе, индивидуальных протоколах и восстановлении организма на клеточном уровне.
Но механизм остаётся тем же: берётся реальная человеческая боль — болезнь, страх, вина, растерянность, бессилие — и к ней прикрепляется простая объяснительная схема. Всё из-за еды. Всё из-за токсинов. Всё из-за паразитов. Всё из-за вакцин, сахара, глютена, казеина, тяжёлых металлов, плохого кишечника, плохой матери, плохих врачей, плохой цивилизации. И если причина якобы найдена, значит, где-то рядом должен продаваться и способ спасения.
В этом месте я всё время вспоминаю рассказ Шукшина «Срезал». Он коротенький, почитайте.
Там, конечно, другая ситуация, но удивительно точно схвачен сам жест: желание «срезать» сложное знание, унизить его, поставить на место, доказать, что все эти образованные люди только делают вид, что понимают, а на самом деле простой человек сейчас одним вопросом разоблачит их пустоту.
В комментариях под историями о чудо-лечениях очень часто происходит то же самое. Наука объявляется высокомерной, холодной и продажной. Врач, который говорит: «Мы не можем это вылечить, но можем помогать», выглядит слабым. А шарлатан, который уверенно обещает невозможное, — сильным, смелым и почти народным героем. Он якобы «говорит правду, которую от нас скрывают».
Так, я, кажется, немного не о том хотела написать.
Два века назад о пищеварении часто рассуждали не языком биохимии и микробиологии, а через образы разложения, чистоты, загрязнения и самоотравления. Это хорошо видно по сохранившимся гигиеническим и диетическим трактатам XIX века, а позже — по медицинским работам об аутоинтоксикации. И вот о ней по ссылке в телетайп. И да, вспомним постулаты Геббельса, в которых есть фраза: «Лучшая ложь — это замешанная на истине полуправда».
https://teletype.in/@pheonae/XI9jQ63B0w7
Наверное, это была попытка ответить себе на вопрос: как так получается, что в XXI веке, при доступе к информации, исследованиям, клиническим рекомендациям и профессиональным сообществам, люди всё равно готовы защищать откровенное шарлатанство? Причём защищать не осторожно, не с сомнением, а яростно — через привычную формулу про «заговор бигфармы».
В этом случае она звучит особенно абсурдно: «бигфарма» как раз не умеет лечить аутизм. Современная медицина не обещает «снять диагноз за три месяца», не предлагает универсальную таблетку, не продаёт чудесное восстановление. Она, наоборот, говорит неприятную правду: РАС нельзя «вылечить» диетой, БАДами, клизмами, хелатированием или авторским протоколом. Можно помогать. Можно развивать коммуникацию. Можно работать с поведением. Можно лечить сопутствующие состояния. Можно поддерживать ребёнка и семью. Но нельзя купить чудо.
Недавно я вспоминала, как в 2019 написала статью о том, почему попытки «лечить аутизм» диетами, протоколами, БАДами, клизмами, хелатированием и прочими чудо-методами — это не медицина, а опасная эксплуатация родительского отчаяния.
А вчера решила посмотреть назад — не на пять и не на десять лет, а дальше. И оказалось, что всё это очень старый сюжет.
Сохранившиеся источники позволяют предположить, что вера в абсурдные методики с простым объяснением была присуща человечеству всегда. Люди и сто пятьдесят лет назад точно так же искали в еде, очищении, отказе от «вредного» продукта или следовании особому режиму ключ к спасению. Менялись только слова.
Раньше говорили о «шлаках», «порче крови», «трупных ядах», «гниении мяса в кишечнике», «неестественной пище» и нравственном очищении через диету. Сегодня говорят о токсинах, митохондриях, воспалении, микробиоме, паразитах, детоксе, индивидуальных протоколах и восстановлении организма на клеточном уровне.
Но механизм остаётся тем же: берётся реальная человеческая боль — болезнь, страх, вина, растерянность, бессилие — и к ней прикрепляется простая объяснительная схема. Всё из-за еды. Всё из-за токсинов. Всё из-за паразитов. Всё из-за вакцин, сахара, глютена, казеина, тяжёлых металлов, плохого кишечника, плохой матери, плохих врачей, плохой цивилизации. И если причина якобы найдена, значит, где-то рядом должен продаваться и способ спасения.
В этом месте я всё время вспоминаю рассказ Шукшина «Срезал». Он коротенький, почитайте.
Там, конечно, другая ситуация, но удивительно точно схвачен сам жест: желание «срезать» сложное знание, унизить его, поставить на место, доказать, что все эти образованные люди только делают вид, что понимают, а на самом деле простой человек сейчас одним вопросом разоблачит их пустоту.
В комментариях под историями о чудо-лечениях очень часто происходит то же самое. Наука объявляется высокомерной, холодной и продажной. Врач, который говорит: «Мы не можем это вылечить, но можем помогать», выглядит слабым. А шарлатан, который уверенно обещает невозможное, — сильным, смелым и почти народным героем. Он якобы «говорит правду, которую от нас скрывают».
Так, я, кажется, немного не о том хотела написать.
Два века назад о пищеварении часто рассуждали не языком биохимии и микробиологии, а через образы разложения, чистоты, загрязнения и самоотравления. Это хорошо видно по сохранившимся гигиеническим и диетическим трактатам XIX века, а позже — по медицинским работам об аутоинтоксикации. И вот о ней по ссылке в телетайп. И да, вспомним постулаты Геббельса, в которых есть фраза: «Лучшая ложь — это замешанная на истине полуправда».
https://teletype.in/@pheonae/XI9jQ63B0w7
Teletype
Бушар, Мечников и долгая жизнь идеи «самоотравления»
Идея о том, что человек может отравляться не только внешними ядами, но и веществами, образующимися внутри собственного организма, была...
👏22❤20👍13
Перед нами картина Геррита Доу «Доктор», датируемая примерно 1650-ми годами.
Все, кто знает моё увлечение изобразительным искусством, знают: малые голландцы — это моё guilty pleasure. Рассматривая их vanitas, жанровые сцены, завтраки и даже самые, казалось бы, спокойные натюрморты, ты на время становишься детективом. Потому что ни одна деталь здесь не случайна: бокал, лимонная кожура, письмо, музыкальный инструмент, открытая клетка с птицей, потухшая свеча, открытая книга, собака у ног, взгляд служанки — всё может оказаться уликой. И только нанизывание контекстов и смыслов постепенно даёт всю картину.
Сразу оговорюсь: после прослушанного подкаста Arzamas про фламандскую живопись я поняла, что вопрос «что хотел сказать художник?» не всегда корректен. Многие детали добавлялись как раз для многослойности трактовки, а не для одного-единственного правильного ответа. Но всё же сюжетная линия, чуть более ясная, чем кажется на первый взгляд, здесь очевидна.
Все предметы я знала давно, но подумала, а что там в бутылке?
Вот мое небольшое расследование. Зато теперь я знаю, что такое эмменагог. Теперь и вы знаете
Итак, перед вами тест на беременность.
https://teletype.in/@pheonae/mz0OlMmY51x
Все, кто знает моё увлечение изобразительным искусством, знают: малые голландцы — это моё guilty pleasure. Рассматривая их vanitas, жанровые сцены, завтраки и даже самые, казалось бы, спокойные натюрморты, ты на время становишься детективом. Потому что ни одна деталь здесь не случайна: бокал, лимонная кожура, письмо, музыкальный инструмент, открытая клетка с птицей, потухшая свеча, открытая книга, собака у ног, взгляд служанки — всё может оказаться уликой. И только нанизывание контекстов и смыслов постепенно даёт всю картину.
Сразу оговорюсь: после прослушанного подкаста Arzamas про фламандскую живопись я поняла, что вопрос «что хотел сказать художник?» не всегда корректен. Многие детали добавлялись как раз для многослойности трактовки, а не для одного-единственного правильного ответа. Но всё же сюжетная линия, чуть более ясная, чем кажется на первый взгляд, здесь очевидна.
Все предметы я знала давно, но подумала, а что там в бутылке?
Вот мое небольшое расследование. Зато теперь я знаю, что такое эмменагог. Теперь и вы знаете
Итак, перед вами тест на беременность.
https://teletype.in/@pheonae/mz0OlMmY51x
Teletype
Тест на беременность XVII века:
Перед нами картина Геррита Доу «Доктор», датируемая примерно 1650-ми годами. Геррит Доу, или Герард Доу, 1613–1675, — один из известных...
❤14🔥9👏4👍1😁1
Пять червяков и две полоски
Я уже много раз писала про историю тестов на беременность:
Но эта тема, как выяснилось, бездонная. Потому что когда кажется, что после зерна, кроликов и лягушек тебя уже ничем не удивить, на сцену выходят они.
Дождевые черви.
Но начнём с привычного. Тест с двумя полосками появился только в 1970-е. Представьте, всего полвека назад. А до этого беременность определяли не дома, не за пару минут и не в ванной, а через лаборатории, животных, микроскопы и веру в научный прогресс.
Хотя сама идея «пописать и подождать реакции» вообще древняя. В египетском папирусе примерно 1500–1300 годов до нашей эры женщинам советовали мочиться на мешочки с ячменём и пшеницей.
То есть три с половиной тысячи лет назад схема уже была примерно такая же: моча, ожидание, тревожное всматривание в результат. Только вместо пластиковой кассеты — аграрный стартап. Затем была средневековая уроскопия, породившая кучу шарлатанов.
Эра почти современной медицины началась всего-то около ста лет назад.
В XX веке врачи решили: колба с мочой — это красиво, но давайте как-нибудь посерьёзнее. Один из самых известных ранних тестов придумали Бернхард Зондек и Сельмар Ашхайм — гинеколог и эндокринолог. Метод назвали A–Z test
Суть была такая: мочу беременной женщины вводили самкам лабораторных животных и смотрели, что происходит с яичниками. Всё это потом оценивали под микроскопом. Если яичники реагировали бурно — тест положительный. Если не впечатлились — отрицательный.
Позже стало понятно, что дело в ХГЧ — том самом гормоне, который сегодня ловит обычный домашний тест. Кстати, во время этих исследований обнаружили ещё одну важную вещь: некоторые опухоли яичек тоже могут вырабатывать ХГЧ. Так что тесты на беременность внезапно оказались полезны не только для беременных.
Про кроликов и лягушек многие слышали. Кстати, лягушки начинали откладывать икру.
А потом появился...
Тест на беременность с червями, Карл.
В 1951 году доктор Хазенбайн из Кильского университета предложил использовать дождевых червей. Их держали в контейнерах с землёй и листьями, следили, чтобы почва была не слишком сухой и не слишком влажной. В общем, лаборатория, но с вайбом дачного компоста.
Потом червям вводили мочу женщины.
Через два часа ихдушили исследовали под микроскопом. Если после инъекции в семенных пузырьках появлялись сперматозоиды или их предшественники, результат считали положительным. Для надёжности использовали сразу пять червей на один тест. Видимо, чтобы никто не сказал: «ну это просто червь сегодня в настроении».
Автор заявлял точность около 90%. И на бумаге всё выглядело заманчиво: черви дешёвые, неприхотливые, места много не занимают, кормить сложно не надо. Казалось бы, бери и внедряй.
Но метод не взлетел. Потому что слишком многое зависело от самих червей: температуры, влажности, сезона, возраста, условий содержания и человека, который потом всё это рассматривал в микроскоп. А когда твой тест на беременность зависит от настроения червя и влажности почвы, появляются вопросы.
Потом появились иммунологические методы. Учёные научились определять ХГЧ напрямую — без мышей, кроликов, лягушек и червей. В 1970-е пришли первые домашние тесты, а дальше уже те самые полоски, которые можно купить в любом супермаркете на кассе и использовать без участия амфибий и беспозвоночных.
Ну и немного цен, чтобы прочувствовать масштаб. В середине XX века тест на кролике в США мог стоить примерно $130–330 в современных деньгах. Лягушачий тест был дешевле: около $40–130 сегодня.
Так что современная тест-полоска — это не просто две линии на пластике. Это роскошь цивилизации.
И да, объясню картинку. Фраза «let’s hook up later» обычно значит «давай потом встретимся» или «пересечёмся», но слово hook — это ещё и «крючок». А для червяка это уже не планы на вечер, а начало криминальной драмы с рыбалкой. Но после истории с тестами на беременность шутка становится ещё мрачнее: для них «let’s hook up later» звучит не как приглашение встретиться, а как «давай поучаствуем в тесте, где пятерых из нас спишут в расход».
Я уже много раз писала про историю тестов на беременность:
Но эта тема, как выяснилось, бездонная. Потому что когда кажется, что после зерна, кроликов и лягушек тебя уже ничем не удивить, на сцену выходят они.
Дождевые черви.
Но начнём с привычного. Тест с двумя полосками появился только в 1970-е. Представьте, всего полвека назад. А до этого беременность определяли не дома, не за пару минут и не в ванной, а через лаборатории, животных, микроскопы и веру в научный прогресс.
Хотя сама идея «пописать и подождать реакции» вообще древняя. В египетском папирусе примерно 1500–1300 годов до нашей эры женщинам советовали мочиться на мешочки с ячменём и пшеницей.
То есть три с половиной тысячи лет назад схема уже была примерно такая же: моча, ожидание, тревожное всматривание в результат. Только вместо пластиковой кассеты — аграрный стартап. Затем была средневековая уроскопия, породившая кучу шарлатанов.
Эра почти современной медицины началась всего-то около ста лет назад.
В XX веке врачи решили: колба с мочой — это красиво, но давайте как-нибудь посерьёзнее. Один из самых известных ранних тестов придумали Бернхард Зондек и Сельмар Ашхайм — гинеколог и эндокринолог. Метод назвали A–Z test
Суть была такая: мочу беременной женщины вводили самкам лабораторных животных и смотрели, что происходит с яичниками. Всё это потом оценивали под микроскопом. Если яичники реагировали бурно — тест положительный. Если не впечатлились — отрицательный.
Позже стало понятно, что дело в ХГЧ — том самом гормоне, который сегодня ловит обычный домашний тест. Кстати, во время этих исследований обнаружили ещё одну важную вещь: некоторые опухоли яичек тоже могут вырабатывать ХГЧ. Так что тесты на беременность внезапно оказались полезны не только для беременных.
Про кроликов и лягушек многие слышали. Кстати, лягушки начинали откладывать икру.
А потом появился...
Тест на беременность с червями, Карл.
В 1951 году доктор Хазенбайн из Кильского университета предложил использовать дождевых червей. Их держали в контейнерах с землёй и листьями, следили, чтобы почва была не слишком сухой и не слишком влажной. В общем, лаборатория, но с вайбом дачного компоста.
Потом червям вводили мочу женщины.
Через два часа их
Автор заявлял точность около 90%. И на бумаге всё выглядело заманчиво: черви дешёвые, неприхотливые, места много не занимают, кормить сложно не надо. Казалось бы, бери и внедряй.
Но метод не взлетел. Потому что слишком многое зависело от самих червей: температуры, влажности, сезона, возраста, условий содержания и человека, который потом всё это рассматривал в микроскоп. А когда твой тест на беременность зависит от настроения червя и влажности почвы, появляются вопросы.
Потом появились иммунологические методы. Учёные научились определять ХГЧ напрямую — без мышей, кроликов, лягушек и червей. В 1970-е пришли первые домашние тесты, а дальше уже те самые полоски, которые можно купить в любом супермаркете на кассе и использовать без участия амфибий и беспозвоночных.
Ну и немного цен, чтобы прочувствовать масштаб. В середине XX века тест на кролике в США мог стоить примерно $130–330 в современных деньгах. Лягушачий тест был дешевле: около $40–130 сегодня.
Так что современная тест-полоска — это не просто две линии на пластике. Это роскошь цивилизации.
И да, объясню картинку. Фраза «let’s hook up later» обычно значит «давай потом встретимся» или «пересечёмся», но слово hook — это ещё и «крючок». А для червяка это уже не планы на вечер, а начало криминальной драмы с рыбалкой. Но после истории с тестами на беременность шутка становится ещё мрачнее: для них «let’s hook up later» звучит не как приглашение встретиться, а как «давай поучаствуем в тесте, где пятерых из нас спишут в расход».
🔥20👍9❤3
Перед вами портрет Жерара де Лересса— один из самых известных образов, вокруг которого давно ведутся медицинские споры. Уже долгое время его внешность считают признаком врожденного сифилиса, однако я решила предложить еще одну версию с гранулематозным поражением перегородки носа.
Вот моя статья с разбором в новом номере Парадигмы
https://imfd.ru/2026/03/17/fizicheskaya-uyazvimost-i-sila-lichnosti/
Вот моя статья с разбором в новом номере Парадигмы
https://imfd.ru/2026/03/17/fizicheskaya-uyazvimost-i-sila-lichnosti/
❤11🔥7
С 21 августа у сайта teletype.in, который я использую для публикации текстов объёмом более 3000 знаков, какие-то проблемы. Делить публикации в TГ на основную часть и «продолжение в комментариях» мне, мягко говоря, не нравится: при пересылке попасть в эти комментарии очень проблематично. А телетайп просто висит, и опубликовать там что-либо невозможно.
Поэтому у меня образовалась вынужденная пауза. Я не очень умею писать кратко, а в процессе осмысления того или иного факта, которым хочется поделиться , у меня нередко посещают светлые мысли и метафоры — и их непременно хочется включить в текст. Только сегодня я начала активно искать, куда же «съехал» Teletype, и нашла временное, вполне рабочее зеркало — teletype.media.
Этот текст — для бегунов, триатлетов, любителей длительных тренировок и вообще всех, кто занимается спортом. Я давно спрашиваю своего тренера в зале, зачем люди после каждого подхода выпивают по полбутылки воды, а затем тут же снова её доливают. Они делают это, потому что думают, что так полезнее для здоровья.
Поэтому написала о том, почему универсальный совет «пить как можно больше» может оказаться не только бесполезным, но и опасным, а во время нагрузки важно ориентироваться прежде всего на чувство жажды. Заодно картинку ИИ (гроком) нарисовала.
https://teletype.media/@pheonae/FYqasunLLow
Поэтому у меня образовалась вынужденная пауза. Я не очень умею писать кратко, а в процессе осмысления того или иного факта, которым хочется поделиться , у меня нередко посещают светлые мысли и метафоры — и их непременно хочется включить в текст. Только сегодня я начала активно искать, куда же «съехал» Teletype, и нашла временное, вполне рабочее зеркало — teletype.media.
Этот текст — для бегунов, триатлетов, любителей длительных тренировок и вообще всех, кто занимается спортом. Я давно спрашиваю своего тренера в зале, зачем люди после каждого подхода выпивают по полбутылки воды, а затем тут же снова её доливают. Они делают это, потому что думают, что так полезнее для здоровья.
Поэтому написала о том, почему универсальный совет «пить как можно больше» может оказаться не только бесполезным, но и опасным, а во время нагрузки важно ориентироваться прежде всего на чувство жажды. Заодно картинку ИИ (гроком) нарисовала.
https://teletype.media/@pheonae/FYqasunLLow
Teletype
Пей по жажде:
почему спортсменам опасно пить воду «впрок» Иногда хочется вырвать язык тому рупору, который уверенно вещает: «С утра — стакан воды...
🔥16❤7👏2
Немного размышлений
Я читаю телеграм-канал жены человека, который недавно умер после тяжёлой болезни. Молодого, популярного, остроумного. У меня пока не поворачивается язык назвать её вдовой. Так вот, она складывает в маленький чуланчик канала всё, что от него осталось: тексты, интонации, шутки, воспоминания. Как будто переносит вещи из комнаты, которую нельзя сохранить целиком.
В одном из своих текстов он пишет, что после вакцинации «Спутником» потерял возможность ходить. У него был тяжёлый рассеянный склероз, он получал новое лечение и именно сочетание препарата и вакцины привело к резкому ухудшению.
На этом месте очень легко начать кричать. Можно поднять знамя и сказать: вот же доказательства, какие к чёрту вакцины. Можно, наоборот, немедленно отмахнуться: единичная история ничего не доказывает, очень многие состояния имеют многофакторные триггерные воздействия, их запускающие, не эта вакцина, так что-то другое.
Но я не про это. Меня занимает то, как быстро любая система — даже созданная ради спасения людей — учится защищать прежде всего собственную непротиворечивость и непоколебимость.
Я точно знаю, что системы здравоохранения несовершенны. Все. (Не, ну понятно, на чужом газоне трава зеленее). Как несовершенны фармкомпании, регуляторы, научные журналы, университеты и профессиональные сообщества. Это не обязательно означает заговор. Чаще всё устроено одновременно проще и страшнее: большие системы инертны, зависят от денег, репутации, иерархий, критериев и протоколов. Они умеют исправлять ошибки, но делают это медленно. И умеют быстро выплёвывать тех, кто слишком резко пытается пошатнуть их основания. Плавали, знаем.
Доказательная медицина — один из лучших инструментов, которые у нас есть. Но именно инструмент, а не религия и не машина для производства абсолютной истины. У неё есть ограничения: качество исследований, выбранные конечные точки, критерии включения, публикационные и финансовые искажения, средние показатели, которые не всегда объясняют судьбу конкретного человека. Она отвечает на вопрос, что с наибольшей вероятностью поможет большинству сопоставимых пациентов. Но врачу почти всегда приходится иметь дело не с большинством. Перед ним один человек.
История одного человека не может отменить результаты больших исследований. Но и большое исследование не имеет права отменять историю одного человека.
Если редкое осложнение случается с одним из ста тысяч, для системы это малая вероятность. Для того, с кем оно случилось, это 100% его реальности.
Признать это — не значит отвергнуть медицину. Это значит не путать масштаб данных с масштабом человеческой боли.
Мне кажется, человеку вообще необходимо сомнение. Не то сомнение, которое позволяет бесконечно мять сиськи и ничего не делать. Не удобное «всё неоднозначно», за которым прячутся трусость и безответственность. А деятельное сомнение: принять решение, потому что решение необходимо, но оставить внутри место для возможности собственной ошибки.
Профессиональная честность заключается не в том, чтобы выбрать сторону, а в способности одновременно удерживать две мысли: система знаний спасает огромное количество людей, и система знаний способна ошибаться в отношении отдельного человека.Сомнение не должно быть противоположно знанию, оно в должно быть в него встроено.
И это пишу я, которая для многих со стороны кажется безапелляционной и излишне самоуверенной)
Вот. Как-то так.
Я читаю телеграм-канал жены человека, который недавно умер после тяжёлой болезни. Молодого, популярного, остроумного. У меня пока не поворачивается язык назвать её вдовой. Так вот, она складывает в маленький чуланчик канала всё, что от него осталось: тексты, интонации, шутки, воспоминания. Как будто переносит вещи из комнаты, которую нельзя сохранить целиком.
В одном из своих текстов он пишет, что после вакцинации «Спутником» потерял возможность ходить. У него был тяжёлый рассеянный склероз, он получал новое лечение и именно сочетание препарата и вакцины привело к резкому ухудшению.
На этом месте очень легко начать кричать. Можно поднять знамя и сказать: вот же доказательства, какие к чёрту вакцины. Можно, наоборот, немедленно отмахнуться: единичная история ничего не доказывает, очень многие состояния имеют многофакторные триггерные воздействия, их запускающие, не эта вакцина, так что-то другое.
Но я не про это. Меня занимает то, как быстро любая система — даже созданная ради спасения людей — учится защищать прежде всего собственную непротиворечивость и непоколебимость.
Я точно знаю, что системы здравоохранения несовершенны. Все. (Не, ну понятно, на чужом газоне трава зеленее). Как несовершенны фармкомпании, регуляторы, научные журналы, университеты и профессиональные сообщества. Это не обязательно означает заговор. Чаще всё устроено одновременно проще и страшнее: большие системы инертны, зависят от денег, репутации, иерархий, критериев и протоколов. Они умеют исправлять ошибки, но делают это медленно. И умеют быстро выплёвывать тех, кто слишком резко пытается пошатнуть их основания. Плавали, знаем.
Доказательная медицина — один из лучших инструментов, которые у нас есть. Но именно инструмент, а не религия и не машина для производства абсолютной истины. У неё есть ограничения: качество исследований, выбранные конечные точки, критерии включения, публикационные и финансовые искажения, средние показатели, которые не всегда объясняют судьбу конкретного человека. Она отвечает на вопрос, что с наибольшей вероятностью поможет большинству сопоставимых пациентов. Но врачу почти всегда приходится иметь дело не с большинством. Перед ним один человек.
История одного человека не может отменить результаты больших исследований. Но и большое исследование не имеет права отменять историю одного человека.
Если редкое осложнение случается с одним из ста тысяч, для системы это малая вероятность. Для того, с кем оно случилось, это 100% его реальности.
Признать это — не значит отвергнуть медицину. Это значит не путать масштаб данных с масштабом человеческой боли.
Мне кажется, человеку вообще необходимо сомнение. Не то сомнение, которое позволяет бесконечно мять сиськи и ничего не делать. Не удобное «всё неоднозначно», за которым прячутся трусость и безответственность. А деятельное сомнение: принять решение, потому что решение необходимо, но оставить внутри место для возможности собственной ошибки.
Профессиональная честность заключается не в том, чтобы выбрать сторону, а в способности одновременно удерживать две мысли: система знаний спасает огромное количество людей, и система знаний способна ошибаться в отношении отдельного человека.Сомнение не должно быть противоположно знанию, оно в должно быть в него встроено.
И это пишу я, которая для многих со стороны кажется безапелляционной и излишне самоуверенной)
Вот. Как-то так.
❤38🔥19👏11
«Кабинет отравителя»: аптечка или шкатулка ассасина?
Увидела в жж у tanjand (она же в тг), которая регулярно постит красоту, интересную вещицу и решила поискать про нее подробнее.
На вид — книга XVII века. Открываешь — а там 11 ящичков с серебряными ручками, стеклянный флакон и всё лучшее, что могла предложить токсичная ботаника: белладонна, белена, дурман, аконит, цикута, опийный мак, клещевина, безвременник и другие растения, после знакомства с которыми гербарий рискует стать последним.
На внутренней стороне крышки — скелет. На бутылочке — латинское Statutum est hominibus semel mori: «Человекам положено однажды умереть». Дизайн тонкий, ненавязчивый. Почти как надпись «приятного аппетита» на флаконе с мышьяком.
Предмет продали в 2008 году на аукционе Hermann Historica за €5200. Там его описали как тайный шкафчик для ядов. Интернет быстро повысил его до «шкатулки ассасина», хотя доказательств заказных убийств, тайных обществ и хотя бы одного отравленного герцога нет. Но кого волнует отсутствие доказательств, когда внутри цикута?
С датировкой тоже не всё гладко. Переплёт может быть старинным, а вот внутренняя конструкция, вероятно, появилась значительно позже. Число 1682 относится к вклеенной анатомической гравюре и не обязательно датирует весь предмет. Более того, ботанические названия на ящиках выглядят скорее послелиннеевскими — то есть ближе к XVIII–XIX векам. Возможно, перед нами старая книга, которую позднее превратили в эффектный коллекционный объект «под XVII век».
Для убийцы набор подозрительно разговорчив: все яды подписаны, внутри скелет, снаружи книга. Не хватает только визитки владельца и расписания приёма.
Зато аптекарская или коллекционная версия вполне убедительна. Многие из этих растений применялись в медицине — как обезболивающие, снотворные, успокоительные и другие средства. В старой фармакологии лекарство от яда отличали доза, опыт врача и оптимизм пациента.
Иногда шкатулку связывают с Гвидо да Монтефельтро — кондотьером и знаменитым мастером хитроумных советов. Есть лишь небольшая хронологическая неловкость: Гвидо умер в 1298 году, примерно за четыре столетия до предполагаемой даты предмета. Документальных свидетельств их знакомства история также не сохранила.
Кстати, латинское Papaver somniferum неожиданно знакомо каждому, кто встречал папаверин. Препарат назван в честь мака: папаверин впервые выделили из опия. Правда, ведёт он себя не как морфин, а как спазмолитик. Позднее на его фармакологическом генеалогическом древе появился дротаверин — известный под именем «Но-шпа». Так что связь с маком есть; просто семейная история оказалась приличнее семейной репутации.
Увидела в жж у tanjand (она же в тг), которая регулярно постит красоту, интересную вещицу и решила поискать про нее подробнее.
На вид — книга XVII века. Открываешь — а там 11 ящичков с серебряными ручками, стеклянный флакон и всё лучшее, что могла предложить токсичная ботаника: белладонна, белена, дурман, аконит, цикута, опийный мак, клещевина, безвременник и другие растения, после знакомства с которыми гербарий рискует стать последним.
На внутренней стороне крышки — скелет. На бутылочке — латинское Statutum est hominibus semel mori: «Человекам положено однажды умереть». Дизайн тонкий, ненавязчивый. Почти как надпись «приятного аппетита» на флаконе с мышьяком.
Предмет продали в 2008 году на аукционе Hermann Historica за €5200. Там его описали как тайный шкафчик для ядов. Интернет быстро повысил его до «шкатулки ассасина», хотя доказательств заказных убийств, тайных обществ и хотя бы одного отравленного герцога нет. Но кого волнует отсутствие доказательств, когда внутри цикута?
С датировкой тоже не всё гладко. Переплёт может быть старинным, а вот внутренняя конструкция, вероятно, появилась значительно позже. Число 1682 относится к вклеенной анатомической гравюре и не обязательно датирует весь предмет. Более того, ботанические названия на ящиках выглядят скорее послелиннеевскими — то есть ближе к XVIII–XIX векам. Возможно, перед нами старая книга, которую позднее превратили в эффектный коллекционный объект «под XVII век».
Для убийцы набор подозрительно разговорчив: все яды подписаны, внутри скелет, снаружи книга. Не хватает только визитки владельца и расписания приёма.
Зато аптекарская или коллекционная версия вполне убедительна. Многие из этих растений применялись в медицине — как обезболивающие, снотворные, успокоительные и другие средства. В старой фармакологии лекарство от яда отличали доза, опыт врача и оптимизм пациента.
Иногда шкатулку связывают с Гвидо да Монтефельтро — кондотьером и знаменитым мастером хитроумных советов. Есть лишь небольшая хронологическая неловкость: Гвидо умер в 1298 году, примерно за четыре столетия до предполагаемой даты предмета. Документальных свидетельств их знакомства история также не сохранила.
Кстати, латинское Papaver somniferum неожиданно знакомо каждому, кто встречал папаверин. Препарат назван в честь мака: папаверин впервые выделили из опия. Правда, ведёт он себя не как морфин, а как спазмолитик. Позднее на его фармакологическом генеалогическом древе появился дротаверин — известный под именем «Но-шпа». Так что связь с маком есть; просто семейная история оказалась приличнее семейной репутации.
🔥18❤7👍4👏2
Минутка занимательной физиологии
А вы знали, что эстрогены, десятилетиями применявшиеся против приливов и других симптомов менопаузы, получали не из коров или свиней, а из мочи беременных кобыл?
В 1930-х годах ученые из Берлинского зоопарка провели исследование мочи практически всех доступных млекопитающих. Оказалось, что концентрация эстрогенов у беременных кобыл (и их ближайших родственников, например, зебр) во много раз превышает показатели коров, свиней или коз.
Беременная кобыла оказалась настоящим природным «биореактором»: она давала много мочи, богатой эстрогенами. Там, где от коровы или свиньи требовались бы сотни литров мочи для получения значимой дозы, от лошади достаточно было литра.
Значительная часть гормонов присутствовала в форме водорастворимых сульфатов, поэтому мочу можно было фильтровать, концентрировать, очищать и стандартизировать сравнительно доступными для того времени методами. В ней также содержались эквилин и эквиленин — характерные для лошадиных эстрогены, сохраняющие активность при приёме внутрь.
Так в 1940-е годы возникли специализированные конные фермы, а в 1942 году появился Premarin ( PREgnant MAres’ uRINe, то есть «моча беременных кобыл»).
И нет: слова «кобыла» и «лошадь» применительно к женщине появились в русском языке задолго до гормональных препаратов. Обычно это были грубые метафоры, основанные на представлении о крупной, рослой, физически сильной или тяжело работающей женщине. «Кобыла» могло также подразумевать нескладность или грубость, но не избыток эстрогенов.
И да. Лошадь — не только верный друг человека, но и настоящая фармацевтическая фабрика. Я сама не знала, какое количество всего она дала медицине: тималин, различные сыворотки, в том числе противодифтерийную и противостолбнячную, а также хорионический гонадотропин кобыл.
А вы знали, что эстрогены, десятилетиями применявшиеся против приливов и других симптомов менопаузы, получали не из коров или свиней, а из мочи беременных кобыл?
В 1930-х годах ученые из Берлинского зоопарка провели исследование мочи практически всех доступных млекопитающих. Оказалось, что концентрация эстрогенов у беременных кобыл (и их ближайших родственников, например, зебр) во много раз превышает показатели коров, свиней или коз.
Беременная кобыла оказалась настоящим природным «биореактором»: она давала много мочи, богатой эстрогенами. Там, где от коровы или свиньи требовались бы сотни литров мочи для получения значимой дозы, от лошади достаточно было литра.
Значительная часть гормонов присутствовала в форме водорастворимых сульфатов, поэтому мочу можно было фильтровать, концентрировать, очищать и стандартизировать сравнительно доступными для того времени методами. В ней также содержались эквилин и эквиленин — характерные для лошадиных эстрогены, сохраняющие активность при приёме внутрь.
Так в 1940-е годы возникли специализированные конные фермы, а в 1942 году появился Premarin ( PREgnant MAres’ uRINe, то есть «моча беременных кобыл»).
И нет: слова «кобыла» и «лошадь» применительно к женщине появились в русском языке задолго до гормональных препаратов. Обычно это были грубые метафоры, основанные на представлении о крупной, рослой, физически сильной или тяжело работающей женщине. «Кобыла» могло также подразумевать нескладность или грубость, но не избыток эстрогенов.
И да. Лошадь — не только верный друг человека, но и настоящая фармацевтическая фабрика. Я сама не знала, какое количество всего она дала медицине: тималин, различные сыворотки, в том числе противодифтерийную и противостолбнячную, а также хорионический гонадотропин кобыл.
🔥30👍13❤6
Пропедевтика внутренних болезней была у меня более 25 лет назад. Будучи студенткой МПФ Первого меда им И. М. Сеченова, я проходила её в клинике имени Е. М. Тареева.
Клиника впечатлила меня настолько, что даже переведясь на лечебный факультет, я позже вернулась туда — сначала в ординатуру, а затем и в аспирантуру. Она стала моей путеводной звездой в мире редких диагнозов, необычных клинических случаев и тех самых медицинских жемчужин, которые порой удаётся найти среди множества симптомов и результатов анализов.
Но не буду забегать вперёд.
На пропедевтике внутренних болезней мы осваивали базовые врачебные навыки: учились проводить аускультацию, перкуссию и пальпацию. Учились слышать то, что наше ухо пока ещё не умело различать, и находить признаки, значение которых нам только предстояло понять. В те годы всё это казалось очень сложным.
И вот однажды во время занятия по аускультации при пороках сердца нас привели к пациентке с тяжёлым заболеванием. Мы по очереди прикладывали фонендоскоп, старательно слушали сердце и, конечно, ещё почти ничего не понимали. Пытались уловить какие-то шумы, запомнить их звучание и сопоставить услышанное с тем, о чём читали в учебниках.
И тут преподаватель сказала:
— Представляете, теперь такие пациентки даже могут рожать.
Собственно, где третий курс — и где осознание почти нереального чуда? Рожают? А, ну здорово. Круто, конечно.
Помню, тогда эта фраза не произвела на меня особенного впечатления. Но позже я не раз вспоминала её и мысленно к ней возвращалась. В тот момент я не задумывалась ни о тяжести заболевания как такового, ни о том, какой огромной нагрузкой может стать беременность для женщины с серьёзной патологией. Да и о беременности в принципе на третьем курсе я вообще не думала. Для меня всё это было чем-то далёким, почти абстрактным — обстоятельствами чужой взрослой жизни.
Лишь спустя некоторое время, уже глубже погрузившись в медицину, я поняла, о чём в действительности говорил преподаватель. Возможность женщины с тяжёлым хроническим заболеванием выносить и родить ребёнка — это не просто отдельный удачный клинический случай. За ней стоят и новые методы диагностики и лечения, умение контролировать активность болезни, грамотное планирование беременности и слаженная работа врачей разных специальностей.
И, наверное, именно в этом заключается одно из важнейших достижений современной медицины. Недостаточно просто увеличить продолжительность жизни. Важно дать человеку возможность жить полноценно: строить планы, работать, создавать семью, рожать детей и не сводить всю свою жизнь к диагнозу.
Вчера вышел подкаст, на который меня пригласили коллеги-акушеры.
Мы говорили о беременности у женщин с заболеваниями почек — о том, что ещё совсем недавно казалось практически невозможным, а сегодня становится реальностью благодаря совместной работе врачей разных специальностей.
А ещё ко мне вчера приходили дети, само появление которых — уже большое чудо. Потому что ещё каких-то двадцать лет назад их рождение казалось бы совершенно невозможным. И, пожалуй, именно в такие моменты особенно ясно понимаешь, какой путь прошла медицина за какие то вшивые по меркам истории человечества 20-50 лет.
Все новые подписчики, рада вам!
Врачи, настоящие и будущие, кому интересна терапия в акушерстве, пишите, скину ссылку на закрытый канал "нефроакушерство".
И да, на третьей картинке скан журнала 50 летней давности. Тогда беременность людям с почти любыми болезнями еще очень агрессивно и категорически запрещали во всем мире.
Клиника впечатлила меня настолько, что даже переведясь на лечебный факультет, я позже вернулась туда — сначала в ординатуру, а затем и в аспирантуру. Она стала моей путеводной звездой в мире редких диагнозов, необычных клинических случаев и тех самых медицинских жемчужин, которые порой удаётся найти среди множества симптомов и результатов анализов.
Но не буду забегать вперёд.
На пропедевтике внутренних болезней мы осваивали базовые врачебные навыки: учились проводить аускультацию, перкуссию и пальпацию. Учились слышать то, что наше ухо пока ещё не умело различать, и находить признаки, значение которых нам только предстояло понять. В те годы всё это казалось очень сложным.
И вот однажды во время занятия по аускультации при пороках сердца нас привели к пациентке с тяжёлым заболеванием. Мы по очереди прикладывали фонендоскоп, старательно слушали сердце и, конечно, ещё почти ничего не понимали. Пытались уловить какие-то шумы, запомнить их звучание и сопоставить услышанное с тем, о чём читали в учебниках.
И тут преподаватель сказала:
— Представляете, теперь такие пациентки даже могут рожать.
Собственно, где третий курс — и где осознание почти нереального чуда? Рожают? А, ну здорово. Круто, конечно.
Помню, тогда эта фраза не произвела на меня особенного впечатления. Но позже я не раз вспоминала её и мысленно к ней возвращалась. В тот момент я не задумывалась ни о тяжести заболевания как такового, ни о том, какой огромной нагрузкой может стать беременность для женщины с серьёзной патологией. Да и о беременности в принципе на третьем курсе я вообще не думала. Для меня всё это было чем-то далёким, почти абстрактным — обстоятельствами чужой взрослой жизни.
Лишь спустя некоторое время, уже глубже погрузившись в медицину, я поняла, о чём в действительности говорил преподаватель. Возможность женщины с тяжёлым хроническим заболеванием выносить и родить ребёнка — это не просто отдельный удачный клинический случай. За ней стоят и новые методы диагностики и лечения, умение контролировать активность болезни, грамотное планирование беременности и слаженная работа врачей разных специальностей.
И, наверное, именно в этом заключается одно из важнейших достижений современной медицины. Недостаточно просто увеличить продолжительность жизни. Важно дать человеку возможность жить полноценно: строить планы, работать, создавать семью, рожать детей и не сводить всю свою жизнь к диагнозу.
Вчера вышел подкаст, на который меня пригласили коллеги-акушеры.
Мы говорили о беременности у женщин с заболеваниями почек — о том, что ещё совсем недавно казалось практически невозможным, а сегодня становится реальностью благодаря совместной работе врачей разных специальностей.
А ещё ко мне вчера приходили дети, само появление которых — уже большое чудо. Потому что ещё каких-то двадцать лет назад их рождение казалось бы совершенно невозможным. И, пожалуй, именно в такие моменты особенно ясно понимаешь, какой путь прошла медицина за какие то вшивые по меркам истории человечества 20-50 лет.
Все новые подписчики, рада вам!
Врачи, настоящие и будущие, кому интересна терапия в акушерстве, пишите, скину ссылку на закрытый канал "нефроакушерство".
И да, на третьей картинке скан журнала 50 летней давности. Тогда беременность людям с почти любыми болезнями еще очень агрессивно и категорически запрещали во всем мире.
❤38🔥22👍6🥰2😍1
Это «Портрет врача Таболина» 1973г Ильи Глазунова. Художник показывает не только конкретного специалиста, но и образ советского детского врача — человека науки, ответственности и постоянного наблюдения за жизнью ребёнка.
Картина написана в позднесоветский период, когда медицина воспринималась как важная государственная и социальная сфера. Врач был не только специалистом, но и представителем системы, отвечавшей за здоровье будущего поколения. Нас с вами)
В 1970-е годы активно развивались педиатрия, профилактика заболеваний, наблюдение за новорождёнными, выхаживание недоношенных детей и специализированные медицинские отделения. Однако техника того времени была значительно проще современной: ещё не существовало привычных цифровых экранов, компактных электронных мониторов, автоматических систем контроля и большого количества датчиков. Важно и то, что картина написана почти за десять лет до рождения первого ребёнка после успешного ЭКО.
Кювезы того времени напоминали большие прозрачные «банки»: это были камеры округлой или прямоугольной формы, установленные на металлическом основании или колёсной стойке. Внутри поддерживались необходимая температура и влажность, а доступ к ребёнку осуществлялся через небольшие отверстия или откидные панели. Электронных экранов и множества встроенных датчиков, привычных сегодня, не было. Состояние младенца оценивали по его внешнему виду, дыханию, температуре и показаниям отдельных приборов, которые педантично отмечены на графике на стене.
При этом по изображению видно, что ребёнок достаточно крупный, его конечности хорошо сформированы, а телосложение выглядит относительно развитым. Возможно, младенец был доношенным или родился лишь немного раньше срока, но нуждался в дополнительном согревании, наблюдении или медицинской помощи.
Как думаете, какой в 1970 ые был медицинский порог жизнеспособности по весу ребенка?
Картина написана в позднесоветский период, когда медицина воспринималась как важная государственная и социальная сфера. Врач был не только специалистом, но и представителем системы, отвечавшей за здоровье будущего поколения. Нас с вами)
В 1970-е годы активно развивались педиатрия, профилактика заболеваний, наблюдение за новорождёнными, выхаживание недоношенных детей и специализированные медицинские отделения. Однако техника того времени была значительно проще современной: ещё не существовало привычных цифровых экранов, компактных электронных мониторов, автоматических систем контроля и большого количества датчиков. Важно и то, что картина написана почти за десять лет до рождения первого ребёнка после успешного ЭКО.
Кювезы того времени напоминали большие прозрачные «банки»: это были камеры округлой или прямоугольной формы, установленные на металлическом основании или колёсной стойке. Внутри поддерживались необходимая температура и влажность, а доступ к ребёнку осуществлялся через небольшие отверстия или откидные панели. Электронных экранов и множества встроенных датчиков, привычных сегодня, не было. Состояние младенца оценивали по его внешнему виду, дыханию, температуре и показаниям отдельных приборов, которые педантично отмечены на графике на стене.
При этом по изображению видно, что ребёнок достаточно крупный, его конечности хорошо сформированы, а телосложение выглядит относительно развитым. Возможно, младенец был доношенным или родился лишь немного раньше срока, но нуждался в дополнительном согревании, наблюдении или медицинской помощи.
Как думаете, какой в 1970 ые был медицинский порог жизнеспособности по весу ребенка?
❤20👍3🔥2💋1
Королева операционной
Эта картина привлекла меня прежде всего тем, что на первом плане, рядом с операционным столом, изображена женщина. Она стоит среди врачей и медицинских сестёр спокойно и уверенно, словно является полноправной участницей происходящего. Особенно интересно, что это не обычная сотрудница госпиталя, а королева Бельгии Елизавета.
На картине бельгийского художника Фернана Аллара л’Оливье изображена операция в военном госпитале «Океан» (Ambulance de l’Océan) в Де-Панне. В центре композиции находится королева Бельгии Елизавета, помогающая знаменитому хирургу Антуану Депажу. В годы Первой мировой войны королева активно поддерживала медицинские учреждения, посещала госпитали и участвовала в помощи раненым. Художник показывает её не как почётную гостью, а как спокойную и внимательную участницу работы хирургической команды.
Госпиталь «Океан» был создан в конце 1914 года в здании приморской гостиницы и стал одним из важнейших бельгийских центров военной хирургии. Здесь лечили солдат с тяжёлыми огнестрельными и осколочными ранениями, открытыми переломами и инфекциями. Во главе госпиталя стоял Антуан Депаж — выдающийся хирург и организатор медицинской помощи. Он стремился объединить сортировку раненых, рентгеновское обследование, операцию и послеоперационный уход в единую систему.
Картина позволяет увидеть особенности хирургии начала XX века. Пациент лежит на узком операционном столе, вокруг которого собрались хирург, его помощники, медицинские сёстры и специалист, отвечающий за наркоз. Белые халаты, маски и головные уборы говорят о распространении принципов асептики. На столах находятся металлические инструменты, стеклянные сосуды и цветные растворы, вероятно предназначенные для обеззараживания. Точно определить характер операции невозможно, однако она могла быть связана с обработкой огнестрельной или осколочной раны.
В то время хирургия уже располагала общим наркозом, стерилизацией инструментов и рентгеновской диагностикой, но возможности врачей оставались ограниченными. Антибиотиков ещё не существовало, а переливание крови и интенсивная терапия только начинали развиваться. Поэтому даже успешно проведённая операция не гарантировала выздоровления: главными опасностями оставались кровопотеря, шок и послеоперационная инфекция. Спасение пациента зависело от опыта хирурга, скорости вмешательства, соблюдения чистоты и слаженности всей медицинской команды.
Произведение не следует воспринимать как точную документальную фиксацию конкретной операции. Художник выстраивает сцену торжественно, почти как церемонию. Ярко-белые одежды врачей и сестёр выделяются на тёмном фоне, а цветные растворы на переднем плане оживляют сдержанную палитру.
Особое место в композиции занимает королева Елизавета. Её присутствие имеет не только биографическое, но и символическое значение. Художник представляет королеву как воплощение милосердия и служения людям. Она изображена рядом с врачами и медсёстрами, разделяя их ответственность и повседневный труд.
При этом у королевы Елизаветы не было полноценного медицинского образования, но она выросла в семье, тесно связанной с медициной. Её отец, герцог Карл Теодор Баварский, был практикующим врачом-офтальмологом и проводил операции на глазах. В его клинике работала и мать Елизаветы, Мария Жозе, помогавшая в качестве медицинской сестры. Поэтому будущая королева с детства наблюдала за медицинской работой и получила необычные для женщины своего положения практические представления об уходе за больными.
Эта картина привлекла меня прежде всего тем, что на первом плане, рядом с операционным столом, изображена женщина. Она стоит среди врачей и медицинских сестёр спокойно и уверенно, словно является полноправной участницей происходящего. Особенно интересно, что это не обычная сотрудница госпиталя, а королева Бельгии Елизавета.
На картине бельгийского художника Фернана Аллара л’Оливье изображена операция в военном госпитале «Океан» (Ambulance de l’Océan) в Де-Панне. В центре композиции находится королева Бельгии Елизавета, помогающая знаменитому хирургу Антуану Депажу. В годы Первой мировой войны королева активно поддерживала медицинские учреждения, посещала госпитали и участвовала в помощи раненым. Художник показывает её не как почётную гостью, а как спокойную и внимательную участницу работы хирургической команды.
Госпиталь «Океан» был создан в конце 1914 года в здании приморской гостиницы и стал одним из важнейших бельгийских центров военной хирургии. Здесь лечили солдат с тяжёлыми огнестрельными и осколочными ранениями, открытыми переломами и инфекциями. Во главе госпиталя стоял Антуан Депаж — выдающийся хирург и организатор медицинской помощи. Он стремился объединить сортировку раненых, рентгеновское обследование, операцию и послеоперационный уход в единую систему.
Картина позволяет увидеть особенности хирургии начала XX века. Пациент лежит на узком операционном столе, вокруг которого собрались хирург, его помощники, медицинские сёстры и специалист, отвечающий за наркоз. Белые халаты, маски и головные уборы говорят о распространении принципов асептики. На столах находятся металлические инструменты, стеклянные сосуды и цветные растворы, вероятно предназначенные для обеззараживания. Точно определить характер операции невозможно, однако она могла быть связана с обработкой огнестрельной или осколочной раны.
В то время хирургия уже располагала общим наркозом, стерилизацией инструментов и рентгеновской диагностикой, но возможности врачей оставались ограниченными. Антибиотиков ещё не существовало, а переливание крови и интенсивная терапия только начинали развиваться. Поэтому даже успешно проведённая операция не гарантировала выздоровления: главными опасностями оставались кровопотеря, шок и послеоперационная инфекция. Спасение пациента зависело от опыта хирурга, скорости вмешательства, соблюдения чистоты и слаженности всей медицинской команды.
Произведение не следует воспринимать как точную документальную фиксацию конкретной операции. Художник выстраивает сцену торжественно, почти как церемонию. Ярко-белые одежды врачей и сестёр выделяются на тёмном фоне, а цветные растворы на переднем плане оживляют сдержанную палитру.
Особое место в композиции занимает королева Елизавета. Её присутствие имеет не только биографическое, но и символическое значение. Художник представляет королеву как воплощение милосердия и служения людям. Она изображена рядом с врачами и медсёстрами, разделяя их ответственность и повседневный труд.
При этом у королевы Елизаветы не было полноценного медицинского образования, но она выросла в семье, тесно связанной с медициной. Её отец, герцог Карл Теодор Баварский, был практикующим врачом-офтальмологом и проводил операции на глазах. В его клинике работала и мать Елизаветы, Мария Жозе, помогавшая в качестве медицинской сестры. Поэтому будущая королева с детства наблюдала за медицинской работой и получила необычные для женщины своего положения практические представления об уходе за больными.
❤25👍3