Минутка занимательной грамматики


Слово «серьга» в русском языке имеет древнее заимствованное происхождение и отличается от названий этого украшения во многих других языках. Большинство исследователей связывают его с тюркскими словами, родственными форме saryğ, которую соотносят со значением «желтый» и, возможно, с представлением о золоте или драгоценном металле. Через древние языковые контакты это слово пришло в древнерусский язык в формах вроде «сырга», «серязь», а затем постепенно превратилось в современное слово «серьга». Таким образом, русское название не описывает прямо ни форму украшения, ни место его ношения, а сохраняет след старого заимствования.

Во многих других языках название серьги устроено гораздо прозрачнее и понятнее. Английское слово earring буквально означает «ушное кольцо», потому что состоит из слов ear — «ухо» и ring — «кольцо». Очень похожим образом образовано немецкое Ohrring, где Ohr — это «ухо», а Ring — «кольцо». Тот же принцип можно увидеть и в эстонском слове kõrvarõngas, которое тоже буквально переводится как «ушное кольцо». В китайском языке слово 耳环 (ěrhuán) также складывается из значений «ухо» и «кольцо», поэтому его внутренняя форма полностью совпадает с этим способом называния.

Во французском языке серьга называется boucle d'oreille. Слово oreille означает «ухо», а boucle можно перевести как «застежка». Получается образ, близкий к значению «застежка для уха». В итальянском языке используется слово orecchino, связанное с уменьшительным orecchio — «ушко». В венгерском языке слово fülbevaló буквально означает нечто вроде «то, что надевают на ухо». Испанское pendiente выделяется немного иначе: оно связано с глаголом «висеть» и описывает серьгу как «висящее украшение».

Получается, что русское слово «серьга» стоит особняком. И да, общепринятой этимологической связи между «серьгой» и «серым» нет.
«Серый» — исконно славянское слово. Оно восходит к праславянской форме sěrъ, дальше — к индоевропейскому корню со значением тусклого, сероватого, пепельного цвета.

На фото древние серьги Хорезма, мой единорог, с которого началось мое увлечение древними украшениями Востока, но именно похожих до сих пор у меня нет)

Давно возникло желание переименовать канал.

Название «Записки доктора» стало казаться слишком узким и в определенной степени вводящим в заблуждение: многие приходят сюда в надежде найти в блоге практические рекомендации для пациентов/спортсменов или сугубо профессиональный дневник. Однако содержание канала никогда не было ограничено этими рамками.

Изначально слово «записки» появилось в названии под влиянием булгаковских «Записок на манжетах» — я даже всерьез рассматривала вариант «Записки на манжетах Кирсановой». При всем моем сложном отношении к самому Булгакову и его творчеству нельзя не признать точность этого образа. Врачебная привычка фиксировать важные наблюдения в любых, подчас полевых условиях приучала использовать всё, что было под рукой. Еще сто лет назад, когда не было смартфонов, белые манжеты рубашки или отвороты халата зачастую становились местом для таких экстренных пометок.

При этом в те годы безупречная чистота манжет служила символом профессионализма врача и стерильности. Перенос на них текста в литературном контексте — это своего рода «производственная травма» интеллигента: когда привычный жизненный уклад разрушен, остается лишь фиксировать окружающий хаос доступными средствами.

Этот канал посвящен не только и не столько медицине как ремеслу, сколько точкам соприкосновения науки, искусства и истории. Здесь собраны размышления о прочитанном или увиденном, этимологии терминов, о связи исторических процессов с развитием культуры. Здесь я пишу и про спорт, которого много в моей жизни (спасибо синим ногтям на ногах за постоянное напоминание об этом), хотя и намеренно стараюсь соблюдать баланс, чтобы он не заслонял собой прочие интересы.

В конечном счете это пространство для наблюдений за не всегда очевидными связями между внешне разрозненными событиями, и прежнее название перестало соответствовать этой сути.

А посему — давайте выбирать новое)

Минутка занимательной грамматики

Плацента, плакат, плато, плаза и планктон

История слова «плацента» начинается не в родзале, а на античной кухне. В латинском языке слово placenta буквально означало «лепёшка» или «пирог». Этот термин римляне заимствовали из древнегреческого, где слово plakous (в родительном падеже plakountos) также обозначало плоский круглый корж.

Греческий корень plak- («раскатанный», «плоский») породил целое семейство слов: так, древние греки называли любую плоскую поверхность или плиту словом plax.
В медицину этот кулинарный термин ввёл итальянский анатом Реальдо Коломбо лишь в XVI веке. Описывая орган, который существует только у беременных и отделяется после рождения ребёнка, Коломбо искал для него название. Под впечатлением от формы этого органа - круглого плоского диска, напоминающего традиционную выпечку, - он и назвал его «пирогом».
Сравнение оказалось настолько точным, а визуальное сходство органа с античным пирогом настолько очевидным, что название быстро закрепилось в науке.
Однако до Коломбо этот орган уже был известен, просто его биологическую реальность описывали иначе. В древнегреческой медицине, в том числе у врачей гиппократовского круга, плаценту и плодные оболочки часто не разделяли строго, называя их словом χορίон (хорион) - «оболочка», «кожа», «вместилище». Употреблялся и термин δευτέρα (дейтера), буквально означавший «второй», то есть то, что рождается вторым после ребёнка. В латыни использовали термин secundinae - «последы», а также образное выражение hepar uterinum («маточная печень») из-за сходства по цвету и консистенции с печенью. В старорусском языке также закрепилось слово «послед», где логика строилась не на форме, а на порядке появления.
Если смотреть глубже, слово «плацента» входит в большую семью слов, связанных с представлением о плоском, широком и раскатанном. Через общие индоевропейские корни оно оказывается родственным многим современным словам:
Plate, platter (англ.) - тарелка, блюдо.
Plat (фр.) - плоский, ровный.
Plaque (фр.) - пластинка, накладка: отсюда и «плакат», изначально обозначавший нечто плоское, прикреплённое к стене.
Plateau (фр.) - «плато», плоская возвышенность.
Plaza (исп.) - открытая плоская площадь.
Plank (англ.) - доска, планка.
В русском языке к этому полю примыкают «пласт», «пластина», «плато», «плаха» (от рождения до казни) и само слово «плоский». В этом ряду особенно интересно сопоставление с «плазмой», которая тоже есть в медицине и которой обозначают часть крови, свободную от эритроцитов и тромбоцитов. На первый взгляд они относятся к разным сферам, но в этимологической перспективе сближаются через идею формы. «Плазма» восходит к греческому plasma - «вылепленное», от глагола plassein - «лепить». Иначе говоря, плазма - это тоже нечто сформированное, просто плацента - нечто сформированное плоско. Обе линии восходят к архаическим представлениям о работе с материалом, лепке и придании формы.
Часто в этот же «плоский» ряд ошибочно пытаются включить «планктон», но у него своя история. Слово «планктон» происходит от греческого planktos - «блуждающий», «скитающийся». Оно родственно глаголу plazomai - «сбиваться с пути». То есть планктон - это не «плоская масса», а организмы, которые дрейфуют и не могут противостоять течению. Созвучие с «плато» или «пластиной» здесь случайно: если одни слова говорят о форме, то планктон - о движении.
Таким образом, история «плаценты» - это путь от античной лепёшки к ключевому биологическому термину через целую сеть родственных слов, описывающих плоскость и структуру, таких как plate, plaque или «пласт».

Хочется приплести сюда и слово «плакать».

Но при всей внешней созвучности важно не путать разные лингвистические линии. Слова «плацента», «плато» и «пластина» восходят к древнему корню со значением плоскости и расширения, тогда как «плакать» относится к совершенно другой основе, связанной с выражением скорби и эмоциональной реакции.

Ну а про связь «плакать» и «чумы» - попозже. Она тоже самая что ни на есть :) (это типа продолжение следует)

Рембрандт на вынос
Четыре кражи и одна катаракта

(Давно диагноза по картинам не было)

Портрет Якоба де Гейна III, написанный Рембрандтом в 1632 году, привлекает внимание не только как один из ранних шедевров мастера, но и как произведение, в котором чрезвычайно точно передана особенность модели. Он как будто смотрит сквозь художника и нас, не кажется?

Якоб де Гейн III был не просто случайным портретируемым: он принадлежал к образованной и состоятельной амстердамской среде, был сыном известного гравёра и художника Якоба де Гейна II и сам происходил из круга, близкого к интеллектуальной и художественной элите Нидерландов (правда, сам кисть брать очень не любил). При этом признавал и очень почитал талант Рембрандта

Портрет был заказан почти парадный, тем более у самого Рембрандта, что делает его ещё более значимым как документ эпохи.

Окулисты давно обратили внимание на левый глаз де Гейна: он выглядит мутным, с белёсым зрачком и приглушённым бликом, что создаёт впечатление проблемы со зрением. В статье I. C. McManus в The Lancet (1994) эта деталь была истолкована как возможный признак зрелой катаракты или лейкомы роговицы. Позднее эту точку зрения обсуждали и другие авторы, в том числе R.Zegers, указывая, что Рембрандт с редкой наблюдательностью зафиксировал реальную офтальмологическую патологию, а не просто случайный художественный эффект.

На портрете действительно заметны признаки, которые можно связать с катарактой: левый глаз выглядит как бы «плоским», в нём отсутствует привычная прозрачность, а направление взгляда кажется слегка рассогласованным. Всё это делает изображение особенно живым и правдоподобным. При этом художник не пытается смягчить или скрыть дефект, а наоборот, включает его в характеристику модели как одну из важнейших черт её внешности. Именно такая внимательность к реальности была характерна для Рембрандта уже в ранний период творчества, в том числе и в его серии аллегорий пяти чувств, где он стремился передать не отвлечённую идею, а конкретное, почти осязаемое переживание.

Пока я искала информацию о самом портретируемом, обнаружилась не менее примечательная судьба самого полотна. Это одна из самых маленьких работ художника, размером примерно 30 × 25 см, и именно небольшие габариты, по всей вероятности, сделали её особенно уязвимой для похитителей. Портрет получил прозвище «Takeaway Rembrandt», то есть «Рембрандт на вынос», потому что начиная с 1966 года его крали четыре раза — и это рекорд для живописного произведения. Каждый раз история разворачивалась почти детективно: картину находили на скамье кладбища, на багажнике велосипеда, затем после кражи в 1981 году она была возвращена в ходе полицейской операции, а в 1983 году исчезла через стеклянную крышу музея и спустя три года была обнаружена на железнодорожной станции.

Особенно удивительно, что полотно каждый раз возвращалось анонимно, а ни один из похитителей так и не был осуждён. Сейчас картина хранится в Даличской галерее в Лондоне и остаётся одной из самых известных работ Рембрандта не только благодаря художественной ценности, но и из-за своей необычной и почти легендарной биографии.

Разбирала Мишин стол и нашла рисунок черепахи. Стою, рассматриваю и пытаюсь понять: почему у неё столько лап и что за белые точечки на нижней челюсти. Зубы, что ли.

Думаю, ладно, у Миши своя логика, поди разберись. Тем более радужки у черепахи красные, но в целом, графика полностью выдержана в минимуме колористических решений, чтоб не перегружало, ну, во всяком случае, мой художник это так увидел.

Поймала Мимишу и начала выяснять, зачем он пририсовал черепахе столько ног и зубов. Он на секунду завис, потом как расхохочется — и убежал.

Ну что ж, он художник, он так видит.

Оставила рисунок на табуретке, а потом кто-то добрый эту табуретку перевернул. Захожу спустя время, смотрю — всё наконец встало на свои места: легким движением руки брюки черепаха превратилась в картошку фри и бургер.

И да. Наверное, далеко не всегда надо говорить человеку, что он идиот. Даже аутисы это знают)
А ведь нормотипичный ребенок мог сказать "Мама, ну какая черепаха, у тебя все дома?" )))

Минутка занимательной грамматики:
Труселя , трусость и трусца

Слова «трусость», «трусца» и «трусы» на первый взгляд кажутся близкими родственниками, будто произошли от одного корня. Но на самом деле перед нами маленький лингвистический детектив, где каждое слово ведёт свою историю.

Начнём с самого очевидного — слова «трус». Оно восходит к древнеславянскому корню, который обозначал физическую тряску или дрожь. В старину даже землетрясение называли «трусом».

Получается, «трус» — это буквально тот, кто трясётся от страха. Отсюда и «трусость» — состояние, при котором человек испытывает страх настолько сильный, что его тело начинает дрожать.

Слово «трусца» тоже связано с идеей дрожи, но уже в другом ключе. Это бег мелкими, частыми шагами, при котором тело испытывает лёгкое сотрясение — как будто подрагивает.

Здесь нет никакого подтекста боязливости: значение строится исключительно на механике движения. Представьте себе человека, который бежит лёгкой трусцой: его шаги ритмичны, а тело слегка покачивается. Именно эта мелкая дрожь и легла в основу названия.

С «трусами» как предметом одежды всё сложнее и интереснее. Это слово появилось в русском языке сравнительно поздно, заменив привычные «исподнее» или «портки». У лингвистов есть две основные версии его происхождения.

Многие исследователи связывают слово «трусы» с европейскими языками: французское trousses когда‑то означало короткие, подтянутые вверх штаны, а английское trousers до сих пор переводится как «брюки». В начале XX века, с ростом популярности спорта, это слово могло проникнуть в русский язык в упрощённой форме — так и закрепилось.

Есть и более оригинальная гипотеза, напрямую связывающая спортивную одежду с идеей дрожи. Первые спортивные трусы отличались от кальсон или панталон: они были короткими и свободными. При беге или активном движении ткань не прилегала к телу, а болталась, «трусилась».

По этой логике название закрепилось не только из‑за созвучия с иностранными словами, но и благодаря древнему корню, обозначающему тряску. Получается, трусы — это одежда, которая «трясётся» на ходу.

Кстати, мне стало интересно про слово «труситься». Всё‑таки я не слышала его в речи.

Оказывается, слово «трусит/ться» и его формы сегодня сохраняются преимущественно в разговорной речи, диалектах и художественной литературе для передачи колорита.

В южных регионах России и в/на Украине это слово активно используется в повседневном общении как полный синоним слова «трястись». Там можно услышать фразы вроде «руки трусятся» или «яблоки трусятся с дерева». Это часть местного говора, которая воспринимается носителями как естественная норма. Также это слово встречается в устойчивых фольклорных выражениях, пословицах или старых песнях, где сохраняются архаичные формы языка.

Любопытная закономерность: даже если слово «трусы» пришло к нам из французского или английского языка, оно идеально встроилось в русскую речь из за мыслового совпадения. Все таки идея вибрации и тряски, заложенная в древнем славянском корне, нашла отражение и в названии одежды.


Трус трусит трусцой в трусах)

В Бестиарии сегодня опубликовали интересную картину.
Ну я вообще люблю символизм и магический реализм, меньше, чем авангард, конечно, но все же. Помню как в Берлине зависала перед полотнами Штука и Бёклина.
Начала небольшое расследование по этой картине. Но выложу его попозже. А пока так..

Эротизм, от „попы“ до „жопы“: анатомия слова и картина Пичмана как повод для лингвистического экскурса :)
(я еще про пись-пись пост напишу)

На картине Макса Пичмана «Наказание фавна» (1898) развернута экспрессивная и эротичная сцена: группа нимф усмиряет лесное божество. Поверженный фавн, чья попытка нарушить покой обитательниц леса закончилась крахом, удерживается девушками за хвост и подвергается унизительной экзекуции. Художник мастерски играет на контрасте мощного атлетичного тела фавна и светлой фарфоровой кожи нимф, подчеркивая торжество грации над дикой страстью. Работа выполнена с академической точностью, что делает её ярким образцом немецкого символизма, хотя стиль Франца фон Штука кажется многим более выразительным.

Особый интерес вызывает орудие наказания — тирс (священный жезл с сосновой шишкой). В руках нимфы он превращается в ироничный инструмент воспитания: она бьет Пана по ягодицам той самой шишкой, что в контексте эротизма картины вызывает ассоциации с БДСМ-эстетикой. Иногда в подобных сюжетах нимфы используют смычок или стебель тростника, отсылку к флейте. Лишая фавна музыкальных инструментов, они отнимают у него магическую власть и способность соблазнять. Это триумф «цивилизованной» красоты: наказание легким ритуальным предметом делает унижение варварского существа более острым и комичным.

Разбор «объекта наказания» с точки зрения лингвистики не менее любопытен. Слово «попа» часто возводят к латинскому puppis («корма корабля»), что объясняет его ироничный оттенок. Это мягкий, «детский» вариант. «Ягодица» же имеет прозрачную славянскую этимологию: корень «ягод-» указывает на круглую, выпуклую форму плода.

Что касается слова «жопа», оно восходит к праславянскому gopa («впадина», «яма»). Изначально это был почти технический термин для обозначения анатомического углубления, родственный слову «дупло». Табуированным и грубым оно стало значительно позже, когда произошло разделение языка на «высокий» стиль и народный низ

Так античный сюжет Пичмана иллюстрирует советский анекдот про Вовочку: Жопа есть, а слова нет)

Ну и давно не было диагноза по картине. Давайте рассматривать внимательно 👽

Бальдассаре Кастильоне, дипломат, гуманист и автор знаменитого трактата «Придворный», оставил после себя не только литературное наследие, но и редкую возможность для ретроспективного медицинского анализа.
Особенно важны в этом отношении два портрета: знаменитое изображение работы Рафаэля, созданное около 1514–1515 годов, и более поздний посмертный портрет Бернардино Кампи 1546 года, выполненный по заказу Паоло Джовио. Оба произведения позволяют рассмотреть не только внешность Кастильоне, но и возможный след скрытого заболевания, заметный в области правого века.

На рафаэлевском портрете Кастильоне предстает в образе человека внутренне собранного, спокойного и интеллектуально сосредоточенного. Однако при внимательном взгляде на правое веко можно заметить небольшое желтоватое образование. В современной медицине подобная деталь может быть интерпретирована как ксантелазма — локальное отложение липидов, нередко связанное с нарушением обмена холестерина. Само по себе оно не является опасным, но указывает на риски атеросклероза, особенно если сочетается с другими признаками сосудистого неблагополучия.

Сходная деталь просматривается и на портрете Бернардино Кампи, написанном уже после смерти Кастильоне по более ранним изображениям и свидетельствам, прежде всего по рафаэлевскому оригиналу и по гравюрам-эскизам. Именно поэтому совпадение в области века приобретает особое значение: если это не художественная условность, перед нами может быть редкий пример повторяющейся визуальной фиксации одной и той же телесной особенности.
Между прочим, портретируемому на полотнах всего 35 лет, а умер он в 50.

Биография Кастильоне делает такую гипотезу особенно правдоподобной. Последние годы его жизни пришлись на период тяжелых политических испытаний, дипломатического давления и личного истощения. После разграбления Рима он оказался в Испании, где должен был сохранять верность сразу нескольким силам и постоянно действовать в условиях напряжения. Его последняя болезнь в Толедо описывалась современниками как лихорадка и быстрое угасание. На фоне возможного длительного нарушения липидного обмена такой финал выглядит вполне закономерным: стресс, переутомление могли ускорить трагический исход.

Но прямых свидетельств, что он страдал, например, от ожирения, длительной подагры, диабета или перенес сердечный приступ/инсульт, в общеизвестных источниках нет. Поэтому здесь важно не переоценивать материал: портретные признаки интересны именно как повод для гипотезы, а не как окончательный диагноз.

Придумала про себя анекдот:
— Вы что, тоже страдаете от СДВГ?
— Почему страдаю? Я им наслаждаюсь!

Названия лекарств порой звучат крайне эпично и академично)
Я начинаю.

Ритуксимаб — суровый спартанский стратег, прославившийся своей непримиримостью к внутренним врагам полиса.

Имодиум — степенный старейшина из прибрежного полиса, который умеет успокаивать бурные внутренние потоки и возвращать городу размеренный ритм жизни.


Ксарелто — лирический поэт с острова Лесбос, чьи строки текли плавно и легко, не зная преград.

Азитромицин — малоизвестный ученик Пифагора, который верил, что за три дня можно постичь суть любой сложной теоремы.

Мексидол — софист, обещавший за умеренную плату прояснить разум и вернуть ясность мыслей. Обманщик.
Бисептол — ветеран многих войн, чей старый, но проверенный метод борьбы с заразой до сих пор вызывает уважение у молодых стратегов.

Газива — величественная богиня из далеких восточных колоний, чье появление на поле брани заставляет отступать даже самые стойкие легионы.

Экулизумаб — таинственный жрец из ордена «Дополнителей», обладающий властью запрещать самой крови кипеть в ярости и разрушать собственные сосуды.

Нимесил — грозный титан, сын Геи, обладавший даром мгновенно усмирять любые страдания и раздоры.

Симбикорт — стоик из Византии, который учил дышать полной грудью, несмотря на все невзгоды и густые туманы судьбы.

Омепразол — мудрец из Эфеса, посвятивший жизнь изучению «внутреннего огня» и способам его обуздания, чтобы тот не обжигал душу.

Подхватывайте)

Минутка занимательной математики

В 1949 году один грамм кортизона стоил 200 долларов, в пересчете на современные деньги это около 2 600 долларов. В то время средняя годовая зарплата в США составляла 3000 долларов, поэтому всего 15 грамм лекарства стоили как целый год работы обычного человека.

Чтобы понять масштаб, стоит учесть, что преднизолон в 4 раза сильнее своего предшественника: современная доза в 60 мг преднизолона эквивалентна 240 мг кортизона. Таким образом, месячный курс лечения по ценам 1949 года обошелся бы пациенту почти в 19 000 современных долларов.

Ситуация изменилась лишь к середине 50-х, когда ученые привлекли к производству микроорганизмы. Бактерии научились «откусывать» лишние атомы в молекуле стероида гораздо эффективнее химиков, что позволило синтезировать более мощный преднизолон. Это технологическое сотрудничество с природой обрушило стоимость производства в десятки раз и превратило дорогостоящую экзотику в массовое средство, доступное каждому.

Но про то, как открыли Кортизон и Преднизолон позже

Минутка мурашек)) или иногда бананы — это просто бананы.

В биологии не всё обязано иметь конкретную цель или служить высшему благу выживания.
Часто признак бывает полезен сам по себе, но в других случаях он может идти «в комплекте» с чем-то действительно важным, быть критически необходимым миллионы лет назад или вовсе являться допустимым побочным эффектом устройства живого организма.

Мурашки у человека — идеальный пример такого реликтового механизма. Важно понимать, что их нельзя назвать атавизмом. Атавизм — это редкое проявление признака предков у отдельной особи, в то время как мурашки — нормальная физиологическая реакция, характерная практически для каждого( ну ведь так, да😊)

Механизм возникновения мурашек заключается в сокращении крошечных мышц у основания волос. У животных с густым мехом это помогает распушить покров для лучшего сохранения тепла или визуального увеличения в размерах при угрозе. У людей эта реакция сохранилась, но ее исходная функция почти полностью утрачена. Поэтому корректнее называть мурашки не атавизмом, а рудиментарной реакцией — физиологическим эхом прошлого, которое у наших далеких предков работало на полную мощность.

У пушных зверей поднятие шерсти ( у этого даже термин есть, пилоэрекция) является вопросом выживания.
Теплоизоляция усиливается за счет создания воздушной прослойки, а визуальный объем помогает отпугнуть врага без вступления в драку. Поскольку у людей шерсти практически не осталось, поднятие пушковых волос не спасает от мороза и не делает нас грознее в глазах противника.

Тем не менее мурашки остались в нашей «прошивке», так как они неразрывно связаны с работой симпатической нервной системы. Выброс адреналина вызывает автоматическое сокращение волосяных мышц независимо от физической эффективности этого процесса. Таким образом, если для животных это инструмент терморегуляции и защиты, то для человека — лишь побочный эффект сильного возбуждения: от холода и внезапного страха до эстетического восторга от музыки.

Само слово «мурашки» в русском языке связано с образом ползающих муравьев. В испанском используется аналогичная логика: термин hormigueo происходит от hormiga (муравей) и буквально означает «муравьение». В других языках этимология опирается не на ощущения, а на внешний вид кожи. В английском и немецком — goosebumps и Gänsehaut («гусиная кожа»), а во французском — chair de poule («куриная кожа»), что отсылает к виду ощипанной птицы.

Вот. Вывод не придумала, но картинку на пинтерест нашла и с помощью Алисы ее переделала 😎