Минутка занимательной грамматики

Название «адамово яблоко» для кадыка (выступа гортани) происходит не из библейской легенды о грехопадении Адама и Евы, хотя многие до сих пор так считают. Согласно этой версии, когда Адам вкусил запретный плод с древа познания добра и зла, кусок плода застрял у него в горле. Таким образом, хрящевой выступ стал символизировать этот застрявший плод и ассоциироваться с грехопадением. 


История самого названия уходит корнями в перевод медицинских текстов. В основе лежит еврейское выражение tappuach ha‑adam («таппуах ха‑адам»). В еврейском языке слово таппуах (תפוח) многозначно: оно может означать «яблоко», а также «шишку» или «вздутие», а адам (אדם) переводится как «человек» или «мужчина». Таким образом, изначальный смысл фразы был скорее анатомическим — «выпуклость на шее у человека», то есть кадык.

Однако переводчик, вероятно находившийся в церковной среде, интерпретировал адам как имя библейского прародителя, а из нескольких значений таппуах почему то выбрал именно «яблоко». Так возник образ застрявшего в горле яблока и с ним целая легенда, объясняющая происхождение заметного хрящевого выступа на шее.

Этот термин в латинской форме pomum Adami («Адамово яблоко») впервые зафиксирован в медицинских текстах в 1600 году. Со временем он распространился и закрепился во многих языках: например, по‑немецки это Adamsapfel, по‑французски pomme d’Adam, а по‑английски — Adam’s apple. В 1651 году в английском переводе труда Томаса Бартолина «Анатомия» прямо упоминалось распространённое поверье о том, что выступ гортани якобы представляет собой частицу запретного плода, оставшуюся в горле у Адама.

Со временем медицинская терминология стала более точной и нейтральной. В 1895 году для обозначения этой анатомической структуры было введено латинское название prominentia laryngea («выступ гортани»), которое и стало общепринятым в профессиональной среде. В повседневном общении чаще используют слово «кадык», имеющее тюркское происхождение и передающее идею чего‑то твёрдого и выступающего. Тем не менее образ «адамова яблока» сохранился в языке и культуре, напоминая о том, как религиозные представления и особенности перевода когда‑то формировали научные и бытовые понятия.

И снова минутка занимательной грамматики)

«Поздно пить боржоми, когда почки отказали»

Знаете, есть фразы, которые врезаются в память так крепко, что начинают жить своей жизнью, отдельно от нас, отдельно от здравого смысла, а иногда даже отдельно от грамматики, бьют не в бровь, а прямо в... почки. В буквальном смысле. Одна из таких «Поздно пить боржоми, когда почки отказали».

Звучит как финальный аккорд в симфонии упущенных возможностей. Но откуда взялась эта фраза, пропитанная горечью запоздалого озарения?

Говорят, всё началось в XIX веке, когда некий вымышленный (а может, не очень) пациент пришёл к доктору с жалобами на боли в пояснице и изменения цвета мочи. Врач, осмотрев страдальца, вздохнул и изрёк: «Поздно, батенька, пить боржоми, когда почки отказали».

По одной из версий, в очереди к эскулапу сидел сам Козьма Прутков, гений афоризмов и мастер ставить точки над «i»), и подслушал разговор с горемыкой. В любом случае, фраза попала в яблочко и осталась в языке, как минеральная вода в желудке после сытного обеда.

Но почему именно «боржоми»?
О, тут, оказывается, целая история! В те времена «Боржоми» была не просто водой — это был эликсир, панацея, волшебная пилюля для всех болячек.
Печень шалит? Боржоми! Почки бунтуют? Боржоми! Душа тоскует? Ну, вы поняли. «Боржоми» стала символом спасения — пока это спасение ещё можно было успеть поймать за хвост. А когда хвост уже давно скрылся за горизонтом, оставалось только развести руками и сказать: «Поздно».

Со временем фраза обросла вариантами. Народ, как истинный творец языка, не мог остановиться на одной версии. Появилось: «Поздно пить боржоми, если печень отвалилась», (гепатологам же тоже нужен афоризм) И даже фольклорный шедевр: «Поздно, девка, пить боржом, коль попала ты в роддом!» ну серьезно же, шедевр

Еще нашла шедевр с уточнением про почки для консервативных нефрологов
«Поздно пить боржоми, когда моча стала цвета борща»

Язык, как живой организм, переварил идею и выдал несколько блюд на выбор.

В XX веке «Боржоми» укрепила свои позиции в сознании советских людей. Дефицит лекарств? Не беда! У нас есть «Боржоми»! Волшебная вода лечила всё: от изжоги до экзистенциальной тоски. И вот уже фраза «Поздно пить боржоми» звучит не просто как медицинский вердикт, а как универсальная формула жизни. Опоздал на поезд? Поздно пить боржоми. Пропустил дедлайн? Поздно пить боржоми. Понял, что надо было начать готовиться к экзамену ещё неделю назад, а не накануне? Да, вы угадали.

Интересно, что многие думают, что фраза пришла из романа Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев» (1928). Там есть другая жемчужина: «Я человек, измученный нарзаном».
Её произносит монтёр Мечников, персонаж, который постоянно бухает и опохмеляется бесплатным нарзаном в Пятигорске. Он говорит это Остапу Бендеру во время торга за стулья:

— Дуся! Вы меня озлобляете. Я человек, измученный нарзаном.

Мечников иронично маскирует своё пьянство, выдавая его за «мучения» от минеральной воды.

«Поздно пить боржоми» стало мемом до того, как мемы вошли в моду. Оно и сейчас работает безотказно: скажешь кому-нибудь эту фразу — и сразу видно, как человек мысленно перебирает свои ошибки.

Что же делает эту фразу такой живучей? Наверное, её абсолютная честность. Она не утешает, не обещает чуда. Она просто констатирует: момент упущен. Но в этом есть и своя мудрость. Ведь если мы знаем, что «поздно пить боржоми», значит, в следующий раз мы, может быть, задумаемся чуть раньше. Может, начнём пить эту самую боржоми ещё до того, как почки решат устроить забастовку.

Так что в следующий раз, когда будете стоять перед разбитым корытом своих несбывшихся планов, вспомните эту фразу. И пусть она будет не приговором, а уроком. Потому что если сегодня «поздно», то завтра — самое время начать всё сначала. Хотя бы с глотка боржоми. На всякий случай.
И да, сейчас он стоит как чугунный мост.
Пост проплачен Липецкой росинкой и Псыжом)

Ответ про язву на картине Босха )

Минута занимательной грамматики.
«Кость», «Кощей», «Кощунство»

Давайте отправимся в занимательное путешествие по тайнам русского языка и проследим, как причудливо переплелись слова «кость», «кощунство» и образ сказочного Кощея.

На первый взгляд, общее между «костью» и «кощунством», как оскорблением святынь - это как раз то, что расхитители гробниц собирали украшения с костей или воровали останки, в том числе святых.
Но немного не так.

Начнём с Кощея, худого, иссохшего, почти скелета: его образ напрямую отсылает нас к слову «кость». Владимир Даль в своём словаре предполагал именно такое происхождение имени: «кощей» — тот, кто «одна кость», тощий до крайности. И правда, в сказках Кощей Бессмертный как будто оживший скелет, существо, лишённое полноты жизни, но при этом наделённое зловещей силой.
Есть и другая версия, тюркская: имя восходит к слову košči — «невольник», «раб» (от koš — «лагерь, стоянка»). Подтверждение находим в древних текстах: в «Слове о полку Игореве» говорится, что князь Игорь, попав в плен, «садится в седло кощеево» — здесь «кощей» означает пленника. В Ипатьевской летописи этим словом называют воина из обоза — человека низкого статуса.

Со временем слово приобрело новые оттенки: статус пленника ассоциировался с бесправным, «полуживым» существованием. Постепенно черты худобы и неполноценного существования соединились с образом могущественного, но зловещего существа. Так термин, обозначавший раба или пленника, превратился в имя сказочного злодея с противоестественным бессмертием — застывшим состоянием, лишённым подлинной жизни.

Теперь о «кощунстве». В древности на Руси «кощунами» называли языческие сказания, обрядовые песни и магические повествования, а «кощунниками» — их исполнителей, людей, причастных к тайным знаниям. Слово «кощный» означало «потусторонний», «относящийся к загробному» — пугающий и опасный с точки зрения новой христианской веры. Постепенно «кощунство» стало означать «оскорбление святыни» — нарушение сакрального порядка через слова или поступки.

Версия о «кощунстве как краже костей святых» существует, но не имеет прямых лингвистических доказательств: изначально слово было связано не с физическим действием, а с нарушением сакрального. К тому же значение «оскорбления святыни» сложилось уже в христианскую эпоху, хотя само слово древнее и изначально относилось к языческим практикам.

Связь идёт через общий древний корень кощ-, указывающий на потустороннее, магическое, запретное. Кощей, будучи «ходячей костью», воплощает границу между жизнью и смертью — то самое «кощное» пространство. «Кость» даёт ему телесную характеристику: сухость, отсутствие плоти, близость к смерти. А «кощунство» (через тот же корень) наделяет связью с магией и запретными силами, миром по ту сторону нормы и закона.

Так имя Кощея словно сшито из двух лоскутов древнего языка: один говорит о его внешнем облике («кость»), другой — о сущности («кощный», потусторонний, магический). В народной фантазии эти смыслы слились в образе худого владыки, чья власть держится не на жизненной силе, а на чём‑то тёмном и древнем, что когда‑то называли «кощунами». Вот так грамматика и этимология помогают разглядеть в сказке отголоски давних верований и представлений о мире)

Наткнулась на портрет явно беременной женщины, хотя, как я неоднократно писала, долгое время существовало табу на изображение беременности.
За этим портретом стоит тройная трагедия.
И это принцесса Шарлота, которая умерла через сутки после родов в далеком 1817.
Она должна была стать королевой Великобритании. Но что то пошло не так.

Забытые слова: древнеславянская медицинская терминология

В древнерусских медицинских текстах использовался самобытный набор терминов для обозначения органов и физиологических процессов, многие из них сегодня звучат непривычно и почти забыты. Эти термины показывают, как наши предки осмысляли строение тела и физиологические процессы, опираясь на бытовые аналогии и заимствования из других традиций

«бебехи» — так называли почки,
«блонка самоцветная» — поэтичное обозначение радужной оболочки глаза, подчёркивающее её цвет и блеск,
«выть» — слово с широким значением, объединявшее понятия «еда», «голод» и «аппетит»,
«глядельце» — зрачок, часть глаза, через которую мы «глядим»,
«гусачина» — диафрагма, возможно, название связано с ощущением «гусиной кожи» или какими‑то другими ассоциациями,
«духовая жила» — трахея, или дыхательное горло: «духовая» указывает на связь с дыханием («дух»), а «жила» — общее обозначение трубчатых структур в теле,
«крятание» — процесс жевания пищи,
«кутырь» — желудок, слово, вероятно, связано с ёмкостями или мешками (по аналогии с тем, что желудок «вмещает» пищу).
Некоторые термины восходят к греческому языку — это отражение влияния античной и византийской медицины:
«мелась» — желчь, происходит от греческого melan («чёрный, тёмный») по цвету этой жидкости,
«всемясная железа» — поджелудочная железа: образовано от греческих pan («весь, общий») и kreas («мясо»).

Были и метафорические обозначения:

органы чувств называли «многоразличными разсудами» — подчёркивая их роль в познании мира и различении впечатлений, а язык именовали «брацалом глаголющим»: «брацало» может восходить к старому значению глагола «бранить» — «говорить, беседовать», а «глаголющий» означает «говорящий», шея описывалась как часть тела, которая уберегает голову от «спадения от вертения» — то есть от падения из‑за резких или вращательных движений.

Сегодня эти слова стали частью истории языка)
Да, ответ на вопрос - к медицине не относится «Лихва» — процент, прибыль, часто с оттенком «излишнего, несправедливого» дохода. Короче, и на Руси было взяточничество и коррупция)

И снова, минутка занимательной грамматики

Термин nervus (нерв) восходит к латинскому слову с тем же написанием, которое означало не только «жила» или «сухожилие», но и «струна» музыкального инструмента либо «тетива лука». Древние наблюдатели подметили сходство нервов с натянутыми струнами: как струны передают звук за счёт вибрации, так и нервы, по ранним представлениям, «переносят» некую силу или импульс от мозга к мышцам и органам. Эта аналогия закрепилась в языке — и анатомическое понятие унаследовало образ упругого, натянутого элемента, выполняющего сигнальную функцию в теле.

Вчера ко мне пришла молодая девушка с синдромом Барде–Бидля , ну как пришла,её привезли родители: из‑за множества соматических проблем пациентка пока не может передвигаться самостоятельно. И конечно, это большое достижение современной медицины, девочка «доросла» до взрослого нефролога и дальше мы перехватили эстафету.
Помимо проявлений самого синдрома — нарушения функции почек, ожирения, проблем со зрением — у девушки есть и другие, требующие коррекции костно минеральных нарушений у эндокринолога.
Так как у меня есть целый друг - профессор Дудинская, то мы с ней вечером обсуждали девушку. Внезапно, профессор мне пишет: «А интересно, почему Роулинг назвала книгу „Сказки Барда Бидля“ — неужели есть какая‑то связь с синдромом Барде–Бидля?»

Вопрос застал меня врасплох) Пришлось погрузиться.

На первый взгляд, сходство действительно бросается в глаза. Но при ближайшем рассмотрении становится ясно: между «Сказками Барда Бидля» (The Tales of Beedle the Bard) и синдромом Барде–Бидля (Bardet–Biedl syndrome) нет никакой реальной связи — сходство ограничивается лишь звучанием, которое порождает любопытную лингвистическую игру, но не отражает какой‑либо содержательной, исторической или культурной взаимосвязи. Было бы интересно посмотреть, имел ли переводчик Роулинг какое то отношение к медицине, ведь именно ему мы обязаны таким созвучием.

«Сказки Барда Бидля» — сборник волшебных историй в мире Гарри Поттера. Книга впервые упоминается в романе «Гарри Поттер и Дары Смерти» и позже была издана в реальности в 2008 году как благотворительный проект. Имя «Бидль» (Beedle) — вымышленное, придуманное автором для волшебника, который якобы сочинил эти сказки в магической вселенной. По замыслу Роулинг, оно отсылает к старинным английским словам со значением «рассказчик» или «певец сказаний» ( древнеанглийское bydel — означало «глашатай, проповедник»), а также обыгрывает слово bard («поэт»), подчёркивая связь с традицией устного народного творчества.

Синдром Барде–Бидля, напротив, не сказка, а реальное редкое генетическое заболевание из группы цилиопатий, вызванное мутациями в генах, отвечающих за работу клеточных ресничек. Его основные симптомы включают прогрессирующую потерю зрения, ожирение, полидактилию, задержку развития, гипогонадизм и патологии почек. Название синдрома — это эпоним, объединяющий фамилии двух врачей, впервые описавших болезнь в начале XX века: француза Жоржа Барде (Georges Bardet, 1920 год) и венгерско‑австрийского эндокринолога Артура Бидля (Arthur Biedl, 1922 год)

Beedle (в «Сказках») произносится как [ˈbiːdəl] — два слога, с долгим звуком ee и отчётливым окончанием -le.
Biedl (в названии синдрома) — немецкая/австрийская фамилия, произносится ближе к [ˈbiːdl̩], с так называемым «слоговым l» на конце. В английском языке её часто передают как Beidl.

Анализ англоязычной литературы — от научных медицинских статей до исследований творчества Роулинг — подтверждает отсутствие какой‑либо связи, имя Beedle рассматривается исключительно как авторский вымысел. Сходство иногда отмечают как забавную случайность, подчёркивая разное написание и контекст.

Так что ответ профессору Дудинской получился простым: совпадение звучания Beedle и Biedl — это чистая случайность, игра языка, где вымышленное имя из детской сказки пересекается с научным термином, названным в честь исторических личностей.
Но забавно, согласитесь)

Минута занимательной грамматики )

Слово «иммунитет» ни у кого сейчас не ассоциируется с налогами и привилегиями, а зря.
Оно имеет латинское происхождение и восходит к слову immunitas — «освобождение, избавление от чего‑либо». В Древнем Риме этот термин обозначал освобождение от определённых обязательств: например, от уплаты налогов, государственной службы или иных повинностей.

Этимология слова раскрывает его внутреннюю структуру: оно образовано от отрицательной приставки in- («не») и корня munus, который переводится как «дар», «обязанность», «служба» или «бремя». Таким образом, immunitas подразумевал некую привилегию — возможность избежать бремени, которое несли остальные.

Долгое время слово использовалось исключительно в юридическом контексте и означало неприкосновенность либо исключительное право не подчиняться общим правилам — так описывали особый статус отдельных лиц или групп.

В медицину термин пришёл значительно позже, в XIX веке, когда учёные начали изучать способность организма противостоять инфекционным заболеваниям. Перенос значения произошёл по принципу аналогии: если гражданин с иммунитетом был «свободен» от налогов или службы, то и организм с иммунитетом становится «свободным» от болезни — то есть защищённым от её воздействия.

Любопытно, что корень munus несёт в себе ещё один смысловой оттенок: он связан с идеей взаимного обмена и участия в жизни общества. В биологическом контексте это позволяет трактовать иммунитет не просто как пассивную защиту, а как динамичное состояние — когда биологическая система «освобождается» от необходимости взаимодействовать с чужеродным агентом, чтобы сохранить свою целостность. Как то так)