Минутка занимательной грамматики

В вы знали , что слово «артерия» образовано от двух древнегреческих слов - aēr («воздух») и tereō («содержать», «хранить») — то есть буквально «содержащая воздух».

Древние греки так назвали эти сосуды, потому что при вскрытии тел артерии выглядели пустыми (в отличие от вен), и люди решили: по ним движется воздух, а не кровь. К тому же пульсация артерий напоминала ритмичное движение — как будто внутри что‑то «дышит».

Это представление надолго закрепилось в науке. Например, врач Эразистрат (III век до н. э.) считал, что вены переносят кровь, а артерии — чистый воздух. Позже, во II веке н. э., знаменитый римский врач Гален провёл опыты на живых животных и обнаружил, что артерии всё‑таки содержат кровь. Он предложил новую компромиссную теорию: по артериям течёт не просто воздух, а особая «пневма» — жизненная сила, смешанная с небольшим количеством крови. Концепция оставалась доминирующей в медицине почти полторы тысячи лет.

Настоящий прорыв произошёл лишь в XVII веке. Английский врач Уильям Гарвей в своём труде 1628 года «Анатомическое исследование о движении сердца и крови у животных» убедительно доказал: кровь циркулирует по замкнутой системе, а артерии играют ключевую роль — они переносят кровь от сердца к органам и тканям.

Примечательно, что, несмотря на полное изменение научных представлений, само слово «артерия» сохранилось в языке без изменений (возможно, потому, что по факту кровь в артериях реально несет «воздух», вернее, кислород,  к тканям, но во времена Гарвея об этом ещё не знали))

Я уже писала, что появление импрессионизма во многом было подготовлено «японизацией» Европы,
распространением увлечения японским искусством во второй половине XIX века, когда после открытия Японии для внешнего мира в 1850‑х годах на европейский рынок хлынули японские гравюры укиё‑э (работы Хокусая, Хиросигэ и других мастеров), которые поразили художников новыми подходами: необычными ракурсами, смелыми композиционными решениями с резким кадрированием, плоскими цветовыми пятнами без традиционной светотени, акцентом на повседневные сюжеты и декоративной выразительностью.

Под влиянием этих идей, а также в связи с достижениями современной химии, импрессионисты изменили подход к живописи: они отказались от традиционных тонов коричневого и чёрного цвета, стали использовать быстрые светлые мазки, насыщать тени голубыми оттенками и активно работать на пленэре. Это стало возможным только благодаря прорывам в химической промышленности
: появление красок в тюбиках (кобальтов, берлинской лазури, кадмиев и фиолетового), которые не требовали ручной подготовки и упрощали работу вне мастерской. Всё это вместе сформировало эстетику импрессионизма как передачу мимолётных впечатлений, игры света и атмосферы через свободную технику и яркую палитру.

Продолжаю систематизировать мир, соединяя невидимые на первый взгляд события. Тем более в предверии большого праздника.

Минутка занимательной грамматики

Название «адамово яблоко» для кадыка (выступа гортани) происходит не из библейской легенды о грехопадении Адама и Евы, хотя многие до сих пор так считают. Согласно этой версии, когда Адам вкусил запретный плод с древа познания добра и зла, кусок плода застрял у него в горле. Таким образом, хрящевой выступ стал символизировать этот застрявший плод и ассоциироваться с грехопадением. 


История самого названия уходит корнями в перевод медицинских текстов. В основе лежит еврейское выражение tappuach ha‑adam («таппуах ха‑адам»). В еврейском языке слово таппуах (תפוח) многозначно: оно может означать «яблоко», а также «шишку» или «вздутие», а адам (אדם) переводится как «человек» или «мужчина». Таким образом, изначальный смысл фразы был скорее анатомическим — «выпуклость на шее у человека», то есть кадык.

Однако переводчик, вероятно находившийся в церковной среде, интерпретировал адам как имя библейского прародителя, а из нескольких значений таппуах почему то выбрал именно «яблоко». Так возник образ застрявшего в горле яблока и с ним целая легенда, объясняющая происхождение заметного хрящевого выступа на шее.

Этот термин в латинской форме pomum Adami («Адамово яблоко») впервые зафиксирован в медицинских текстах в 1600 году. Со временем он распространился и закрепился во многих языках: например, по‑немецки это Adamsapfel, по‑французски pomme d’Adam, а по‑английски — Adam’s apple. В 1651 году в английском переводе труда Томаса Бартолина «Анатомия» прямо упоминалось распространённое поверье о том, что выступ гортани якобы представляет собой частицу запретного плода, оставшуюся в горле у Адама.

Со временем медицинская терминология стала более точной и нейтральной. В 1895 году для обозначения этой анатомической структуры было введено латинское название prominentia laryngea («выступ гортани»), которое и стало общепринятым в профессиональной среде. В повседневном общении чаще используют слово «кадык», имеющее тюркское происхождение и передающее идею чего‑то твёрдого и выступающего. Тем не менее образ «адамова яблока» сохранился в языке и культуре, напоминая о том, как религиозные представления и особенности перевода когда‑то формировали научные и бытовые понятия.

И снова минутка занимательной грамматики)

«Поздно пить боржоми, когда почки отказали»

Знаете, есть фразы, которые врезаются в память так крепко, что начинают жить своей жизнью, отдельно от нас, отдельно от здравого смысла, а иногда даже отдельно от грамматики, бьют не в бровь, а прямо в... почки. В буквальном смысле. Одна из таких «Поздно пить боржоми, когда почки отказали».

Звучит как финальный аккорд в симфонии упущенных возможностей. Но откуда взялась эта фраза, пропитанная горечью запоздалого озарения?

Говорят, всё началось в XIX веке, когда некий вымышленный (а может, не очень) пациент пришёл к доктору с жалобами на боли в пояснице и изменения цвета мочи. Врач, осмотрев страдальца, вздохнул и изрёк: «Поздно, батенька, пить боржоми, когда почки отказали».

По одной из версий, в очереди к эскулапу сидел сам Козьма Прутков, гений афоризмов и мастер ставить точки над «i»), и подслушал разговор с горемыкой. В любом случае, фраза попала в яблочко и осталась в языке, как минеральная вода в желудке после сытного обеда.

Но почему именно «боржоми»?
О, тут, оказывается, целая история! В те времена «Боржоми» была не просто водой — это был эликсир, панацея, волшебная пилюля для всех болячек.
Печень шалит? Боржоми! Почки бунтуют? Боржоми! Душа тоскует? Ну, вы поняли. «Боржоми» стала символом спасения — пока это спасение ещё можно было успеть поймать за хвост. А когда хвост уже давно скрылся за горизонтом, оставалось только развести руками и сказать: «Поздно».

Со временем фраза обросла вариантами. Народ, как истинный творец языка, не мог остановиться на одной версии. Появилось: «Поздно пить боржоми, если печень отвалилась», (гепатологам же тоже нужен афоризм) И даже фольклорный шедевр: «Поздно, девка, пить боржом, коль попала ты в роддом!» ну серьезно же, шедевр

Еще нашла шедевр с уточнением про почки для консервативных нефрологов
«Поздно пить боржоми, когда моча стала цвета борща»

Язык, как живой организм, переварил идею и выдал несколько блюд на выбор.

В XX веке «Боржоми» укрепила свои позиции в сознании советских людей. Дефицит лекарств? Не беда! У нас есть «Боржоми»! Волшебная вода лечила всё: от изжоги до экзистенциальной тоски. И вот уже фраза «Поздно пить боржоми» звучит не просто как медицинский вердикт, а как универсальная формула жизни. Опоздал на поезд? Поздно пить боржоми. Пропустил дедлайн? Поздно пить боржоми. Понял, что надо было начать готовиться к экзамену ещё неделю назад, а не накануне? Да, вы угадали.

Интересно, что многие думают, что фраза пришла из романа Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев» (1928). Там есть другая жемчужина: «Я человек, измученный нарзаном».
Её произносит монтёр Мечников, персонаж, который постоянно бухает и опохмеляется бесплатным нарзаном в Пятигорске. Он говорит это Остапу Бендеру во время торга за стулья:

— Дуся! Вы меня озлобляете. Я человек, измученный нарзаном.

Мечников иронично маскирует своё пьянство, выдавая его за «мучения» от минеральной воды.

«Поздно пить боржоми» стало мемом до того, как мемы вошли в моду. Оно и сейчас работает безотказно: скажешь кому-нибудь эту фразу — и сразу видно, как человек мысленно перебирает свои ошибки.

Что же делает эту фразу такой живучей? Наверное, её абсолютная честность. Она не утешает, не обещает чуда. Она просто констатирует: момент упущен. Но в этом есть и своя мудрость. Ведь если мы знаем, что «поздно пить боржоми», значит, в следующий раз мы, может быть, задумаемся чуть раньше. Может, начнём пить эту самую боржоми ещё до того, как почки решат устроить забастовку.

Так что в следующий раз, когда будете стоять перед разбитым корытом своих несбывшихся планов, вспомните эту фразу. И пусть она будет не приговором, а уроком. Потому что если сегодня «поздно», то завтра — самое время начать всё сначала. Хотя бы с глотка боржоми. На всякий случай.
И да, сейчас он стоит как чугунный мост.
Пост проплачен Липецкой росинкой и Псыжом)

Ответ про язву на картине Босха )

Минута занимательной грамматики.
«Кость», «Кощей», «Кощунство»

Давайте отправимся в занимательное путешествие по тайнам русского языка и проследим, как причудливо переплелись слова «кость», «кощунство» и образ сказочного Кощея.

На первый взгляд, общее между «костью» и «кощунством», как оскорблением святынь - это как раз то, что расхитители гробниц собирали украшения с костей или воровали останки, в том числе святых.
Но немного не так.

Начнём с Кощея, худого, иссохшего, почти скелета: его образ напрямую отсылает нас к слову «кость». Владимир Даль в своём словаре предполагал именно такое происхождение имени: «кощей» — тот, кто «одна кость», тощий до крайности. И правда, в сказках Кощей Бессмертный как будто оживший скелет, существо, лишённое полноты жизни, но при этом наделённое зловещей силой.
Есть и другая версия, тюркская: имя восходит к слову košči — «невольник», «раб» (от koš — «лагерь, стоянка»). Подтверждение находим в древних текстах: в «Слове о полку Игореве» говорится, что князь Игорь, попав в плен, «садится в седло кощеево» — здесь «кощей» означает пленника. В Ипатьевской летописи этим словом называют воина из обоза — человека низкого статуса.

Со временем слово приобрело новые оттенки: статус пленника ассоциировался с бесправным, «полуживым» существованием. Постепенно черты худобы и неполноценного существования соединились с образом могущественного, но зловещего существа. Так термин, обозначавший раба или пленника, превратился в имя сказочного злодея с противоестественным бессмертием — застывшим состоянием, лишённым подлинной жизни.

Теперь о «кощунстве». В древности на Руси «кощунами» называли языческие сказания, обрядовые песни и магические повествования, а «кощунниками» — их исполнителей, людей, причастных к тайным знаниям. Слово «кощный» означало «потусторонний», «относящийся к загробному» — пугающий и опасный с точки зрения новой христианской веры. Постепенно «кощунство» стало означать «оскорбление святыни» — нарушение сакрального порядка через слова или поступки.

Версия о «кощунстве как краже костей святых» существует, но не имеет прямых лингвистических доказательств: изначально слово было связано не с физическим действием, а с нарушением сакрального. К тому же значение «оскорбления святыни» сложилось уже в христианскую эпоху, хотя само слово древнее и изначально относилось к языческим практикам.

Связь идёт через общий древний корень кощ-, указывающий на потустороннее, магическое, запретное. Кощей, будучи «ходячей костью», воплощает границу между жизнью и смертью — то самое «кощное» пространство. «Кость» даёт ему телесную характеристику: сухость, отсутствие плоти, близость к смерти. А «кощунство» (через тот же корень) наделяет связью с магией и запретными силами, миром по ту сторону нормы и закона.

Так имя Кощея словно сшито из двух лоскутов древнего языка: один говорит о его внешнем облике («кость»), другой — о сущности («кощный», потусторонний, магический). В народной фантазии эти смыслы слились в образе худого владыки, чья власть держится не на жизненной силе, а на чём‑то тёмном и древнем, что когда‑то называли «кощунами». Вот так грамматика и этимология помогают разглядеть в сказке отголоски давних верований и представлений о мире)

Наткнулась на портрет явно беременной женщины, хотя, как я неоднократно писала, долгое время существовало табу на изображение беременности.
За этим портретом стоит тройная трагедия.
И это принцесса Шарлота, которая умерла через сутки после родов в далеком 1817.
Она должна была стать королевой Великобритании. Но что то пошло не так.