Есть в японском медицинском жаргоне такое название, «Пациент‑спагетти», медицинский сленг для описания пациента, подключённого к множеству устройств: трубки ИВЛ, инфузоматы, аппараты плазмообмена и гемосорбции, диализа, датчики ЭКГ, и из которого торчат катетеры, дренажные трубки и зонды. Во всем мире это называется critically ill patient. Но японцы ввели милый сленг. Ведь визуально переплетение трубок и проводов напоминает спутанную массу спагетти. В японском сленге термин звучит как «супагэти» (スパゲティ) — заимствование из итальянского (почему сУпагетти -ну не могут азиаты две согласные вместе произнести, как и Дорама это на самом деле Драма)

Термин выбрали неслучайно: спагетти белые, тонкие и длинные, что точно передаёт образ спутанных медицинских трубок. К тому же иностранные слова в японском языке часто считаются более современными и их использование отражает уважение и более высокий статус, а сам термин понятен врачам во всём мире Кроме того, иностранное слово чётко отделяет жаргон от повседневной лексики, а «супагэти» легко произносится и запоминается. Другие виды японской лапши — удон, соба, рамен — не подошли: они толще, темнее либо подаются с крупными ингредиентами, из‑за чего слабее передают эффект спутанности множества белых трубок

Аналоги есть и в других языках: в английском теперь также используют «spaghetti patient», они заимствовали у японцев, правда, есть более популярный вариант — «Christmas tree patient» («пациент‑ёлка», из‑за разноцветных проводов, похожих на гирлянды) и «full monty» (означает, что пациент подключён ко «всему»); в немецком — «Nudelpatient» («пациент‑лапша») и «Kabelsalat» («кабельный салат») - прямое заимствование, во французском — «patient spaghetti» и «patient en guirlande» («пациент в гирляндах»), в русском, кстати, прямых аналогов нет.

Термин применяется исключительно внутри профессионального сообщества для быстрой устной коммуникации, кратких записей в медкартах, обучения студентов и обсуждений на обходах. При этом действуют строгие этические ограничения: выражение никогда не используют в присутствии пациентов и их родственников — это может их травмировать. Тон должен быть нейтральным: сленг описывает клиническую ситуацию, а не личность человека.

Такой сленг помогает экономить время (короткая фраза заменяет длинное описание), быстро визуализировать ситуацию, снижать стресс ухаживающего персонала через юмор в тяжёлых условиях труда и укреплять командный дух среди медицинского персонала. В итоге «пациент‑спагетти» стал удобным профессиональным инструментом , популярность которого объясняется точностью образа и международной узнаваемостью.

Вышла моя новая статья в газете Парадигма

https://imfd.ru/2026/03/16/vershina-tvorchestva-hudozhnika/

Над каштановым побегом
В переплетах Мураками... (С)

В юности любила читать Мураками, правда, сюжеты давно забылись. И, по большому счёту, я помню только названия книг и обложки, так как весь Мураками выпускался в РФ в конце 90‑х одним издательством. А ещё в памяти сохранились некоторые ассоциации (например, что Мидори ( так звали девушку в одном произведении ) означает «зелёный»).

Но основное, конечно, - это его любовь к музыке, которая буквально пронизывает тексты не просто упоминаниями композиций, а детальными описаниями звучания, настроения и личных ассоциаций. Помню, что он использовал музыкальные структуры для построения сюжета, но тогда не было интернета, и послушать, что описывает автор, было невозможно.

Ещё я помнила, что Мураками мастерски сочетает обыденные детали с элементами мистики. Приготовление еды, прогулки по городу, разговоры ни о чём, вдруг прерывались необъяснимыми событиями: говорящими кошками, параллельными мирами, людьми‑овцами. Вроде как любимый всеми подростками «Магический реализм», который заставляет читателя по‑новому взглянуть на привычную реальность.

Ну и ещё: он тоже бегает. Не знаю, правда, до сих пор ли. Но это добавляет ощущения сопричастности его опыту и близости с ним, как и его отсылки к литературе, кино, философии и искусству, которые стали естественной частью мира героев.

И вот я решила после поездки в Японию снова его перечитать. Дома есть только «Слушай песню ветра/Пинбол 1973» и «Хроники заводной птицы». Начала читать «Хроники», и до меня сразу начало доходить то, что в юности я явно не понимала. Книга не только про одиночество и поиск идентичности. Повествование включает флешбэки и исторические вставки о японской оккупации Китая и войне на Халхин‑Голе (1939). Полезла читать. И да, спасибо Кире за вопрос в одном из комментов про поездку в Японию о моем отношении к ужасам того времени.


Харуки Мураками принадлежал к поколению романтиков, выросших в послевоенной Японии, мечтателей 1960‑х, веривших, что мир можно сделать лучше, если очень постараться. Они не знали войны, но жили с её тяжёлым наследием: с молчанием, которое окружало военные преступления, с попытками общества представить себя жертвой, а не агрессором, с семейными историями, которые редко рассказывали вслух (все это продолжается до сих пор)

В детстве Мураками случайно подслушал разговор отца, участника японо‑китайской войны. Тот вспоминал, как японские солдаты обезглавливали множества китайских пленных. Эти слова врезались в память, оставив глубокий след: прошлое не исчезает просто так, оно живёт внутри нас, передаваясь от поколения к поколению, как невидимая рана. Позже Мураками потратил годы на изучение архивов, пытаясь понять, участвовал ли его отец в Нанкинской резне. Он пишет, что облегчение пришло, когда выяснилось, что войска отца там не было, но чувство исторической ответственности осталось.


Мураками не принимал того, как Япония обходилась со своим прошлым. В обществе крепла тенденция замалчивать или отрицать военные преступления — от зверств в Нанкине, где японская армия в течение шести недель жестоко расправлялась с мирными жителями и военнопленными, до бесчеловечных экспериментов «Отряда 731» в Маньчжурии. Там на живых людях испытывали биологическое оружие, чуму и холеру, проводили вивисекции без анестезии — всё во имя «научного прогресса». Жертвами стали от 3 000 до 12 000 человек: китайцы, корейцы, советские пленные, которых презрительно называли «марута» — «дрова».

Эта внутренняя борьба нашла отражение в его книгах. В «Хрониках заводной птицы» сквозь мистическую дымку проступают тени военного прошлого. Главный герой блуждает по лабиринту личных и исторических тайн, словно пытаясь нащупать связь между тем, что случилось много лет назад, и тем, что происходит с ним сегодня. Роман не даёт прямых ответов, но заставляет почувствовать: прошлое никуда не делось, оно дышит в затылок, напоминает о себе шёпотом забытых имён.

Жил‑был король Стефан Баторий, успевший прославиться военными победами и реформами, а заодно и стать наглядным пособием по тому, как врачи могут спорить до последнего вздоха пациента.

Родился он в 1533 году, короновался в 1576‑м, правил 10 лет, и всё было хорошо, пока однажды король не почувствовал себя плохо.

В первый день короля одолела жутчайшая головная боль. Спать было невозможно: тело бросало то в жар, то в холод, а голова буквально раскалывалась. Вернувшись с прогулки, король внезапно потерял сознание и грохнулся на пол, сильно поранив правое колено.

За дело взялись королевские эскулапы. Одним из них оказался доктор Симон Симониус с дипломами из Женевы и Гейдельберга. Этот джентльмен свято верил в древнюю гуморальную теорию: мол, всё дело в балансе соков в организме. Он приложил к ране яичные белки с миррой и бодро объявил: «Всё из‑за головокружения и дувшего ветра! Ничего страшного, полежите в постели, выпейте 🍷 и всё пройдёт!» И торжественно добавил: «Холодовая неврастения! Надо согревать монарха!» Видимо, чтобы все соки пришли в равновесие.

Другим врачом был доктор Николас Буччелла, выпускник Падуи и знаток хирургии. Он смотрел на вещи более приземлённо и считал, что болезни имеют вполне конкретную органическую природу. Он возмутился: «Да какая там неврастения! У короля менингеальный абсцесс, раз так болит голова! Охлаждающие средства — вот что нужно!» В процессе дискуссии доктора не забыли обменяться любезностями и чуть не подрались.

Тем временем король становился всё мрачнее. Он почти не ел — плохой аппетит объяснялся неприятными ощущениями в теле. Зато появилась зверская жажда: Баторий пил вино, как велел Симониус, обмакивая в него хлеб.

Ночи превратились в пытку: король жаловался, что всё тело будто кусают блохи. Спать не получалось, настроение было хуже некуда, голова так и болела, апатия накрыла монарха с головой. От короля начал исходить жуткий запах, и даже прислуга старалась как можно меньше проводить с ним время.

Добавляли проблем и язвы на ногах, которые беспокоили короля уже много лет из‑за выраженных отёков. Кожа на ногах трескалась, а из ссадин сочилась жидкость.

Врачи тем временем жарко спорили, предлагая взаимоисключающие методы лечения — словно обсуждали, тушить пожар бензином или водой. Король угасал. И вот у короля случились два сильных припадка судорог. Во время второго Стефан Баторий скончался, оставив после себя не только политическое наследие, но и загадку для врачей.

При мумификации хирург Ян Зигулиц, которому ассистировал Буччелла, решил заглянуть внутрь почившего монарха. То, что он там обнаружил, заставило бы любого современного нефролога схватиться за голову (от восторга, вестимо).

«Кисты в почках, — записал Зигулиц, — большие, как у быка, с неровной и бугристой поверхностью». Голову, правда, решили не трогать — пусть останется хоть какая‑то загадка.

В XVI веке никто особо не связал эти кисты с причиной смерти. Мол, ну почки и почки, главное — король умер, да здравствует новый король!

Лишь спустя 347 лет, в 1933 г, профессор Францишек Вальтер собрал консилиум и вынес вердикт: король умер от терминальной почечной недостаточности в исходе аутосомно-доминантного поликистоза почек.Кисты, описанные ещё в 1586‑м, подтверждали диагноз, а подагра у родственников указывала на наследственный характер недуга.

Так Стефан Баторий, король и воин, невольно стал частью истории нефрологии — задолго до того, как Феликс Лежар ввёл термин «поликистозная почка» в 1888 году. Ирония судьбы: пока врачи спорили о гуморах и абсцессах, настоящая беда тихо разрасталась в почках монарха. А мы теперь знаем: если симптомы похожи на «укусы блох», а жажда не проходит — возможно, дело не в переохлаждении и не в абсцессе, а в том, что… уже поздно пить боржоми.

https://teletype.in/@pheonae/5Kx7r_kXKqB

Я уже много раз ссылалась на роман Исигуро
«Не отпускай меня»,

а тут увидела рецензию у доктора эндокринолога, на которого давно подписана, но не знакома лично (правда, в ее отдельном канале про книги)
и решила тоже написать подробнее.

Тем более, за время ведения канала многие взгляды трансформировались.
Да и книга Исигуро спустя два десятилетия после выхода не теряет актуальности: её читают, экранизируют, ставят на сцене, и каждый раз она отзывается в моей душе новой гранью смысла (как и «Бойцовский клуб». Обожаю его)

Простите, что то много размышлений на канале в последнее время)

Пока я выносила сюда тексты про химер, суррогатное материнство и ксенотрансплантацию,
параллельно погружаясь в историю концлагерей, нацизма, то успела принять полное несовершенство мира и с ясностью осознать: история будет повторяться. Снова и снова. Не как фарс, не как безобидное эхо прошлого, а с нарастающей силой, с новой жестокостью, умноженной возможностями прогресса.

Человеческая природа мало меняется с веками. Те же страсти, те же страхи, те же стремления к власти, те же попытки разделить мир на «своих» и «чужих». Идеологии приходят и уходят, но механизм остаётся прежним: найти врага, объявить какую‑то группу людей «неполноценной», оправдать насилие высшей целью — будь то «чистота расы», «спасение нации» или «прогресс человечества».

Когда‑то для массовых убийств нужны были лагеря, эшелоны, печи. Сегодня технологии дают куда более изощрённые инструменты. Генная инженерия, искусственный интеллект, биотехнологии - всё это может служить добру, спасать жизни, облегчать страдания. Но в руках одержимых идеей «улучшения» людей, в атмосфере всеобщей подозрительности и страха, под прикрытием громких лозунгов о «светлом будущем» те же самые открытия способны породить невиданные формы угнетения.
Как пример, суррогатное материнство. Ну не могу нормально относиться к нему теперь.


Можно будет не просто уничтожать — можно будет заранее «исправлять», «отсеивать», конструировать людей под определённые задачи, лишая их свободы ещё до рождения. Здесь я не про возможности созидания-избавить от наследственной болезни. А выбрать характер, цвет волос и тд.

Память о прошлом должна была стать прививкой от безумия. Должна была научить: идеи о превосходстве одних над другими, попытки «улучшить» человечество насильственными методами всегда ведут к трагедии. Но память слабеет. Поколения сменяются. Ужасы концлагерей отдаляются, превращаются в строчки учебников, в чёрно‑белые кадры кинохроники, которые уже не вызывают прежнего содрогания.
Очень хорошо помню, что когда я в 24 года вышла замуж и поехала в Турцию, то геноцид армян ( у меня армянские корни) казался мне выдуманной страшилкой

История ведь может повторяться не буквально, например, вряд ли будет точная копия нацизма, но появится что‑то иное, облачённое в современную риторику, подкреплённое новейшими научными терминами, оправданное «интересами прогресса» или «выживанием цивилизации». Но суть останется той же: пренебрежение к ценности каждой отдельной жизни ради абстрактной идеи, вера в то, что цель оправдывает средства, готовность принести миллионы в жертву утопическому идеалу.

Но возвращусь к Кадзуо Исигуро и роману «Не отпускай меня»

Ахаха. Фейсбук напомнил. Апрель 2020г. Карантин.


Вечерело. И вечерело как‑то особенно уныло, будто само небо решило соблюдать социальную дистанцию от земли.

На детской площадке, несмотря на все запреты и предписания, толкались собаководы. Усталые, озабоченные, как стая бродячих псов, которые никак не могут решить, куда бежать: то ли за кошкой, то ли от дворника.

Трое блюстителей порядка в пестрых плащах-палатках и в черных масках, сдвинутых на подбородок, со всеми признаками нарушения полутораметровой социальной дистанции поддерживали защитную концентрацию спирта в своих альвеолах, передавая друг другу бутылку для распития из горла.

Из окна второго этажа кирпичной девятиэтажки за этим безобразием наблюдал ветеринарный врач Василий Фёдорович Зубец. Он смотрел, хмурился, потом вдруг хлопнул себя по лбу:

— Господи, да как же я раньше не додумался?! - воскликнул он. — Ведь если бы я раньше это придумал, сейчас бы сидел там, на лавочке, а не трясся бы тут, запертый в четырёх стенах, как мышь в мышеловке!

Откладывать было глупо. Василий Фёдорович выпил для храбрости пару рюмок коньяку (на всякий случай — вдруг вакцина против коронавируса действует только на подпитом организме), причесался и уставился в зеркало ванной.

Густые брови вразлёт, наметившиеся залысины, крупный нос — всё как обычно. Но кадык, покрытый щетиной, нервно сглотнул. Василий Фёдорович сглотнул в ответ.

— Странная идея, — произнёс он вслух. — Но гениальная, бесспорно! Собачья прививка от коронавирусного энтерита!

Тут его осенило сомнение: клиническая картина‑то разная! Собаки болеют своим коронавирусом — от него они, бывает, дрищут и умирают, но не кашляют. Василий Фёдорович помрачнел.

Но мозг сам схватился за спасительный круг:

— Постойте‑ка! — воскликнул он. — А если у некоторых бедолаг энтерит не выражен, зато депрессия — яркая? Отказ от еды, тоска в глазах… Общие симптомы есть, есть!

Он воодушевился, достал из драгоценных поредевших запасов вакцину против энтерита, вызываемого собачьим коронавирусом, и....
с соблюдением всех предосторожностей — как будто делал прививку самому капризному бульдогу — он зажмурился и сделал укол себе.

Потом допил коньяк и сел у окна ждать эффекта.
Смеркалось, были тихие апрельские сумерки. По стене бегали редкие огни автомобилей, громко позвякивал одинокий трамвай. И вдруг до слуха Василия Фёдоровича отчётливо донеслось:

— Жучка, всё для меня кончено.

Он выглянул в окно, всматриваясь в темноту. В сумерках виднелись две собаки неопределённой породы, мирно бредущие под балконами без поводков. Одна из них выглядела особенно печально: лицо прямо‑таки человечье, усталое, с погасшими глазами. Плечи закутаны в серую попону, уже разодранную.

— Не преувеличивай, Жужа, — ответила другая. — Ты ещё так молода. Кто знает?!

— Говорящие собаки, — пробормотал Василий Фёдорович. — Допился…

Он подошёл к мусорному ведру, достал пустую бутылку, повертел её в руках, потрогал акциз. Признаков суррогатности не обнаружил и поставил бутылку обратно.

А за окном миловидная дворняга Жужа продолжала вздыхать и нести всякую ахинею, звонко писая на кусты. В воздухе вдруг приятно запахло — так, что у Василия Фёдоровича потемнело в глазах.

Он разозлился, решил разогнать говорящих собак, открыл окно, чтобы крикнуть, раздул ноздри… и вместо грозного окрика у него вырвалось хриплое:

— Гав!

Василий Фёдорович опешил, повторил:

— Гав, гав, гав!

И тут он почувствовал, как где‑то внутри зашевелилось что‑то мохнатое. Он завилял хвостом и бросился вприскочку вниз по лестнице — на свободу!

(Все совпадения с реальными людьми случайны, а события вымышлены. Хотя кто знает…)

Коллеги, не только нефрологи. Еще раз рекламирую сама себя😅
( оговариваюсь сразу, группа только для врачей!!!)

Нефроакушерство.

Уже две лекции выложены в записи.
Хочу переименовать в "не гинеколог, но посмотреть могу"
Потому что планирую туда вообще выкладывать все про терапию в акушерстве
И про гемостаз, и про ревматические болезни, и про болезни печени и ЖКТ. Будет и кусочек эндокринологии.
Наверное, только неврологии там не будет. Или в очень урезанном варианте (взгляд негинеколога😅)

Присоединяйтесь. Пишите в комментах о желании присоединиться

Обещанное продолжение про вымирание неандертальцев и преэклампсию

Гипотеза о том, что неандертальцы могли вымереть из‑за осложнений беременности, в том числе преэклампсии и эклампсии, появилась благодаря исследованию, опубликованному в Journal of Reproductive Immunology. Её суть строится на сочетании генетических данных, современных медицинских знаний и демографических моделей.

Ключевое медицинское предположение касается генетических особенностей неандертальцев. Учёные сравнили их геном с современными клиническими данными и обнаружили специфические варианты генов — например, H19. У современных людей такие генетические маркеры связаны с риском гипертонии и нарушениями иммунного взаимодействия между матерью и эмбрионом. Это могло приводить к проблемам с регуляцией артериального давления во время беременности у неандертальских женщин.

Ещё один важный момент связан с механизмом прикрепления плаценты. У современных женщин при недостаточно глубоком внедрении плаценты организм зачастую «игнорирует» стрессовые сигналы от неё и просто прерывает беременность— это предотвращает резкий скачок давления. По версии исследователей, у неандертальцев подобного защитного механизма либо не существовало, либо он работал недостаточно эффективно. В результате любые нарушения имплантации плаценты могли с высокой вероятностью провоцировать развитие преэклампсии — состояния с опасным повышением артериального давления. Если процесс прогрессировал, он мог переходить в эклампсию, сопровождающуюся судорогами на фоне гипертонии.

Дополнительным фактором риска могло стать низкое генетическое разнообразие неандертальцев. Они жили небольшими изолированными группами, где часто происходили близкородственные скрещивания. Это, вероятно, нарушало работу иммунной системы матери: она могла излишне агрессивно реагировать на сигналы от плаценты, воспринимая развивающийся плод как чужеродный объект. Такая иммунная реакция повышала вероятность осложнений во время беременности.

Также важно учитывать энергетические потребности развивающегося плода. И у неандертальцев, и у кроманьонцев был большой мозг, требующий значительного количества энергии, особенно в последние три месяца беременности. Чтобы обеспечить плод необходимыми питательными веществами, плацента должна глубоко врастать в стенку матки и перестраивать маточные артерии. Если этот процесс нарушался, плацента начинала выделять в кровоток матери воспалительные частицы. Их появление могло запускать каскад реакций, приводящих к преэклампсии.

С точки зрения физиологии преэклампсия опасна множественными осложнениями, тяжёлой гипертензией, инсультом, отеком головного мозга, нарушением функции почек и печени, риском полиорганной недостаточности.

В условиях первобытной среды любая из этих проблем могла стать фатальной для беременной женщины и плода.

Моделирование на основе современных данных о смертности от преэклампсии показало: даже небольшое повышение смертности среди женщин детородного возраста могло критически сказаться на демографии небольшой популяции. Для неандертальцев, живших разрозненными группами и уже сталкивавшихся с климатическими изменениями и конкуренцией с Homo sapiens, такая дополнительная нагрузка могла оказаться решающей.

При этом гипотеза остаётся предметом научных дискуссий. Прямых доказательств того, что преэклампсия была распространена среди неандертальцев, нет, ведь это состояние не оставляет следов на костных останках. Многие антропологи подчёркивают, что вымирание вида редко объясняется одной причиной — скорее, оно стало результатом сочетания множества факторов. Тем не менее генетические и физиологические предположения дают интересную перспективу для дальнейших исследований: учёные планируют экспериментально проверить, действительно ли неандертальские генные варианты провоцируют воспалительные реакции, характерные для преэклампсии.

Минутка занимательной грамматики

В вы знали , что слово «артерия» образовано от двух древнегреческих слов - aēr («воздух») и tereō («содержать», «хранить») — то есть буквально «содержащая воздух».

Древние греки так назвали эти сосуды, потому что при вскрытии тел артерии выглядели пустыми (в отличие от вен), и люди решили: по ним движется воздух, а не кровь. К тому же пульсация артерий напоминала ритмичное движение — как будто внутри что‑то «дышит».

Это представление надолго закрепилось в науке. Например, врач Эразистрат (III век до н. э.) считал, что вены переносят кровь, а артерии — чистый воздух. Позже, во II веке н. э., знаменитый римский врач Гален провёл опыты на живых животных и обнаружил, что артерии всё‑таки содержат кровь. Он предложил новую компромиссную теорию: по артериям течёт не просто воздух, а особая «пневма» — жизненная сила, смешанная с небольшим количеством крови. Концепция оставалась доминирующей в медицине почти полторы тысячи лет.

Настоящий прорыв произошёл лишь в XVII веке. Английский врач Уильям Гарвей в своём труде 1628 года «Анатомическое исследование о движении сердца и крови у животных» убедительно доказал: кровь циркулирует по замкнутой системе, а артерии играют ключевую роль — они переносят кровь от сердца к органам и тканям.

Примечательно, что, несмотря на полное изменение научных представлений, само слово «артерия» сохранилось в языке без изменений (возможно, потому, что по факту кровь в артериях реально несет «воздух», вернее, кислород,  к тканям, но во времена Гарвея об этом ещё не знали))

Я уже писала, что появление импрессионизма во многом было подготовлено «японизацией» Европы,
распространением увлечения японским искусством во второй половине XIX века, когда после открытия Японии для внешнего мира в 1850‑х годах на европейский рынок хлынули японские гравюры укиё‑э (работы Хокусая, Хиросигэ и других мастеров), которые поразили художников новыми подходами: необычными ракурсами, смелыми композиционными решениями с резким кадрированием, плоскими цветовыми пятнами без традиционной светотени, акцентом на повседневные сюжеты и декоративной выразительностью.

Под влиянием этих идей, а также в связи с достижениями современной химии, импрессионисты изменили подход к живописи: они отказались от традиционных тонов коричневого и чёрного цвета, стали использовать быстрые светлые мазки, насыщать тени голубыми оттенками и активно работать на пленэре. Это стало возможным только благодаря прорывам в химической промышленности
: появление красок в тюбиках (кобальтов, берлинской лазури, кадмиев и фиолетового), которые не требовали ручной подготовки и упрощали работу вне мастерской. Всё это вместе сформировало эстетику импрессионизма как передачу мимолётных впечатлений, игры света и атмосферы через свободную технику и яркую палитру.

Продолжаю систематизировать мир, соединяя невидимые на первый взгляд события. Тем более в предверии большого праздника.