Столкнувшись с дефицитом и утратой, мы легко впадаем в две крайности. Первая — переживание тотальной значимости потерянного объекта и, соответственно, полной бессмысленности всякого «после». Вторая — триумфальное отрицание какого-либо значения потерянного, в ощущение тотальной взаимозаменимости. Иначе говоря, в меланхолическую фиксацию или маниакальную защиту.

Однако ужас и благословение заключаются в том, что всё и взаимозаменимо, и невзаимозаменимо одновременно. Полнота не бывает полной и она не защищает от тоски и тревоги. Эта амбивалентность — одна из наиболее трудно выносимых истин той самой депрессивной позиции.

#Fetzen

Фрагмент из 12 пословиц Битера Брейгеля старшего, 1558 г.
"Биться головой о стену"

Немного о тоске от Вийона до Rammstein

У Франсуа Вийона есть «Баллада о дамах прошлых времен», переведенная на русский Николаем Гумилевым. Каждая строфа этого стихотворения кончается вопросом-восклицанием, подчеркивающим хрупкость и мимолетность объекта Желания, конечность ценного объекта: «Но где же прошлогодний снег?»

Sehnsucht с одноименного альбома Rammstein строится вокруг этого же рефрена. И там его значение не просто сохраняется, а становится еще более выраженным.

Текст перенасыщен метафорам соития разной степени грубости. Вернее, ебли, которая никак не может стать соитием. Вновь и вновь возвращающаяся из глубин тоска вынуждает героя раз за разом воспроизводить половой акт. Перебирая партнерш, меж их ног он вновь и вновь ищет будто бы однажды оставленный дом — сверхценный объект, который обрушит его в полноту, стянет разрыв, закроет его Желание. Но герою отлично известно, что поиски обречены на провал: такой объект невозможен, там нет «прошлогоднего снега» — лишь влажная плоть, еще одна знаковая поверхность. Тем не менее, остановиться он не может. Ему не остается ничего другого, кроме как играть в заведомо проигранную игру. Поддержание ритма этих фрикций – вероятно, последнее, что удерживает его от обвала в безымянный ужас.

И да, невозможно найти и «прошлогодний песок». Через эту инверсию Линдеманн показывает, что проблема не в климате или веществе. Диахрония человеческой жизни начинается с разрыва, потери, раскручивается вокруг нее, будь то через отрицание или даже принятие, и, наконец, вместе с ней умирает. Тоска неизбывна.

Ее лицо исчезает. Овеянная туманом, она уходит. Остаются только поверхность слов и тел, запахи духов и пота, плоские, никуда не ведущие глаза.

/Фантазмический/ механизм, выхватывающий из сенсорного месива отдельные фрагменты, наделяющий их гомогенностью, целостностью и ценностью, глубиной, превращающий в объекты и фигуры, иногда дает сбой. В такие моменты можно успеть разглядеть, что за шестерни — быть может, именно их Акутагава увидел как «зубчатые колеса»? — обеспечивают функционирование как нормативной гендерной сексуальности, так и объектности в принципе. Любой аксиологической системы.

Юлия Кристева как-то заметила, что

«нельзя переоценить гигантское психическое, интеллектуальное и аффективное усилие, которое требуется совершить, чтобы обнаружить в другом поле эротический объект».

Пока механизмы работают исправно и удерживается состояние динамического равновесия, это напряжение остается почти незаметным. Но это равновесие слишком хрупко — Кристева, как человек, глубоко затронутый депрессией, это отлично знала.

#Entwurf
#Кристева

Есть довольно известная фраза, приписываемая Достоевскому: «Если Бога нет, то все дозволено». Жак Лакан перевернул её: «Если Бога нет, то все запрещено».

Но противоречия здесь нет. Две формулировки — две разные концептуализации как божественного, так и этического в принципе. Исходная формулировка подразумевает Бога как Отца, утверждающего моральный Закон — инстанцию, функционирование которой подробно описал Фрейд, а до него Ницше. Но вторая отсылается к опыту встречи с Тем, что лежит по ту сторону Закона, дискурса вообще, что не может быть им исчерпано. Вне этой встречи все по большому счету лишено смысла и ценности — а, значит, по сути запрещено.

Оба понимания имеют место быть и, более того, тесно друг с другом связаны. Лакановский концепт Вещи, das Ding — как раз одна из попыток помыслить эту связь.

#Fetzen

Субъект утверждает себя, прежде всего, через слом чужого ожидания. В одном из своих интервью это хорошо выразил Пьер Паоло Пазолини:

«Отказ всегда был главным жестом. Святые, отшельники, интеллектуалы... Историю творили те немногие, кто говорил «нет», а вовсе не придворные, не «серые кардиналы». Чтобы отказ возымел действие, он должен быть крупным, а не мелким, полным, а не по отдельным пунктам, «абсурдным», чуждым здравого смысла».

Сам по себе этот отказ от соответствия чужому ожиданию многообразен: это и уход, разрыв, и предательство, обман, и подвиг, и измена, и отсутствие измены.

И к Богу как предельному субъекту все это относится в первую очередь. Знаменитое декартовское допущение, что Бог не является обманщиком, очень дорого обошлось новоевропейской культуре.

Вообще, в некотором смысле можно сказать, что работа психоаналитика – распознать субъекта по следам, оставшимся от его отказов на том самом летовском свежем снегу. Но не чтобы «поймать в яму» или «засадить в Craze», а чтобы помочь ему встретиться с самим собой.

#Fetzen

Мы приходим к психотерапевту и даже к психоаналитику не для того, чтобы узнать у него, как нам жить. У него нет и не может быть этого знания. Даже если бы оно у него было, он не смог бы нам его передать. Более того, в полной мере, какая видится нам в наших грезах, он не обладает этим знанием и относительно своей собственной жизни.

Мы приходим к нему, чтобы не ходить кругами. Чтобы витки спирали, составляющей нашу жизнь, если не порвались, то стали шире. Чтобы хотя бы немного приподняться над автоматическими действиями, фантазиями, паттернами даже не мышления, а смыслообразования.

При этом, как бы это парадоксально ни выглядело, все, чего мы неосознанно, а иногда и осознанно пытаемся добиться от него, по крайней мере, поначалу – втянуть в этот автоматизм, заставить подыгрывать ему (см. концепт проективной идентификации у Огдена или Спиллиус). Главный скилл психотерапевта и особенно аналитика – замечать эти попытки, осмыслять и использовать их в работе / интерпретировать.

#Fetzen

Фантазии вспениваются, шумят, как волны, то прибывающие, то уходящие.

Мы не способны воспринимать Реальное само по себе. Все, что мы видим, с чем взаимодействуем, испещрено следами отношений, на пересечении которых мы сформировались и о большей части которых не имеем ни малейшего понятия. Детали легко, как бы сами собой, складываются в знаки и намеки; лица прохожих, отдельные объекты на фотографиях, случайные встречи, процессы в собственном теле, даже явления природы – все это в зависимости от нашего состояния может сочиться то смазкой, то кровью, все сплетается в нарративы, как в сновидении. Между реальностью яви и реальностью сна, конечно, много структурных различий, но ни одна из них не совпадает с Реальным.

Причем тональность этих нарративов иногда меняется крайне резко на полярную. В контексте этого часто вспоминаю Verfall Георга Тракля, именно в переводе Игоря Болычева. Маниакально-пасторальный экран вдруг рвется, а за ним проступает новый, меланхолический:

Распад

Под вечер в церкви в колокол звонили.
В осеннем небе пролетали птицы.
Как будто богомольцев вереницы
К святым местам над головою плыли.

И в сумерках мне грезилось: отныне
И я причастен их крылатой доле,
И больше нет ни времени, ни боли -
Есть только путь в заоблачной равнине.

Но вздрогнул я: на всем печать распада.
Корявых грабов остовы сухие.
В кровавых листьях ржавая ограда.

И блеклые, как девочки больные,
Поникли вдоль пустых дорожек сада
В ознобе смертном астры голубые.

#Fetzen

Из всего стихотворения ближе всего к Реальному расположено «но вздрогнул я». Зазор между двумя пусть разнонаправленными, но защитными конструкциями.

Иногда признаком улучшения является способность констатировать ощущение боли, не смешивая его с оценкой. «Мне больно» без «мне не должно быть больно».

Иногда — способность не только чувствовать боль, но и осознавать, за что она, из-за чего.

Иногда им является способность просто признавать, что боль есть.

Но порой прорывом оказывается сама способность её испытывать. Такую динамику описывают Томас Огден и другие психоаналитически ориентированные психиатры применительно к тяжелым шизофреническим пациентам. Чтобы такой выход из состояния non-existence смог состояться, требуется много усилий.

#Fetzen

С этим связан важный момент.

Вопреки довольно распространенному мнению, депрессивный субъект не видит мир таким, какой он есть. Он точно так же прибегает к защитной конструкции, которая обладает как своими преимуществами, так и своими издержками. И речь здесь, в первую очередь, даже не о вторичной выгоде, а о крайней предсказуемости, на которую он разменивает свою ригидность. Он имеет роскошь не соприкасаться с неопределенностью, которая для психики вообще-то трудно выносима.

Прикол реального мира в том, что он открыт к бесконечному числу интерпретаций. Он и такой, и такой. Его можно пересобирать и так, и эдак: у каждой сборки будут свои издержки, свои цели и свой предел.

Проблема психотических больных не в том, что они как-то неправильно воспринимают мир, не «тестируют реальность». А в том, что образуемые ими конструкции крайне нестабильны и переполнены болью, как для них самих, так и для окружающих – болью, часто куда более мучительной, чем боль физическая.

#Fetzen

Среди тех, кто продрался через споры по поводу специфичности каста и выборочной историчности в нолановской «Одиссее», в целом образовался консенсус, что этот фильм — про ПТСР.

Однако тут важно избегать редукционизма из серии «фильм про то, как здоровый мужик столкнулся с грязью войны, не выдержал и диссоциировал». Тем более, что ужасов войны режиссер особо и не показывает.

Думается, что фильм Нолана — не про воина, травмированного зверствами во взятом городе. Он, скорее, про то, что бывает, когда человек, заигравшись со своей гордыней, попирает Закон, буквально вмонтированный в его идентичность, а затем проссывает /почти/ всех, кто ему доверился, в отчаянных попытках произошедшее так и не осознать. Не про единичное катастрофическое воздействие, а про то, как обычная в общем-то для такого человека ситуация может выступить триггером-катализатором, актуализирующим более ранний травматизм, запускающим структурную нарциссическую катастрофу. Короче говоря, не про ПТСР, а про К-ПТСР. Которое, в отличие от первого, не разрешается само собой со временем, а требует мучительного, порой невыносимого процесса /ре/интеграции — в первую очередь через проживание собственной предельной беспомощности. Песнь сирен ведь о том, чего хочешь больше всего, что, как тебе кажется, когда-то у тебя уже было – и чего у тебя больше никогда не будет.

Кому-то нолановская смысловая акцентуация кажется спорной. Ну так классический текст на то и классический, чтобы его можно было интерпретировать во все щели.

#Fetzen
#Filmkunst

Возможность любви начинается в тот момент, когда мы открываем для себя, что «Гранатовый браслет», Петрарка и Лаура – это все, конечно, залупа прекрасно, но к любви оно имеет крайне далекое отношение.

Писать сонеты живой, а, тем более, мертвой, томно вздыхать, ловя редкие взгляды, терзаться и возбуждаться от того, что она спит с другим, куда проще, чем быть рядом, когда она стареет, потеет, болеет и не понимает. И да, гендер здесь исключительно ради отсылки к куртуазной традиции, в обратную сторону это работает также. Любовь предполагает актуальное выдерживание со-бытия с Другим, а не утилизацию фантазии об его идеальной возможности. Хотя, безусловно, последнее порой дает силы жить.

Иначе говоря, любовь – это не финал, когда Василиса Премудрая выходит замуж за Ивана-царевича/дурака. А вот то, что скрывается в промежутке от этого момента до «умерли в один день». И вот это, самое сложное и интересное, сказки, к сожалению, никогда не раскрывают.

#Fetzen

Как известно, иногда банан — это /не/ просто банан. Однако, вопреки распространенной интерпретации этого мема, психоанализ никогда не предполагал, что банан — это всегда член или что-то в этом роде. То, как именно психика обходится с объектом «банан», что именно означает это «/не/ просто» в каждом конкретном случае, крайне вариативно и требует исследования.

Иногда банан — это не просто банан, а метафорический фаллос, за который стыдно, но который ужасно хочется показать или отнять. Это динамика невротического уровня, предполагающая вытеснение, довольно развитую способность к символизации.

Иногда банан —это и спасительный источник насыщения, и, через мгновение, яд, разъедающий изнутри. То, что можно было бы обозвать пограничным функционированием: стабильного амбивалентного внутреннего объекта нет, он расщеплен на хорошие и плохие аспекты, которые удерживаются на большом расстоянии друг от друга. Шизоидно-параноидная позиция.

Иногда банан — это идеальный фетиш, доказывающий, что у мамы есть член, что у нее ничего не отнято, что никакой кастрации и разрыва не существует. В такой первертной логике объект «банан» выступает исключительным протезом, позволяющим заигрывать с Законом, уживаться с ним и одновременно попирать его. Если засунуть такой банан себе в задницу, то жить в общем-то и не так невыносимо. При этом все описанное далеко не всегда сводится к конкретному сексуальному действию: речь идет, скорее, о самом факте исключительной значимости какого-то объекта относительно Закона, обуславливающей постоянную зацикленность на нем.

Иногда банан — это буквально член. Он следит за мной, излучает радиацию, входит и выходит тогда, когда ему захочется. Описанное Ханной Сигал символическое уравнивание, характерное для психотического состояния: никаких метафор и двойного дна, психика не удерживает зазор между знаком и вещью, внутренним и внешним.

Иногда банан — это 89 килокалорий, 1,1 грамма белка и 358 миллиграмм калия — какая еще метафора? Оператуарное мышление при психосоматической организации: символ высушен до плоской, физиологической функции. Никаких вытесненных бессознательных коннотаций и фантазий тут нет, объект «банан» просто не служит для символизации аффектов, они разряжаются структурно иными способами.

Иногда банан — это трофей, это самый идеальный банан, самый вкусный и самый желтый, а тот, кто им обладает, безупречен. В нарциссической логике банан работает как сэлф-объект, не имеющий самостоятельной ценности и не связанный с эротизмом: он служит функции зеркала, и любой изъян на его кожуре будет восприниматься как кровоточащая нарциссическая рана, угрожающая безмерным парализующим стыдом.

Наконец, иногда банан — это ровная, прохладная, гладкая поверхность, о которую можно потереться, чтобы ощутить границы своей психосомы и обрести хоть какую-то структуру. В логике аутистически-прилегающей позиции, описанной Томасом Огденом, нет никакого интереса (вернее, возможности такого интереса) ни к смыслу банана, ни к его питательности, ни к фалличности. Важна лишь его органолептическая плотность — сплошность формы, конкретное взаимодействие с которой помогает хоть немного снизить ужас распада.

И, более того, в рамках динамики одного случая, особенно, если речь идет о тяжелых нарушениях, банан постепенно будет работать по-разному. В общем-то по этим сдвигам в работе символической функции и можно оценить прогресс терапии или анализа.

Но может же хоть иногда банан быть просто бананом? В полной степени — нет, в практически полной — конечно, но только ценой того, что «не просто» будет что-то другое.

#Fetzen

Чаще всего Есенина вспоминают за «Мне бы вон ту сисястую», но для меня он, в первую очередь, автор драматической поэмы «Пугачев». В этом тексте такой флоу, такая просодия, что речь не просто прорывается через стену языка, она этот язык, Символическое, имеет во все щели и использует больше, чем на полную. И не только в том монологе Хлопуши, который гениально исполнял Высоцкий.

Конец поэмы — спрессованная осень, разбившееся в отчаяние желание бегства, ставшее чистейшей тоской. Нет никакого дома, ни старого, ни нового, бежать некуда (не верит этот казак, конечно, ни в какого османского султана), но и оставаться невозможно. Чистый Drang и зияние разрыва.

Как скелеты тощих журавлей,
Стоят ощипанные вербы,
Плавя ребер медь.
Уж золотые яйца листьев на земле
Им деревянным брюхом не согреть,
Не вывести птенцов — зеленых вербенят,
По горлу их скользнул сентябрь, как нож,
И кости крыл ломает на щебняк
Осенний дождь.
Холодный, скверный дождь!

О осень, осень!
Голые кусты,
Как оборванцы, мокнут у дорог.
В такую непогодь собаки, сжав хвосты,
Боятся головы просунуть за порог,
А тут вот стой, хоть сгинь,
Но тьму глазами ешь,
Чтоб не пробрался вражеский лазутчик.
Проклятый дождь!
Расправу за мятеж
Напоминают мне рыгающие тучи.
Скорей бы, скорей в побег, в побег
От этих кровью выдоенных стран.
С объятьями нас принимает всех
С Екатериною воюющий султан.
Уже стекается придушенная чернь
С озиркой, словно полевые мыши.
О солнце-колокол, твое тили-ли-день,
Быть может, здесь мы больше не услышим!

#Есенин
#Fetzen

Любовь не измеряется количеством слез.

Иногда у людей не получается плакать не из-за того, что им безразлично потерянное, а потому, что боль от потери слишком разрушительна для их психики, с ней почти невозможно соприкоснуться. На метаболизацию такой боли порой уходят годы.

Иногда люди плачут слишком много, но эти слезы — про что угодно, но не про любовь: к потерянному они если и относятся, то лишь косвенно. Тогда они уже не про скорбь (mourning), а, например, для привлечения внимания. Или даже для извлечения удовольствия от становления в собственном страдании, выстраивания на этом своей идентичности.

#Fetzen