«Бессмысленность не переживалась, поскольку ничего не переживалось: бессмысленность не была бессмысленной, так как способность чувствовать или преживать что-либо отсутствовала».

См. «Проективная идентификация и терапевтическая техника»

Порой само наличие способности чувствовать/мыслить, насколько все плохо, парадоксальным образом свидетельствует, что все еще не настолько плохо.

Иначе говоря, если пытаться увязывать Биона и Ежи Леца, подлинный показатель дна — не тогда, когда снизу не стучат, а тогда, когда этот стук уже глубоко безразличен, вернее, когда он уже просто не может быть воспринят.

#Fetzen
#Огден

Все хрупко.

Объект не существует сам по себе. Необходимо постоянное усилие, чтобы он сохранялся, пусть даже внешне неподвижным. Чтобы отдельные лоскуты и аспекты вычленялись из массива, сплавлялись в нечто цельное, обретали прошлое и будущее, становились притягательными или отвратительными, требуется сочетание многих факторов.

Все это разворачивается преимущественно бессознательно: чаще всего эти процессы опознаются лишь постфактум, и то, если что-то пошло не так. В разрывах. Это хорошо показал Владимир Бурич в своем верлибре:

Смотрел на нее —
не видел

видел солнце
выпрыгнувшее из моря

ветку пальмы
плывущую по волнам

берег

Смотрел на нее —
не видел

видел мамин халат на веревке

себя
купаемого в корыте

Увидел

Внезапно распалась

голова
туловище
руки
ноги

#Fetzen
#Бурич

Психоаналитический парадокс: парциальность предшествует целому, разрывы предшествуют протяженности. Целое обретается задним числом и обретается как фантазия. На её изгибах формируется мир, у каждого свой. Иного под Луной нам не дано.

В годы моей учебы по философскому факультету МГУ ходил такой апокриф. После ифрановского мероприятия, посвященного памяти Мамардашвили, когда все уже перешло к неформальной части, одну пожилую профессоршу, лично заставшую Мераба, спросили, почему он пользовался такой популярностью у женщин. И она ответила: «Понимаете, даже когда он трахался, он мыслил».

Люди часто противопоставляют одно другому, но секс действительно предполагает мышление, по крайней мере, в его бионовском понимании. Строго говоря, едва ли одно вообще представимо без другого.

И секс, и мышление интерсубъективны: чтобы они могли состояться, необходима другая психика (и самые жесткие перверсии, и мастурбация всегда несут на себе след объектных отношений). Человеческий секс мало похож на спаривание у прочих животных, и дело совсем не в том, что мы занимаемся им ради удовольствия. У людей этот процесс является, в первую очередь, символическим: аффективные содержания дифференциируются, связываются с определенными означающими, сознательно выражаются или отыгрываются, за счет этого изменяется состояние психики, снижается напряжение. Что-то переносится вовне, в другого, предъявляется ему или протискивается, что-то принимается внутрь, метаболизируется.

Хороший секс, как и хорошее мышление, способствует интеграции психики, увеличению степени её цельности. Оргазм возникает на пересечении символических рядов, и хороший оргазм — всегда немножко инсайт, это всегда про знание, про ту самую К-связь. Но сексом можно заниматься вхолостую, минуя образование новых связей, и тогда он походит на руминацию, мышление без мышления.

Несколько огрубляя, и секс, и мышление — это два уровня одного и того же процесса, который может быть рассмотрен как проективная идентификация. В зависимости от уровня психической организации участников, эти проективные идентификации могут быть как брутальными, пенетрирующими, так и эмпатическими, бережными.

Иначе говоря, секс — это частный случай мышления, понятого в широком смысле как символический процесс по стабилизации аффекта и снижения тревоги, отличающийся лишь спецификой своего языка, большей укорененностью его в соматическом.

Короче, в этом моменте с Сиораном можно не согласиться: оргазм всегда был событием именно что философским.

#Entwurf

Зигмунд Фрейд страдал от того, что не мог пойти на компромисс с собственным сомнением. В средней и дальней перспективе оно всегда оказывалось сильнее.

И это особенно примечательно потому, что когда-то он влез во всю эту игру в общем-то по меркантильным причинам: как Фрейд много раз прямо признавался, для обеспечения семейной жизни с молодой женой требовалось расширение врачебной практики. Как-то я уже приводил здесь милый отрывок из его письма:

«Маленькая Принцесса, моя маленькая Принцесса. О, как это будет прекрасно! Я приеду с деньгами… Потом я отправлюсь в Париж, стану великим учёным и вернусь в Вену с большим, просто огромным ореолом над головой, мы тотчас же поженимся, и я вылечу всех неизлечимых нервнобольных!»

Потом, уже соприкоснувшись с неизвестным, Фрейд, как образцовый викторианский ученый, мечтал о построении полной, совершенной, герметичной системы, которая это неизвестное если не подчинит, то максимально картографирует. Но, несмотря на все восторги и уверения своих учеников, Фрейду хватило честности так и не позволить себе поверить, что он достиг её. Хотя и были периоды, когда он был очень близок к этой уверенности.

Что бы ни происходило — стремительный рост популярности, споры фанатов и ненавистников, бюрократические склоки, соперничество учеников, войны, преследования, мучительная болезнь — Фрейду удавалось не закрывать глаза на противоречия. Как бы его не пугали и не искушали, он оставался ученым и оставался философом. До последних своих дней этот человек искал пустоты и разрывы в созданном им дискурсе более въедливо, чем кто-либо. Это хорошо видно в его поздних текстах. И в этом смысле по панковости, революционности и постмодернистскости он многократно превосходит и Юнга, и Гросса.

Фрейду хватало мудрости и мужества жить и умереть в зыбкости, которую он так когда-то ненавидел. Он приучил себя к отказу от надежды на то, что эту зыбкость когда-либо получится усмирить. И именно к этому знанию — зиянию разрыва — он вновь и вновь возвращал своих учеников.

#Fetzen

В эссе «Сверхъестественный ужас в литературе» Говард Лавкрафт, размышляя о природе ужасного, фактически приходит во многом к психоаналитическому пониманию: наибольший страх вызывает не тот или иной объект, а то, что объектом стать не может. Если языком Фрейда, не Furcht, а Angst.

То есть, то, что не получается символизировать, связать с означающим, встроить в некий дискурсивный порядок, лишив тотальности. Образно говоря, дыра, сквозняк. С некоторыми оговорками здесь можно вспомнить и бионовские бета-элементы, и Реальное Лакана.

Другое дело, что образуются такие разрывы, как на индивидуальном, так и на групповом уровне обычно не из-за науки. Она как раз всегда до последнего держится за уже нащупанный порядок, за его когерентность, часто – что хорошо показал Имре Лакатош – даже вопреки событию.

«Проявлением наибольшего милосердия в нашем мире является, на мой взгляд, неспособность человеческого разума связать воедино все, что этот мир в себя включает. Мы живем на тихом островке невежества посреди темного моря бесконечности, и нам вовсе не следует плавать на далекие расстояния. Науки, каждая из которых тянет в своем направлении, до сих пор причиняли нам мало вреда; однако настанет день и объединение разрозненных доселе обрывков знания откроет перед нами такие ужасающие виды реальной действительности, что мы либо потеряем рассудок от увиденного, либо постараемся скрыться от этого губительного просветления в покое и безопасности нового средневековья».

#Лавкрафт
#Fetzen

Сами по себе слова не значат почти ничего или ничего, в этом заключается проблема и трагедия рационализма.

Для того, чтобы тебя хотя бы начали слушать, развернули в сторону тебя своё ухо, необходимо заранее что-то дать. Не вещь, не слово, не улыбку – зацепку для фантазии, будь то бессознательной phantasy или грезы. Или хотя бы не забирать, если она вдруг уже есть.

И это, вопреки известному фрагменту из Довлатова, относится не только к женщинам:

«В разговоре c женщиной есть один болезненный момент. Ты приводишь факты, доводы, аргументы. Ты взываешь к логике и здравому смыслу. И неожиданно обнаруживаешь, что ей противен сам звук твоего голоса».

См. «Заповедник»

В мире, который выстраивается принципом удовольствия, никто не открывает рот просто так — ни чтобы взять, ни, тем более, чтобы дать. Случайности бывают в Реальном, но не в реальности: в субъективных мирах для них едва ли есть место.

#Довлатов
#Fetzen

Детское развитие часто представляют как что-то вроде creatio ex nihilo – появления сгустков смысла в пустоте.

Но современные исследования, как психоаналитические, так и когнитивистские, демонстрируют, что развитие психики – это, скорее, дифференциация некой изначальной сверхинтенсивности. Дифференциация, которая может или произойти, или не произойти.

Иначе говоря, чтобы на вопрос «Где пупок?» ребенок показал пальчиком сначала на свой пупок, а потом на родительский, чтобы гуление и перебор фонем начали сегментироваться до чего-то, напоминающего слова, чтобы возник первый устойчивый взгляд, должно сложиться очень много факторов. В первую очередь, связанных с характеристиками связи с материнской фигурой. Конечно, одной достаточности матери недостаточно, есть те же генетические моменты, однако без неё точно не будет ни слова, ни аффективной регуляции, ни даже различения внутреннего и внешнего.

Другое дело, что вопрос о развитии – точно также как и вопрос об изоморфном ему терапевтическом процессе – это вопрос не об абсолютных значениях этой достаточности в каждом конкретном случае, а о её степени.

#Fetzen

Мы способны касаться чего угодно: поверхностей вещей, тел, кожи, слов. Но не можем коснуться Другого напрямую, преодолеть этот разрыв. Другой непрозрачен для нас, ни насилия, ни подкупа не хватит для полного контроля. Самых задушевных разговоров и самого разнузданного секса всегда будет недостаточно. Приблизиться можно, проскользнуть, но не удержать, не схватить. Здесь и актуальная психоаналитическая эпистемология, и предиктивное кодирование в когнитивистике, и Кант — выбирайте любое, в меру своей испорченности.

Все это касается не только других людей, но и в принципе любого внешнего: от предметов и животных до явлений природы. Мы не можем воспринимать внешний объект напрямую, взаимодействовать с ним — только через образование объекта внутреннего. К внешнему у нас просто нет и не будет стерильного и надежного доступа: наш аппарат восприятия всегда инерционен и во многом вторичен по отношению к истории нашей психики, вернее, отношений, на пересечении которых она сформировалась. Степень этой контрабанды внутреннего под видом внешнего крайне вариабельна, но так или иначе присутствует она всегда. Этот момент, особенно его аффективное значение, хорошо схвачен в этом переполненном тоской фрагменте из монолога снайдеровского доктора Манхэттена:

«Я смотрю на звезды. Они так далеко. Их свет идет к нам так долго. Мы видим не звезды, а только их старые фотографии».

Иначе говоря, мы не можем размышлять ни об этике, ни об эпистемологии, не упираясь в проблему доверия, его чуда.

#Fetzen

Столкнувшись с дефицитом и утратой, мы легко впадаем в две крайности. Первая — переживание тотальной значимости потерянного объекта и, соответственно, полной бессмысленности всякого «после». Вторая — триумфальное отрицание какого-либо значения потерянного, в ощущение тотальной взаимозаменимости. Иначе говоря, в меланхолическую фиксацию или маниакальную защиту.

Однако ужас и благословение заключаются в том, что всё и взаимозаменимо, и невзаимозаменимо одновременно. Полнота не бывает полной и она не защищает от тоски и тревоги. Эта амбивалентность — одна из наиболее трудно выносимых истин той самой депрессивной позиции.

#Fetzen

Фрагмент из 12 пословиц Битера Брейгеля старшего, 1558 г.
"Биться головой о стену"

Немного о тоске от Вийона до Rammstein

У Франсуа Вийона есть «Баллада о дамах прошлых времен», переведенная на русский Николаем Гумилевым. Каждая строфа этого стихотворения кончается вопросом-восклицанием, подчеркивающим хрупкость и мимолетность объекта Желания, конечность ценного объекта: «Но где же прошлогодний снег?»

Sehnsucht с одноименного альбома Rammstein строится вокруг этого же рефрена. И там его значение не просто сохраняется, а становится еще более выраженным.

Текст перенасыщен метафорам соития разной степени грубости. Вернее, ебли, которая никак не может стать соитием. Вновь и вновь возвращающаяся из глубин тоска вынуждает героя раз за разом воспроизводить половой акт. Перебирая партнерш, меж их ног он вновь и вновь ищет будто бы однажды оставленный дом — сверхценный объект, который обрушит его в полноту, стянет разрыв, закроет его Желание. Но герою отлично известно, что поиски обречены на провал: такой объект невозможен, там нет «прошлогоднего снега» — лишь влажная плоть, еще одна знаковая поверхность. Тем не менее, остановиться он не может. Ему не остается ничего другого, кроме как играть в заведомо проигранную игру. Поддержание ритма этих фрикций – вероятно, последнее, что удерживает его от обвала в безымянный ужас.

И да, невозможно найти и «прошлогодний песок». Через эту инверсию Линдеманн показывает, что проблема не в климате или веществе. Диахрония человеческой жизни начинается с разрыва, потери, раскручивается вокруг нее, будь то через отрицание или даже принятие, и, наконец, вместе с ней умирает. Тоска неизбывна.