Пока одни использовали краски, Стасис Красаускус писал чистыми присутствием и пустотой.
Вероятно, самым известным произведением художника является линогравюра «Юность» (1961), ставшая символом одноименного журнала. Это «девичье лицо с пшеничными колосьями вместо волос» воспроизведено на его надгробии.
#Fetzen
Вероятно, самым известным произведением художника является линогравюра «Юность» (1961), ставшая символом одноименного журнала. Это «девичье лицо с пшеничными колосьями вместо волос» воспроизведено на его надгробии.
#Fetzen
«Основные слова суть не отдельные слова, но пары слов... Когда говорится Ты, говорится и Я сочетания Я-Ты. Когда говорится Оно, говорится и Я сочетания Я-Оно... Сосредоточение и сплавление в целостное существо не может осуществиться ни через меня, ни без меня: я становлюсь Я, соотнося себя с Ты, становясь Я, я говорю Ты. Всякая действительная жизнь есть встреча».
См. «Два образа веры»
Иронично, но, вряд ли того желая, экзистенциалист и сионист Мартин Бубер довольно емко и поэтично выразил суть парадигмы объектных отношений, в настоящий момент доминирующей как в психоанализе, так и в теориях развитиях в принципе. Впрочем, схожие фрагменты можно было бы найти и у Михаила Бахтина.
По большому счету, все, что мы считаем собой — отзвуки и отсветы уже случившихся встреч.
#Fetzen
#Бубер
Иногда мертвечина — это не разрушающие атаки, развал или гниение, а нарочито спокойная поверхность. Когда отсутствует какое-либо аффективное движение: нет ни ассоциативного скольжения по означающим, ни даже скачков интонации или смены выражений лица. Люди в таком состоянии могут опрятно и в общем-то красиво выглядеть, много говорить, даже слишком спокойно и вежливо, но при этом они почти ничего не высказывают.
Об этом напоминает Юлия Кристева, комментируя в «Черном солнце…» картину Ганса Гольбейна:
#Кристева
#Fetzen
Об этом напоминает Юлия Кристева, комментируя в «Черном солнце…» картину Ганса Гольбейна:
«Смерть непредставима во фрейдовском бессознательном. Но, как мы видели, она отмечается в нем интервалом, пробелом, разрывом или разрушением представления. Следовательно, для имагинативной способности Я смерть как таковая сигнализируется посредством изоляции знаков или же посредством их банализации, доходящей до их полного опустошения...
Соперничая с эротическим витализмом Я или же ликующей изобильностью экзальтированных или гнетущих знаков, выражающих присутствие Эроса, смерть превращается в отстраненный реализм или, более того, в воинственную иронию — таковы «танец смерти» и лишенная иллюзий распущенность, проникшие в стиль художника. Я эротизирует и означивает навязчивое присутствие Смерти, отмечая изоляцией, пустотой или абсурдным смехом свою собственную воображаемую уверенность, которая поддерживает его жизнь, то есть крепит его на игру форм. И наоборот, образы и идентичности — кальки этого победоносного Я — оказываются отмеченными неприступной печалью».
#Кристева
#Fetzen
Перед тем, как умереть,
Надо же глаза закрыть.
Перед тем, как замолчать,
Надо же поговорить.
Звезды разбивают лед,
Призраки встают со дна —
Слишком быстро настает
Слишком нежная весна.
И касаясь торжества,
Превращаясь в торжество,
Рассыпаются слова
И не значат ничего.
1930 г.
Поздний Георгий Иванов — как ледяная настоечка, иногда совершенно незаменим.
#Fetzen
#Иванов
Надо же глаза закрыть.
Перед тем, как замолчать,
Надо же поговорить.
Звезды разбивают лед,
Призраки встают со дна —
Слишком быстро настает
Слишком нежная весна.
И касаясь торжества,
Превращаясь в торжество,
Рассыпаются слова
И не значат ничего.
1930 г.
Поздний Георгий Иванов — как ледяная настоечка, иногда совершенно незаменим.
#Fetzen
#Иванов
Когда-то я уже вспоминал этот фрагмент из записных книжек Марины Цветаевой:
Тогда я обращался к идее Лакана, что любить — это давать то, чего не имеешь. Что любовь — возможно, и сделка, но слишком причудливая, в ней не идет речи об обмене чем-то наличным, чем-то, что имеется в распоряжении. А, значит, это своего рода антисделка, сделка по ту строну сделки. И этим она отличается и от влюбленности, и от партнерства, и от зависимости.
Но сегодня в связи с этим фрагментом мне вспомнилось бионовское reverie. Любить — мочь быть в состоянии предельной открытости кому-то, мочь с ним совместно грезить во сне и наяву. Не просто найти в себе место для размещения чужих содержаний, а обнаружить желание сплетаться с ними, давать им прорастать, чтобы, затем, возвращать их плоды в качества дара.
Подлинно счастливые отношения — насколько счастье вообще возможно — держатся именно на симметрии reverie, его совместности. Только подвижность этой совместной грезы, её ритм позволяет выдерживать скорбь, чья тень накрывает собою все сущее.
И в этом смысле речь действительно идет о чуде или, словами Лакана, о «благодати». Войти в состояние reverie волением Эго/Я невозможно, к нему нужно быть способным и готовым.
#Entwurf
#Цветаева
#Бион
Всякая любовь — сделка.
Шкуру — за деньги.
Шкуру — за шкуру.
Шкуру — за душу.
Когда не получаешь ни того, ни другого, ни третьего, — даже такой олух-купец как я прекращает кредит.
Тогда я обращался к идее Лакана, что любить — это давать то, чего не имеешь. Что любовь — возможно, и сделка, но слишком причудливая, в ней не идет речи об обмене чем-то наличным, чем-то, что имеется в распоряжении. А, значит, это своего рода антисделка, сделка по ту строну сделки. И этим она отличается и от влюбленности, и от партнерства, и от зависимости.
Но сегодня в связи с этим фрагментом мне вспомнилось бионовское reverie. Любить — мочь быть в состоянии предельной открытости кому-то, мочь с ним совместно грезить во сне и наяву. Не просто найти в себе место для размещения чужих содержаний, а обнаружить желание сплетаться с ними, давать им прорастать, чтобы, затем, возвращать их плоды в качества дара.
Подлинно счастливые отношения — насколько счастье вообще возможно — держатся именно на симметрии reverie, его совместности. Только подвижность этой совместной грезы, её ритм позволяет выдерживать скорбь, чья тень накрывает собою все сущее.
И в этом смысле речь действительно идет о чуде или, словами Лакана, о «благодати». Войти в состояние reverie волением Эго/Я невозможно, к нему нужно быть способным и готовым.
#Entwurf
#Цветаева
#Бион
Stoff
ТЕОРЕМА ТОСКИ В угол локтя вписана окружность головы Не надо ничего доказывать #Бурич
За виной прячется допущение, что, если ты вернешься в прошлое и вытащишь себя за шиворот — или поступишь радикально иначе в аналогичных обстоятельствах в будущем, — то все будет хорошо. Вина связана с фантазией об обратимости, сознательной или бессознательной.
Куда реже, чем о вине, говорят о тоске. Тоска — там, где нет никакой обратимости. «Я тот парень, которого исцелил Христос, а он так и не встал с инвалидной коляски». Там, где совершенно неважно, почему и когда именно все пошло по пизде: главное, что пошло и уже ничего не вернуть. Где есть лишь воспоминание о том, что было что-то ценное, хорошее, красивое, лишь невымарываемое знание о нем, и зияние разрыва с ним. Тоска не предполагает никакого разрешения, покаяния, надежды.
Можно было бы сказать, что способность испытывать тоску, выдерживать её – один из показателей того, что субъект находится в кляйнианской депрессивной позиции. Но утешение такое себе, согласен.
#Fetzen
Куда реже, чем о вине, говорят о тоске. Тоска — там, где нет никакой обратимости. «Я тот парень, которого исцелил Христос, а он так и не встал с инвалидной коляски». Там, где совершенно неважно, почему и когда именно все пошло по пизде: главное, что пошло и уже ничего не вернуть. Где есть лишь воспоминание о том, что было что-то ценное, хорошее, красивое, лишь невымарываемое знание о нем, и зияние разрыва с ним. Тоска не предполагает никакого разрешения, покаяния, надежды.
Можно было бы сказать, что способность испытывать тоску, выдерживать её – один из показателей того, что субъект находится в кляйнианской депрессивной позиции. Но утешение такое себе, согласен.
#Fetzen
2
В повседневной речи, когда говорят об объектах, чаще всего имеют в виду какие-либо конкретные штуки, с которыми некто – субъект – производит те или иные манипуляции. Но в психоанализе использование слова «объект» отличается несколькими существенными нюансами.
Во-первых, в психоаналитическом дискурсе объект — это, в первую очередь, не конкретная вещь, а эпистемологическая конструкция, абстракция, позволяющая задавать аксиоматику и строить гипотезы. В этом отношении психоаналитический «объект» напоминает «точку» геометрии. Наиболее полное выражение эта аналогия получает в лаканианском психоанализе, который известен своей тягой к использованию элементов из математики и формальной логики.
Во-вторых, если расхожее понимание, наследующее традиции новоевропейского рационализма, предполагает жесткое разделение субъекта и объекта (на эту тему есть уже классическая работа Лекторского), их оппозицию и некоторую первичность первого, то с точки зрения психоанализа субъект формируется исключительно в поле отношений с объектами.
В этом смысле психоаналитический «объект» смыкается с философской категорией Другого. Объект — в первую очередь, материнский объект, инцестуозный объект — первичен по отношению к какой-либо субъектности, она формируется вокруг разрыва с ним. Можно вспомнить «Вещь» Хайдеггера: образ чаши, которая ваяется вокруг пустоты. Более того, с этой перспективы конкретные физические объекты, которыми человек оперирует в повседневной жизни, в значительной степени всегда являются конструктами, результатами дифференциации этого первичного Другого, они несут на себе его след. Критические сбои в ранних отношениях приводят к невозможности адекватного взаимодействия с предметами.
Не вдаваясь в подробности, можно сказать, что фундаментальный принцип теории объектных отношений (в настоящий момент фактически являющейся господствующей психоаналитической парадигмой, объединяющей множество течений от кляйнианской и, с некоторыми оговорками, лаканианской школ до эго-психологии Кернберга и реляционного психоанализа) заключается в том, что всякое человеческое существование детерминировано отношениями с значимыми Другими, а любая автономия иллюзорна.
#Entwurf
Во-первых, в психоаналитическом дискурсе объект — это, в первую очередь, не конкретная вещь, а эпистемологическая конструкция, абстракция, позволяющая задавать аксиоматику и строить гипотезы. В этом отношении психоаналитический «объект» напоминает «точку» геометрии. Наиболее полное выражение эта аналогия получает в лаканианском психоанализе, который известен своей тягой к использованию элементов из математики и формальной логики.
Во-вторых, если расхожее понимание, наследующее традиции новоевропейского рационализма, предполагает жесткое разделение субъекта и объекта (на эту тему есть уже классическая работа Лекторского), их оппозицию и некоторую первичность первого, то с точки зрения психоанализа субъект формируется исключительно в поле отношений с объектами.
В этом смысле психоаналитический «объект» смыкается с философской категорией Другого. Объект — в первую очередь, материнский объект, инцестуозный объект — первичен по отношению к какой-либо субъектности, она формируется вокруг разрыва с ним. Можно вспомнить «Вещь» Хайдеггера: образ чаши, которая ваяется вокруг пустоты. Более того, с этой перспективы конкретные физические объекты, которыми человек оперирует в повседневной жизни, в значительной степени всегда являются конструктами, результатами дифференциации этого первичного Другого, они несут на себе его след. Критические сбои в ранних отношениях приводят к невозможности адекватного взаимодействия с предметами.
Не вдаваясь в подробности, можно сказать, что фундаментальный принцип теории объектных отношений (в настоящий момент фактически являющейся господствующей психоаналитической парадигмой, объединяющей множество течений от кляйнианской и, с некоторыми оговорками, лаканианской школ до эго-психологии Кернберга и реляционного психоанализа) заключается в том, что всякое человеческое существование детерминировано отношениями с значимыми Другими, а любая автономия иллюзорна.
#Entwurf
1