С перерывами посмотрел трёхсерийный фильм про эпопею Дмитрия Рыболовьева и Ива Бувье.
Эта история про столкновение менталитетов и классов — миллиардер плакал на судебном процессе по Sotheby's и говорил, что доверял Иву, как родному. Что для русского это дружба, для европейца чисто деловые отношения. И собственно винить Ива Бувье за то, что он играл по правилам, которые существуют уже много веков, глупо и смешно — называется эта деятельность ростовщичество.
Когда ты на блошином рынке покупаешь, скажем, комод XIX века, ты же не кричишь, что тебя обманули. И не стоит никогда показывать, насколько этот комод тебе нужен. И ещё одно правило любой сделки — не светить деньгами и богатством, так можно скинуть с финальной суммы.
По итогу Дмитрий вообще сделал то, чего нельзя делать в приличном европейском обществе — вынес ссору из избы и разгласил условия сделок. По итогу обесценив работы, в которые сам вложил деньги, как в акции, и некоторые из них продал сильно дешевле.
То, что сделал для господина Рыболовьева арт-дилер Бувье — предоставил доступ к мировым шедеврам — стоит не только денег, но и репутационного капитала. Например, чтобы купить для него Ротко, Бувье потратил несколько лет и 2,5 миллиона евро на вина династии французских виноделов Moueix, которые этим Ротко владели. Всё потому что Дмитрий сказал «я хочу эту работу». Бувье купил работу за 80 млн, хотел продать за 140 млн, а сегодня её оценивают в 300.
Да, Бувье, как и любой дилер, грешен лишь в том, что накрутил цену на желанные объекты, но собрал одну из сильнейших коллекций, которая росла бы в цене. А Рыболовьев как медведь, влез в чужой улей — помимо того, что испортил репутацию себе и Иву, еще и устроил «Монакогейт» и был объявлен персоной нон-грата. Все потому что «не смог стерпеть обиды». Ей-богу, как человек, сколотивший своё состояние в 90-х, может быть таким доверчивым и ранимым? Облапошили русского, как лоха, а он сам рад был и в ладоши хлопал и ни разу не проверил своего арт-дилера, несмотря на серию красных флагов. Теперь, уверен, не один высокопоставленный европеец не приблизится к нему даже ради денег, а об искусстве Дмитрий может вообще забыть. Погоди он молча 10 лет, продал бы и озолотился — на перепродаже «Спасителя мира» он заработал $272,5 млн, купив за $127,5 млн и продав за $400 млн (450,3 млн $ — цена молотка).
В конце Бувье признается, что если бы он мог что-то изменить, он бы не связался с клиентом из Восточной Европы, и тут он абсолютно прав — замарался он знатно.
Это удивительная черта русского новориша — добиваться справедливости любой ценой, даже ценой своей репутации и репутации других. Но арт-рынок — это не место для справедливости. Это игра по правилам, которые Рыболовьев так и не понял. Искусство — то же самое «купи-продай», только с ценником повыше и написанным на салфетке под столом.
Эта история про столкновение менталитетов и классов — миллиардер плакал на судебном процессе по Sotheby's и говорил, что доверял Иву, как родному. Что для русского это дружба, для европейца чисто деловые отношения. И собственно винить Ива Бувье за то, что он играл по правилам, которые существуют уже много веков, глупо и смешно — называется эта деятельность ростовщичество.
Когда ты на блошином рынке покупаешь, скажем, комод XIX века, ты же не кричишь, что тебя обманули. И не стоит никогда показывать, насколько этот комод тебе нужен. И ещё одно правило любой сделки — не светить деньгами и богатством, так можно скинуть с финальной суммы.
По итогу Дмитрий вообще сделал то, чего нельзя делать в приличном европейском обществе — вынес ссору из избы и разгласил условия сделок. По итогу обесценив работы, в которые сам вложил деньги, как в акции, и некоторые из них продал сильно дешевле.
То, что сделал для господина Рыболовьева арт-дилер Бувье — предоставил доступ к мировым шедеврам — стоит не только денег, но и репутационного капитала. Например, чтобы купить для него Ротко, Бувье потратил несколько лет и 2,5 миллиона евро на вина династии французских виноделов Moueix, которые этим Ротко владели. Всё потому что Дмитрий сказал «я хочу эту работу». Бувье купил работу за 80 млн, хотел продать за 140 млн, а сегодня её оценивают в 300.
Да, Бувье, как и любой дилер, грешен лишь в том, что накрутил цену на желанные объекты, но собрал одну из сильнейших коллекций, которая росла бы в цене. А Рыболовьев как медведь, влез в чужой улей — помимо того, что испортил репутацию себе и Иву, еще и устроил «Монакогейт» и был объявлен персоной нон-грата. Все потому что «не смог стерпеть обиды». Ей-богу, как человек, сколотивший своё состояние в 90-х, может быть таким доверчивым и ранимым? Облапошили русского, как лоха, а он сам рад был и в ладоши хлопал и ни разу не проверил своего арт-дилера, несмотря на серию красных флагов. Теперь, уверен, не один высокопоставленный европеец не приблизится к нему даже ради денег, а об искусстве Дмитрий может вообще забыть. Погоди он молча 10 лет, продал бы и озолотился — на перепродаже «Спасителя мира» он заработал $272,5 млн, купив за $127,5 млн и продав за $400 млн (450,3 млн $ — цена молотка).
В конце Бувье признается, что если бы он мог что-то изменить, он бы не связался с клиентом из Восточной Европы, и тут он абсолютно прав — замарался он знатно.
Это удивительная черта русского новориша — добиваться справедливости любой ценой, даже ценой своей репутации и репутации других. Но арт-рынок — это не место для справедливости. Это игра по правилам, которые Рыболовьев так и не понял. Искусство — то же самое «купи-продай», только с ценником повыше и написанным на салфетке под столом.
❤7🔥6😁1
Насладимся же несколькими шедеврами, обладателем которых посчастливилось стать Дмитрию:
Густав Климт, Водяные змеи II, 1904–1907
Винсент Ван Гог, Оливковые деревья на фоне гор, 1889
Клод Моне, Кувшинки, 1897–1898
Ну а у меня, как у пиар-специалиста, всегда универсальный совет — прежде чем лезть в любую публичную драку, обзаведитесь, помимо адвоката, хорошим пиарщиком. Он бы точно посоветовал не действовать сгоряча.
Густав Климт, Водяные змеи II, 1904–1907
Винсент Ван Гог, Оливковые деревья на фоне гор, 1889
Клод Моне, Кувшинки, 1897–1898
Ну а у меня, как у пиар-специалиста, всегда универсальный совет — прежде чем лезть в любую публичную драку, обзаведитесь, помимо адвоката, хорошим пиарщиком. Он бы точно посоветовал не действовать сгоряча.
❤6🔥3
Был музей ГУЛАГа, а стал Музей памяти: «Новый музей помогает современным языком с помощью современных технологий доносить до людей самого разного возраста и самой разной подготовки подобного рода тяжелейшую информацию»
🥲
🥲
😢6❤3🙈2
Настолько нечего смотреть в Москве, что блюпринт советуют выставки в кубе.
На следующей неделе отправляюсь в Петербург, может быть это меня немного оживит, а то это лето — затяжная концептуальная депрессия, прям как во всех наших ведущих институциях
На следующей неделе отправляюсь в Петербург, может быть это меня немного оживит, а то это лето — затяжная концептуальная депрессия, прям как во всех наших ведущих институциях
❤12
Вчера очень симпатично открылся ТОН-ЦЕНТР — новая культурная площадка в здании депо по проекту архитектора Константина Тона.
Катя Бочавар, художественный руководитель первого сезона институции (и надеюсь, последующих), к открытию собрала выставку «Временные конструкции», на нее можно попасть по регистрации.
Изюминка проекта — железнодорожные артефакты из коллекции краеведа Евгения Петрова. Порой, на предметы прошлого куда приятнее смотреть, чем на сегодняшний совриск, тем приятнее, что они заняли авансцену проекта. Дополняют их фотоработы привокзальных территорий Лены Соловьевой и кинетические скульптуры Дмитрия Запылихина.
Нравится, как Лена работает с техниками ручной печати и переносит фото на фанеру и ткани — эти эксперименты она начала в «Открытых студиях» и теперь разрослись в масштабе, круто!
Катя Бочавар — разносторонний специалист и профи не только в вопросе действительно актуальных выставок. Она собрала крутую музыкальную и перформативную программу и выступила режиссером одного из спектаклей.
В современной музыке я ничего не понимаю, но за джентрификацию (простите) района Комсомольской радуюсь — скоро обещают многофункциональный центр с магазинами и шоу-румами под жд-путями, а по соседству Мастерская Б планирует отреставрировать водонапорную башню, превратив ее в еще одну точку притяжения — ждём расцвета!
Катя Бочавар, художественный руководитель первого сезона институции (и надеюсь, последующих), к открытию собрала выставку «Временные конструкции», на нее можно попасть по регистрации.
Изюминка проекта — железнодорожные артефакты из коллекции краеведа Евгения Петрова. Порой, на предметы прошлого куда приятнее смотреть, чем на сегодняшний совриск, тем приятнее, что они заняли авансцену проекта. Дополняют их фотоработы привокзальных территорий Лены Соловьевой и кинетические скульптуры Дмитрия Запылихина.
Нравится, как Лена работает с техниками ручной печати и переносит фото на фанеру и ткани — эти эксперименты она начала в «Открытых студиях» и теперь разрослись в масштабе, круто!
Катя Бочавар — разносторонний специалист и профи не только в вопросе действительно актуальных выставок. Она собрала крутую музыкальную и перформативную программу и выступила режиссером одного из спектаклей.
В современной музыке я ничего не понимаю, но за джентрификацию (простите) района Комсомольской радуюсь — скоро обещают многофункциональный центр с магазинами и шоу-румами под жд-путями, а по соседству Мастерская Б планирует отреставрировать водонапорную башню, превратив ее в еще одну точку притяжения — ждём расцвета!
❤11👍3
Пока коллеги по цеху в «день моды» обсуждают стиль первых лиц (кхм-кхм), хочется чуть глубже погрузиться в связку Джонатан Андерсон и современное искусство.
На этой неделе Андерсон показал вторую кутюрную коллекцию для Dior — и снова целиком построил её вокруг художника, на этот раз в диалоге с Линдой Бенглис, которая не только вдохновила его на плиссированные и расшитые образы, но и вместе с ним создала серию сумок. Бенглис сейчас как раз в фокусе арт-мира: этой весной в лондонском Барбикане прошла её выставка в диалоге с Джакометти (5).
И, как в прошлый раз с Одундо, Dior не ограничился подиумом: в Musée Rodin работы Бенглис выставили прямо рядом с платьями — коллекция и скульптуры, которые её породили, делят один зал (6). Коллекция становится галерейной экспозицией, что прибавляет ей культурного капитала
Если в Loewe Андерсон часто поддерживал менее канонизированных авторов и давал им платформу и узнаваемость, то в Dior выросли и бюджеты, и калибр художников. Теперь Джонатан сотрудничает с именами первой величины, которым канонизация уже не то чтобы нужна.
Но интереснее посмотреть на это не как на приём Андерсона, а как на симптом — мода перестала удивлять сама по себе и ей понадобилась надстройка, внешний этаж смысла, который она уже не вырабатывает из себя. Этой надстройкой становится совриск. Приём Андерсона возвращает haute couture в разряд «высокого» ровно за счёт культурвошинга: платье само по себе больше не высокое искусство, но, прислонённое к скульптуре Бенглис — иногда буквально, как в зале Родена, — занимает эту позицию по касательной.
Чем изящнее культурвошинг замаскирован под искренний кураторский жест — а Андерсон правда любит искусство, — тем труднее отличить любовь к художнику от его использования.
На этой неделе Андерсон показал вторую кутюрную коллекцию для Dior — и снова целиком построил её вокруг художника, на этот раз в диалоге с Линдой Бенглис, которая не только вдохновила его на плиссированные и расшитые образы, но и вместе с ним создала серию сумок. Бенглис сейчас как раз в фокусе арт-мира: этой весной в лондонском Барбикане прошла её выставка в диалоге с Джакометти (5).
И, как в прошлый раз с Одундо, Dior не ограничился подиумом: в Musée Rodin работы Бенглис выставили прямо рядом с платьями — коллекция и скульптуры, которые её породили, делят один зал (6). Коллекция становится галерейной экспозицией, что прибавляет ей культурного капитала
Если в Loewe Андерсон часто поддерживал менее канонизированных авторов и давал им платформу и узнаваемость, то в Dior выросли и бюджеты, и калибр художников. Теперь Джонатан сотрудничает с именами первой величины, которым канонизация уже не то чтобы нужна.
Но интереснее посмотреть на это не как на приём Андерсона, а как на симптом — мода перестала удивлять сама по себе и ей понадобилась надстройка, внешний этаж смысла, который она уже не вырабатывает из себя. Этой надстройкой становится совриск. Приём Андерсона возвращает haute couture в разряд «высокого» ровно за счёт культурвошинга: платье само по себе больше не высокое искусство, но, прислонённое к скульптуре Бенглис — иногда буквально, как в зале Родена, — занимает эту позицию по касательной.
Чем изящнее культурвошинг замаскирован под искренний кураторский жест — а Андерсон правда любит искусство, — тем труднее отличить любовь к художнику от его использования.
❤13