#моросентябрь

ДЕНЬ 10 — СКВОЗЬ ВИТРАЖИ

https://telegra.ph/X-Skvoz-vitrazhi-09-10

Глаза наротив следят за Грифом. Кто ж знал, что даже так осколки витража, выстроенные в определённой последовательности, смогут частицу ушедшей хозяйки поймать?

#моросентябрь

ДЕНЬ 12-13 — НОВЫЙ ИНСТРУМЕНТ

Про проблемы, которые залатываются неожиданными решениями в компании с анекдотами про Знаков и Бакалавров.

Инструментов не хватало даже в Столице. Случалось такое, что несколько персон в халатах да с желанием образовывать молодые умы сталкивались в словесных баталиях за возможность забрать в свой кабинет последний экземпляр инструмента. Вот он, под рукой совсем, и его ухватит тот, кому нужнее, а другой пусть ищет по другим кабинетам! Но это было на толпу. Здесь же, в Городе не Горхоне, не хватало инструментов даже на одно лицо. Хватало проблем, предрассудков, чУдного и чуднОго, а вот пробирок уже, извольте, недостаток.

ЧуднО было собрать «полноценную» лабораторию в стенах атрофированной обсерватории. ЧУдно было найти для нее что-то работающее. Острая потребность не удовлетворена, а скорее решена варварскими методами, и ограничивалась она пределами Омута. За его же стенами без углов? Уже были проблемы. А проблемы имели свойство залатываться решением, пусть это решение порой и находилось в обстоятельствах, на то даже не намекающих.

— А хотите анекдот про Знаков?
— А что, такие тоже бывают?
— Конечно, бывают! Вы их видели? Чем порой не настоящий анекдот. Так вот, шел значит один Знак…

Лаборатория под рукой — вещь емкая, но мобильная. Инструмент некоторого вида новаторский, экстренно созданный под медицинские нужды из деревяшек на колесах. Кто бы мог подумать, что водовозка способна стать Судьей остальных водовозок? Но для Горхона ведь и это не новость! Непрочная конструкция, привыкшая к кочкам и подъемам, перевозила теперь куда больше стекла и сухих компонентов, чем первоначально назначенный ей материал, воду. Экстренность ситуации выдавала инструменту очков пользы чуть больше, чем то возможно бы было в обстановке куда более спокойной. Конкретнее говоря, инструмент нельзя было назвать полным бредом. Еще конкретнее, назвать так было конечно можно, но отказаться от использования было бы куда губительнее.

В руках Бакалавра этот инструмент, в своей полной форме, был бы бесполезен. Страдали бы силы, время, а вместе с тем столичная роскошь, накинутая на плечи в форме пальто, почувствовала бы на себе помимо местной грязи еще и зацепки. Но дело не в придирчивости такого масштаба, скорее опасение за то, в чьих руках доверено реализовать весь потенциал. И удивительно будет отметить, что шла вместе с инструментом вполне приятная компания...

— .... смотрит он, значится, на одонга этого. А тот ему и говорит...

Они спускаются с Ипатом по мостовой , поворот вправо, дорога по прямой, желательно быстрее на ровной поверхности, чтобы успеть. Даниил не ожидал такого приятельства, а все же… все же Город чУдного и чуднОго. С помощью в дороге шла комплектом поддержка: она была в уверенном слове, глупом предложении. Она же на остановках пахла табаком, поделенным пополам. Этим компонентам суждено стать хорошей основой доверия.

—… И чем все закончилось?
— Так этим и закончилось. А Вы ожидали больше ясности? Сразу видно, Столица!

Новые инструменты способны наводить на новые мысли лишь с тем нюансом, что ими нужно уметь пользоваться. Или, что куда сложнее, доверять использование кому другому. Иначе любой инструмент мог перестать быть инструментом, шансом, преимуществом, оставаясь скорее просто вещью, просто безделушкой, просто… водовозкой.

— … А хотите анекдот про Бакалавров?
— А чего ж не хотеть!

#моросентябрь

ДЕНЬ 15 — ПОЛОМКА РЕАЛЬНОСТИ

Творец застает падение своего magnum opus

– Они сносят его! Сносят!

– Скоро совсем от Многогранника ничего не останется, только крошки да пылинки!

– Спеши, джинн, иначе не сможешь увидеть последний миг её жизни.

Никогда ещё в его ногах не было столько прыти.

Он пытается растолкать детей, столпившихся неподалеку, ноги его не держат, не успел он ещё восстановиться после болезни, поэтому тащится Пётр, тащится в попытке застать последние слова её. Услышать Её голос напоследок.

– Скажи мне что-нибудь, милая, скажи... – шёпот непрекращающийся, пусть слышат люди, пусть слышат дети, самое главное, самое сокровенное его желание, чтобы услышала его Башня, – я знаю, что тебе больно, я вижу, как кренится твоё тело...

В мозгах сумбур. Он дышит судорожно, громко, в его лёгких почти не остаётся кислорода, всё ещё слаб он, слишком слаб, чтобы идти, слишком слаб, чтобы вступиться, слишком слаб, чтобы переговорить с армией, слишком слаб, чтобы спасти Её. Он слишком слаб. Он ничего не может сделать. Всё решили за него.

Они пускают его вперёд, но уже слишком поздно.

Ни звук выстрела, ни звук падения, ни ветер, принесший с собой пыль, осевшую на лице тонким слоем, ни волна ударная, чуть не снесшая его, ни слёзы его отеческие ничего не важно. Всё это – ничто по сравнению с Её последним криком, больным, зовущим к себе, обвиняющим своих создателей и весь город в том, что Она умирает. Она проклинает напоследок весь мир, что не нашёл в себе места для Чуда. Она боится смерти. И последними словами Её, последним, что он слышит Её чудесным детским голосом, сейчас искажённым агонией было...

...

«Моя смерть на твоей совести»

...

Она падает вниз, разламывается на куски и в этом последнем моменте обрывается и вся его, Петра, жизнь.

Ничего не важно.

Никто не смог спасти Её.

Она пала. Дочь его. Чудо его.

...

Зря его вытащили из рук песчанки.

Зря.

Всё зря.

...

– Прости, что не лёг в основание твоё, – он сидит на обломках его когда-то ребёнка, не взирая на грязь и копоть, не взирая на зевак, выживших после песчанки и выбравшихся на улицу, – я удержал бы тебя в ладонях своих, чего бы мне это не стоило, – пустое, всё это пустое, – Ты ни в чём не виновата, моё Чудо.

Он больше не слышит её голос.

Он ничего не слышит.

Сайн байна! Ухэрнэй ереед байна гуу?

В честь, так сказать, моросентября и в преддверии ноября, наша маленькая команда словаря Тала Хэлэн спешит сообщить, что мы ЗА-КОН-ЧИ-ЛИ!

Мы собрали ВСЕ слова, фразы и выражения, перевели все, что смогли, вместе со всеми источниками, пруфами и ссылками на контексты
Да, из всех трех игр
Да, из войслайнов тоже
Да, и со старого сайта (слава wayback machine)
Да, и имена NPC

Искренне надеемся, что наш степной словарь вам пригодится и вы расскажете о нем друзьям
По всем вопросам, предложениям и просто сказать доброе слово - обращайтесь к @bananatarakota в тг, твиттере или тумблере

Скоро появятся переводы на английский язык и раздел о грамматике и правилах словообразования, для особенно любопытных
Следите за апдейтами!

https://aglaya.pro/talahelen/

#тейк

@pthlgccnfssn

#моросентябрь

ДЕНЬ 19-20 — НОВЫЙ ФЕРЗЬ

Из чистых побуждений делается всё собственноручно и иначе Петр и подумать не смел. И сейчас он вертит в руках ферзь или то, что в идеале должно стать ферзём, но пока напоминает забитого слона.

...Землю укутывает одеяло снега, белого и чистого, и замирает вокруг всё, и думается Петру, что немногим отличаются во время зимы звери и люди: что одни, что другие отращивают новые шубки и запираются в своих норках... Тарбаганчики опушились, но упрыгали в почву, ожидая весны, наверх выползая по крайней необходимости, жители надели побольше слоёв одежды и заведомо начали готовиться к череде праздников. Пусть праздники дело частично незаконное, но Горхонским людям закон не писан, лишь бы твирин лился рекой и на лицах светились улыбки, а не фингалы от случайных пробежек по ночному городу.

Декабрь стучится в окна и оседает на них узорами красочными.

Окна мансарды забиты досками и занавешены одеялами, пусть это не сильно помогает... Но узоры действительно красивые.

Трясётся от мороза, пробирающегося ледяными пальцами своими под пальто, фигура скрюченная, шмыгающая носом и вырезающая по дереву небольшим ножичком. Заноза впивается прямо в большой палец, дерево стружкой летит на пол, и всё это сопровождается громким и хриплым кашлем.

Петр не любит зиму. Этому есть множество причин, но основная – скотский, собачий холод, при котором в мансарде невозможно сидеть без дополнительных слоёв одежды, потому что температура в помещении, даже забитом наглухо, отличается от улицы разве что на пару-тройку градусов. Адский холод. Девятый круг ада по Данте, а посреди ледяного озера дрожащий ком из тряпок и кожи, дышащий ртом, потому что нос нещадно забит.

Перед ним ряд шахматных фигур, собранных на доске, покрытой лаком и блестящей под лампой. Конь к конёчку, ладья к ладье, все пусть и неидеальные пока, не отполированные до блеска и даже непокрашенные, зато от чистого сердца. Работа руками – это всегда от чистого сердца, из чистых побуждений делается всё собственноручно и иначе Петр и подумать не смел.

На столе рядом с ним стоит кучка упакованных и не очень коробочек, картин и предметов неопознанных. Творец в процессе. Упаковка подарков на праздник тоже своего рода творчество.

А в руках его – личный его магнум опус. Подарок главному человеку. На каждой из фигурок Петр вырезает инициалы того, кому достанется этот набор, цепляя занозы в уже истасканные-исколотые деревом пальцы и отправляя одну за одной фигурки стоять и ожидать своей наждачной участи, смотрят они в ответ на покрасневшее от мороза лицо то ли с жалостью, то ли с просьбой о пощаде.

Сейчас он вертит в руках ферзь или то, что в идеале должно стать ферзём, но пока напоминает забитого слона. Слон-ферзь стоит на доске рядом с остальными, пока Петр пытается растереть задубевшие руки. Нет, конечно, ему предлагали решить проблему с отоплением и несколько раз, но... Слишком уж привык Стаматин к этому месту, слишком уж легко ему было здесь творить, а в гостях неудобно-неуместно-невдохновляюще и ещё тысячу не-, ставших причинами для того, чтобы сидеть и отмораживать и так некрепкие кости.

Слон-ферзь снова берётся в чуть разогретые руки и через несколько десятков минут, кажется, секунду продлившихся, смотрит на него теперь уж точно Ферзь, отправляется фигура к остальным и смотрит наконец Петр на промежуточный результат.

Красиво, пускай совсем не идеально.

#моросентябрь

ДЕНЬ 21 — МЕРТВЫЕ ГОВОРЯТ

Я ведь всего только и хотел попытаться жить тем, что само рвалось из меня наружу.

Почему же это было так трудно?

...

Истории не существует, пока не написано первое её слово. Город не может существовать без зданий, как не может существовать и без людей, которые эти здания и поставят однажды на безлюдной дороге. Камень к камню, доска к доске выше человеческой головы возводятся махины, отделяя людей от неба, закрывая им вид на звёзды, раскиданные тут и там.

Люди сами возводят препятствия на пути к солнцу, думая, что строят себе способ попасть в рай.

Лестница в небо, громкое название - пустейшая суть, неполноценна по своей сути, потому как является жалкой попыткой творца создать шедевр. Пробы пера, раскиданные по поверхности тела города. Все они ничтожны, все они мертвы. Лестница неполноценна, если не достигает пункта, в который хочет попасть человек её построивший. Лестница неполноценна без пола, пункта а, из которого она ведёт человека в пункт б, потолок. Потолок придуман, как и лестница. Всё это мешает. Выдумки мешают человеку обрести самого себя, а он этого не осознаёт.

Кто ты, Пётр Стаматин, без твоих с братом монструозных построек?

Кто ты, Пётр Стаматин, без нас? Без мёртвых своих детей, бесцельно утыкающихся в землю основаниями каменными?

Нерожденный ребёнок – живой или мёртвый? Запертое в коробке живо или мёртво?

Это совсем нечестно.

Неравноценный симбиоз. Несправедливое положение дел. Здание не может быть создано без руки человека, но создание человека не зависит от строительства.

Все, кто был когда-либо придуман Петром – живы внутри его головы и мертвы в реальном мире, потому как не существуют, а несуществование в реальности есть смерть.

...

Он вновь сидит, оглядывая слезящимися глазами угасающий город. Он мог бы найти тысячу изъянов в этих дорогах, уложенных не по правилам, в этих кособоких постройках, возведённых абы как, лишь бы в них возможно было жить, в этом уродливом, сером, ничем не наполненном городе.

Он мог бы обругать всеми словами, которые были доступны его разуму, собственные детища, его Розу и тех, кто приютил его неспокойную душу сейчас.

Но...

Они ни в чём не виноваты. Они существуют, пусть не так, как хотели бы, пусть не так как хотел бы их создатель.

Запертое в коробке – живо или мертво?

– Подожди вот к лету.... – укладывается Петр на край самый, щекой прижавшись к холодному основанию одного из этажей, тихо мурлычет он строки, пришедшие в ум, – Станешь подрастать... Колыбельку эту... Надо поменять...

Мёртвые говорят с ним через мелкие камни, скатывающиеся по лестнице вниз. Мёртвые говорят с ним через ветер, пробегающий по их до боли прямым телам. Мёртвые говорят с ним через детей, пляшущих на костях по привычке. Мёртвые говорят с ним через свет, отражённый Башней и разбредшийся по всему городу мелкими пятнами. Мёртвые говорят с ним через сны, тягучие и никогда не заканчивающиеся, продолжающиеся и в реальности.

В этих снах он получает по заслугам, но только в этих снах он может, имеет право называть себя их отцом.

#моросентябрь

ДЕНЬ 22 - ОСКОЛКИ

Прощание Виктории

Виктория возвращается к месту, выпавшему, выброшенному нарочно из её памяти, спустя полтора года. Она приходит ночью, перед побегом её тихим проверив кровати детей, подоткнув их одеяла, и укрыв пледом вязаным супруга, задремавшего прямо в кресле за случайно выбранной для вечернего чтения книгой. В меди волос пробиваются седые пряди, впрочем не уродующие, а лишь добавляющие странной гармонии, точно указывающие на правильное течение времени. Плечи обмотаны шалью, пусть не холодно, больше по привычке перел выходом накинула, нежели из практических целей. Теребит она сучёные нити, от времени уже расползшиеся, распушившиеся и вздыхает, тихо подходя ближе к урне.

Темнота успокаивает, пусть сердце её трепещет, раз через раз удары пропуская. На каждый шаг земля отзывается шепотком, так и норовясь хозяйку за подол платья ухватить. Земля недружелюбна, земля капризна и обидчива, земля не примет тех, кто посмел забрать у неё власть, хоть и желает поглотить, но выплюнет из себя, как застрявшую в горле кость.

Земля выплюнет и её тело, когда она уйдёт.

Она много плакала все эти дни. Но слёзы высохли, растаяли среди будней, слёзы были вытерты крепкой рукой мужчины, которого любила она больше, чем кого бы то ни было, слёзы скатились вниз и исчезли, когда слышала она смех собственных детей, когда сын её редко, но всё же подходил с рассказом о том, что видел в степи, когда дочь её заваливала вопросами о том, что значит быть хозяйкой.

В её руках вырванный из записной книги лист, желтоватый, исписанный аккуратным почерком с мягкими витками.

Это прощание, пусть пока этого Виктория не осознаёт. Чтобы двигаться дальше, чтобы не поддаться мыслям о том, что смерти нет, чтобы дать надежду своей собственной семье, нужно попрощаться.

Она стоит возле урны не в силах вымолвить ни слова, силы хватает лишь на то, чтобы в полной темноте, в момент, когда луна уходит за облака, сложить лист бумаги вдвое и положить на прохладный камень, напоследок задержавшись пальцами, почуяв отголосок знакомого жара.

...

«Я не уверена с чего стоит начать. Ты бы сказала, что я жалкая натура, раз позволяю себе неуверенность в силе слова моего, я бы посмеялась и мы вновь творили бы, созидали и смотрели на мир через призму нашего дара.

Величайшей ошибкой, которую я совершила, является то, что я позволила нашим душам переплестись, образовав тугое полотно.

Моя главная ошибка однако являлась одним из лучших аспектов моего существования.

Уж прости, что в этом письме так много сентиментального, я уже перешла порог, когда касаемо течения времени, я говорю не «становлюсь старше», а «старею».

Время не стоит на месте. Я не стою на месте.

Я пытаюсь собрать себя вновь, и иногда, на самом деле часто, кажется, что это мне удалось, но я снова и снова возвращаюсь к мыслям о тебе, моя дорогая хозяйка... Я собираю себя вновь кусочек за кусочком, выбирая самые яркие заплатки, чтобы свет мой продолжал освещать и других, но всё катится к чёрту, когда я смотрю на угасшую, готовящуюся к зиме землю, потому как я сама – эта земля. Я дарю себя другим, вернувшись к формальному главенствованию над городом, и, порой кажется, что я справляюсь, что я смогу вынести переход твой без жертв для себя, но...

В мозаике под названием «я» я утратила самую важную её часть. Тебя.

Но мне нужно двигаться дальше.

Стоит хотя бы попытаться.

Я говорю тебе прощай, моя дорогая хозяйка»