Forwarded from Блин
История РСФСР:
1922 год. Встреча.
Он впервые увидел его в декабре. Мальчик стоял в толпе других — таких же худых, обветренных, в рваных пальтишках и огромных кирзачах. Первый съезд Советов, делегаты в очереди к буфету, дым папирос, гул голосов, портреты на стенах.
А он стоял у колонны, смотрел исподлобья и молчал.
СССР сразу его заметил. Не потому что мальчик был красивее других — нет, лицо в цыпках, шрам через всю щёку, волосы торчат клоками. А потому что мальчик смотрел не так, как другие. Не с восторгом, не с любопытством, не с испугом. Он смотрел с оценкой. Сканировал. Просчитывал.
— Чей? — спросил мужчина у секретаря.
— Ничей, — ответил тот. — Беспризорник. Пустили погреться, товарищ СССР.
Мужчина кивнул и пошёл дальше. Но запомнил.
1924 год. Смерть.
Когда умер Ленин, СССР стал главным. Не сразу, не вдруг — но стал. И в сутолоке первых месяцев, в борьбе за власть, в планах и заговорах он вдруг вспомнил о том мальчике.
— Найди его, — сказал он помощнику. — Тот, со шрамом. В 22-м был на съезде.
Искали долго. Почти год. Нашли в Саратове, в детдоме, откуда он то ли сбежал, то ли его выгнали. Нашли в беспризорниках, на вокзале, в драке — он выбивал зуб какому-то пацану, который полез в его тайник.
— Поедешь со мной, — сказал человек в кожанке.
— Куда? — Мальчик сжал нож в кармане.
— К отцу.
Мальчик засмеялся. Он не верил в отцов. Он вообще ни во что не верил.
Но поехал.
1925 год. Первый разговор.
Они встретились в кабинете. Мальчик стоял у двери, готовый бежать. Мужчина сидел за столом, курил трубку, смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Садись.
Мальчик не сел.
— Я твой отец теперь.
— У меня нет отца.
— Был. Теперь есть.
Мальчик молчал. Сжимал в кармане нож. Думал: успею? Нет, не успею. Дверь далеко, а этот дядька быстрый, хоть и толстый.
— Будешь жить здесь. Учиться. Есть. Спать. Станешь человеком.
— А если не хочу?
— Захочешь.
СССР говорил спокойно, без злобы. Но в голосе была такая тяжесть, что мальчик понял: спорить бесполезно. Этот не ударит. Этот просто раздавит.
— Как звать? — спросил отец.
— Паша.
— Плохое имя. Будешь Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика. Для своих — Рос.
Мальчик скривился, но промолчал.
1926-1928 годы. Учеба.
Отец воспитывал жёстко. Не бил — никогда. Но каждое слово было как удар.
— Ты кто?
— Никто.
— Неверно. Ты мой сын. А значит — наследник. Наследник чего?
— Не знаю.
— Самой большой земли в мире. Самого великого проекта в истории. Ты будешь строить новый мир. Ты понял?
— Понял.
Он учил его всему:
географии (ходи с картой, знай каждый овраг, каждую реку, каждую сопку — это твоё),
истории (не той, что в учебниках, а той, что в крови — про татар, про поляков, про шведов, про французов — всех победили, всех перетерпели),
языкам (немецкий — для врагов, английский — для будущих друзей, все языки своих народов — хоть по слову, но знай),
математике (считай быстро, считай точно, считай так, чтоб никто не обманул),
терпению (садись на стул и сиди час, два, три — не шевелись, не дёргайся, жди),
жестокости (если надо ударить — ударь первым, если надо убить — убей сам, не поручай другим).
Паша учился. Звериная хватка беспризорника плюс железная дисциплина отца дали результат: через два года это был не дикий волчонок, а молодой человек, который умел держать спину прямо, а взгляд — твёрдо.
Но внутри всё равно сидел Пашка. Тот самый, который прятал деревянных человечков в развалинах и боялся тишины.
1929 год. Первое испытание.
Отец послал его на стройку. Магнитогорск. Металлургический комбинат.
— Поедешь туда. Будешь жить с рабочими. Есть с рабочими. Работать с рабочими. Месяц.
— Зачем?
— Затем, что ты должен знать, как пахнет пот. Как пахнет кровь. Как пахнет смерть. Ты должен знать людей, которыми будешь управлять. Иначе сожрут.
Рос поехал.
Он жил в бараке, спал на нарах, работал у мартена. Руки горели, спина не разгибалась, глаза слезились от дыма. Он таскал чушки, грузил уголь, месил глину. Его не узнавали — он не говорил, кто он. Просто Пашка, беспризорник, прибился к стройке.
1922 год. Встреча.
Он впервые увидел его в декабре. Мальчик стоял в толпе других — таких же худых, обветренных, в рваных пальтишках и огромных кирзачах. Первый съезд Советов, делегаты в очереди к буфету, дым папирос, гул голосов, портреты на стенах.
А он стоял у колонны, смотрел исподлобья и молчал.
СССР сразу его заметил. Не потому что мальчик был красивее других — нет, лицо в цыпках, шрам через всю щёку, волосы торчат клоками. А потому что мальчик смотрел не так, как другие. Не с восторгом, не с любопытством, не с испугом. Он смотрел с оценкой. Сканировал. Просчитывал.
— Чей? — спросил мужчина у секретаря.
— Ничей, — ответил тот. — Беспризорник. Пустили погреться, товарищ СССР.
Мужчина кивнул и пошёл дальше. Но запомнил.
1924 год. Смерть.
Когда умер Ленин, СССР стал главным. Не сразу, не вдруг — но стал. И в сутолоке первых месяцев, в борьбе за власть, в планах и заговорах он вдруг вспомнил о том мальчике.
— Найди его, — сказал он помощнику. — Тот, со шрамом. В 22-м был на съезде.
Искали долго. Почти год. Нашли в Саратове, в детдоме, откуда он то ли сбежал, то ли его выгнали. Нашли в беспризорниках, на вокзале, в драке — он выбивал зуб какому-то пацану, который полез в его тайник.
— Поедешь со мной, — сказал человек в кожанке.
— Куда? — Мальчик сжал нож в кармане.
— К отцу.
Мальчик засмеялся. Он не верил в отцов. Он вообще ни во что не верил.
Но поехал.
1925 год. Первый разговор.
Они встретились в кабинете. Мальчик стоял у двери, готовый бежать. Мужчина сидел за столом, курил трубку, смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Садись.
Мальчик не сел.
— Я твой отец теперь.
— У меня нет отца.
— Был. Теперь есть.
Мальчик молчал. Сжимал в кармане нож. Думал: успею? Нет, не успею. Дверь далеко, а этот дядька быстрый, хоть и толстый.
— Будешь жить здесь. Учиться. Есть. Спать. Станешь человеком.
— А если не хочу?
— Захочешь.
СССР говорил спокойно, без злобы. Но в голосе была такая тяжесть, что мальчик понял: спорить бесполезно. Этот не ударит. Этот просто раздавит.
— Как звать? — спросил отец.
— Паша.
— Плохое имя. Будешь Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика. Для своих — Рос.
Мальчик скривился, но промолчал.
1926-1928 годы. Учеба.
Отец воспитывал жёстко. Не бил — никогда. Но каждое слово было как удар.
— Ты кто?
— Никто.
— Неверно. Ты мой сын. А значит — наследник. Наследник чего?
— Не знаю.
— Самой большой земли в мире. Самого великого проекта в истории. Ты будешь строить новый мир. Ты понял?
— Понял.
Он учил его всему:
географии (ходи с картой, знай каждый овраг, каждую реку, каждую сопку — это твоё),
истории (не той, что в учебниках, а той, что в крови — про татар, про поляков, про шведов, про французов — всех победили, всех перетерпели),
языкам (немецкий — для врагов, английский — для будущих друзей, все языки своих народов — хоть по слову, но знай),
математике (считай быстро, считай точно, считай так, чтоб никто не обманул),
терпению (садись на стул и сиди час, два, три — не шевелись, не дёргайся, жди),
жестокости (если надо ударить — ударь первым, если надо убить — убей сам, не поручай другим).
Паша учился. Звериная хватка беспризорника плюс железная дисциплина отца дали результат: через два года это был не дикий волчонок, а молодой человек, который умел держать спину прямо, а взгляд — твёрдо.
Но внутри всё равно сидел Пашка. Тот самый, который прятал деревянных человечков в развалинах и боялся тишины.
1929 год. Первое испытание.
Отец послал его на стройку. Магнитогорск. Металлургический комбинат.
— Поедешь туда. Будешь жить с рабочими. Есть с рабочими. Работать с рабочими. Месяц.
— Зачем?
— Затем, что ты должен знать, как пахнет пот. Как пахнет кровь. Как пахнет смерть. Ты должен знать людей, которыми будешь управлять. Иначе сожрут.
Рос поехал.
Он жил в бараке, спал на нарах, работал у мартена. Руки горели, спина не разгибалась, глаза слезились от дыма. Он таскал чушки, грузил уголь, месил глину. Его не узнавали — он не говорил, кто он. Просто Пашка, беспризорник, прибился к стройке.
Forwarded from Блин
Он видел, как люди падают от голода и встают. Как женщины работают наравне с мужиками. Как дети дохнут от цинги, а взрослые молчат и продолжают класть кирпичи.
Он видел, как строят новый мир. Из грязи, из крови, из пота, из мата, из пепла.
Он вернулся через месяц. Вошёл в кабинет отца, сел без спроса, налил себе воды из графина. Руки тряслись.
— Ну? — спросил СССР.
Мальчик молчал долго. Потом сказал:
— Они звери. Но они строят.
Мужчина кивнул.
— Теперь ты знаешь, кто твой народ.
1930 год. Ссора.
Они поссорились впервые.
Рос пришёл к СССРу ночью. Не спал, думал о тех, кого видел на стройке. О голодных, о замёрзших, о тех, кого закопали без гробов.
— За что они так? — спросил он. — За что они мучаются?
Отец отложил трубку, посмотрел долгим взглядом.
— Ты думаешь, я не знаю? Думаешь, мне не больно? Думаешь, я сплю по ночам?
— Тогда почему?
— Потому что по-другому нельзя. Мир не строится на молоке и мёде. Мир строится на костях. Всегда так было. Всегда так будет. Англия строила на костях индийцев. Америка — на костях негров и индейцев. Рим — на костях рабов. Мы строим на своих костях. Это честнее.
— Честнее? — Рос вскочил. — Ты видел, как дети дохнут? Это честно?
— Сядь.
Мальчик не сел.
СССР встал. Подошёл близко. Положил тяжёлую руку на плечо. Не давил, просто лежал.
— Если мы остановимся — они умрут зря. Если мы не достроим — их смерть будет бессмысленной. Мы должны достроить. Любой ценой. Ты понял?
РСФСР молчал. Смотрел в пол. В горле стоял комок.
— Ты понял? — повторил отец.
— Понял, — выдохнул рос.
Отец убрал руку, отошёл к окну. Стоял долго, смотрел на ночную Москву.
— Иди спать, сын.
Он ушёл. Но не спал. Сидел на подоконнике, слушал тишину, боялся её, перебирал гайки в кармане и думал: можно ли построить счастье на костях? Или кости так и останутся костями, и никого уже не воскресить?
1930 год. Осень.
Рос сидел в своей комнате и строгал деревянного человечка. Уже который по счёту. Без лица, как всегда.
Отец вошёл без стука. Так редко делал. Обычно стучал, учил уважать личное пространство. А тут вошёл и сел рядом.
— Что делаешь?
— Ничего.
— Вижу, что ничего. Покажи.
Мальчик протянул человечка. СССР взял, повертел в руках.
— Почему без лица?
— Не знаю. Не получается лицо.
СССР молчал долго. Потом сказал:
— У тебя у самого лица нет.
Рос дёрнулся, хотел огрызнуться, но отец остановил жестом.
— Я не про шрам. Я про душу. Ты всё время ищешь себя. В этих палках, в рисунках на заборах, в работе. А себя надо искать в другом.
— В чём?
— В деле. В том, что ты строишь. В тех, кто рядом. В том, за что готов умереть.
Малыш молчал.
— У меня нет никого рядом, — сказал он тихо.
— А я?
— Ты — отец. Это другое.
— Что же в этом другого?
— Ты большой. А я маленький. Ты — страна. А я так...
Отец усмехнулся.
— Ты — тоже страна. Только другая. Я — союз. Республики, народы, языки. А ты — земля. Самая главная земля. Без тебя я — ничто. Ты мой стержень.
мальчик поднял глаза. В них блестело что-то, чего отец никогда не видел. Влажное.
— Правда?
— Правда.
Они сидели молча. За окном шумел ветер. Ветер, который гудит в проводах, который Пашка так любил слушать. Теперь он слушал его вместе с отцом.
— Я боюсь тишины, — сказал РСФСР вдруг.
— Знаю.
— Откуда?
— Я всё про тебя знаю. Я твой отец.
— А ты чего боишься?
Отец долго молчал. Потом сказал:
— Боюсь, что не успею. Что не дострою. Что после меня всё развалится.
— Не развалится.
— Почему ты так думаешь?
— Я буду рядом.
Мужчина посмотрел на него. В первый раз за все годы — не как на подчинённого, не как на наследника, не как на проект. Как на сына.
— Спасибо, — сказал он.
1930 год. Декабрь.
Ночь. Рос проснулся от тишины. Она была абсолютная. Ни ветра, ни поездов, ни шагов, ни голосов. Только белая, мёртвая пустота. Он сел на кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Шрам на лице начал краснеть, пульсировать, жечь. Он зажал уши руками — не помогло. Тишина была внутри. Он вскочил, босиком побежал по коридору. Влетел в кабинет отца, не постучавшись. Он сидел за столом, работал при одной лампе. Поднял глаза.
— Ты чего?
Он видел, как строят новый мир. Из грязи, из крови, из пота, из мата, из пепла.
Он вернулся через месяц. Вошёл в кабинет отца, сел без спроса, налил себе воды из графина. Руки тряслись.
— Ну? — спросил СССР.
Мальчик молчал долго. Потом сказал:
— Они звери. Но они строят.
Мужчина кивнул.
— Теперь ты знаешь, кто твой народ.
1930 год. Ссора.
Они поссорились впервые.
Рос пришёл к СССРу ночью. Не спал, думал о тех, кого видел на стройке. О голодных, о замёрзших, о тех, кого закопали без гробов.
— За что они так? — спросил он. — За что они мучаются?
Отец отложил трубку, посмотрел долгим взглядом.
— Ты думаешь, я не знаю? Думаешь, мне не больно? Думаешь, я сплю по ночам?
— Тогда почему?
— Потому что по-другому нельзя. Мир не строится на молоке и мёде. Мир строится на костях. Всегда так было. Всегда так будет. Англия строила на костях индийцев. Америка — на костях негров и индейцев. Рим — на костях рабов. Мы строим на своих костях. Это честнее.
— Честнее? — Рос вскочил. — Ты видел, как дети дохнут? Это честно?
— Сядь.
Мальчик не сел.
СССР встал. Подошёл близко. Положил тяжёлую руку на плечо. Не давил, просто лежал.
— Если мы остановимся — они умрут зря. Если мы не достроим — их смерть будет бессмысленной. Мы должны достроить. Любой ценой. Ты понял?
РСФСР молчал. Смотрел в пол. В горле стоял комок.
— Ты понял? — повторил отец.
— Понял, — выдохнул рос.
Отец убрал руку, отошёл к окну. Стоял долго, смотрел на ночную Москву.
— Иди спать, сын.
Он ушёл. Но не спал. Сидел на подоконнике, слушал тишину, боялся её, перебирал гайки в кармане и думал: можно ли построить счастье на костях? Или кости так и останутся костями, и никого уже не воскресить?
1930 год. Осень.
Рос сидел в своей комнате и строгал деревянного человечка. Уже который по счёту. Без лица, как всегда.
Отец вошёл без стука. Так редко делал. Обычно стучал, учил уважать личное пространство. А тут вошёл и сел рядом.
— Что делаешь?
— Ничего.
— Вижу, что ничего. Покажи.
Мальчик протянул человечка. СССР взял, повертел в руках.
— Почему без лица?
— Не знаю. Не получается лицо.
СССР молчал долго. Потом сказал:
— У тебя у самого лица нет.
Рос дёрнулся, хотел огрызнуться, но отец остановил жестом.
— Я не про шрам. Я про душу. Ты всё время ищешь себя. В этих палках, в рисунках на заборах, в работе. А себя надо искать в другом.
— В чём?
— В деле. В том, что ты строишь. В тех, кто рядом. В том, за что готов умереть.
Малыш молчал.
— У меня нет никого рядом, — сказал он тихо.
— А я?
— Ты — отец. Это другое.
— Что же в этом другого?
— Ты большой. А я маленький. Ты — страна. А я так...
Отец усмехнулся.
— Ты — тоже страна. Только другая. Я — союз. Республики, народы, языки. А ты — земля. Самая главная земля. Без тебя я — ничто. Ты мой стержень.
мальчик поднял глаза. В них блестело что-то, чего отец никогда не видел. Влажное.
— Правда?
— Правда.
Они сидели молча. За окном шумел ветер. Ветер, который гудит в проводах, который Пашка так любил слушать. Теперь он слушал его вместе с отцом.
— Я боюсь тишины, — сказал РСФСР вдруг.
— Знаю.
— Откуда?
— Я всё про тебя знаю. Я твой отец.
— А ты чего боишься?
Отец долго молчал. Потом сказал:
— Боюсь, что не успею. Что не дострою. Что после меня всё развалится.
— Не развалится.
— Почему ты так думаешь?
— Я буду рядом.
Мужчина посмотрел на него. В первый раз за все годы — не как на подчинённого, не как на наследника, не как на проект. Как на сына.
— Спасибо, — сказал он.
1930 год. Декабрь.
Ночь. Рос проснулся от тишины. Она была абсолютная. Ни ветра, ни поездов, ни шагов, ни голосов. Только белая, мёртвая пустота. Он сел на кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Шрам на лице начал краснеть, пульсировать, жечь. Он зажал уши руками — не помогло. Тишина была внутри. Он вскочил, босиком побежал по коридору. Влетел в кабинет отца, не постучавшись. Он сидел за столом, работал при одной лампе. Поднял глаза.
— Ты чего?
Forwarded from Блин
РСФСР стоял, дрожал, молчал. Потом выдавил:
— Тихо.
Отец понял. Встал, подошёл, обнял. Впервые обнял по-настоящему, крепко, прижал к себе.
— Я здесь, — сказал он. — Слышишь? Я здесь. Я всегда буду здесь.
— Обещаешь? — голос Роса был тонкий, детский, не его.
— Обещаю.
Отец держал его долго. Потом усадил в кресло, налил чай, завёл патефон. Пластинка старая, ещё дореволюционная, какая-то заунывная мелодия.
— Слушай, — сказал отец. — Это музыка. Это не тишина.
Рос слушал. Пальцы сами полезли в карман, начали перебирать гайки. Дзынь-дзынь-дзынь в такт музыке. СССР смотрел на него и думал: "Какой же он ещё маленький. Какой же он ещё мой".
За окном пошёл снег.
Будущее, которое они не знают
Мужчина не знает, что через двадцать лет он умрёт. И что после его смерти сын останется один. И что будут войны, и победы, и космос, и оттепели, и застои. И что однажды сын проснётся утром и поймёт: отца больше нет. Не в том смысле, что умер — а в том смысле, что исчез. Развалился. Распался на куски. И сын останется один. Снова. Как в пять лет. Как на вокзале. Как после смерти Косого. Но это будет потом. А пока они сидят вдвоём в кабинете, слушают старый патефон, за окном идёт снег, и мальчик со шрамом на лице впервые за много лет не боится тишины. Потому что рядом — отец. Большой, страшный, жестокий, любящий.
СССР и РСФСР.
Зима 1930 года.
Последний год, когда они ещё могут вот так сидеть и молчать вместе.
— Тихо.
Отец понял. Встал, подошёл, обнял. Впервые обнял по-настоящему, крепко, прижал к себе.
— Я здесь, — сказал он. — Слышишь? Я здесь. Я всегда буду здесь.
— Обещаешь? — голос Роса был тонкий, детский, не его.
— Обещаю.
Отец держал его долго. Потом усадил в кресло, налил чай, завёл патефон. Пластинка старая, ещё дореволюционная, какая-то заунывная мелодия.
— Слушай, — сказал отец. — Это музыка. Это не тишина.
Рос слушал. Пальцы сами полезли в карман, начали перебирать гайки. Дзынь-дзынь-дзынь в такт музыке. СССР смотрел на него и думал: "Какой же он ещё маленький. Какой же он ещё мой".
За окном пошёл снег.
Будущее, которое они не знают
Мужчина не знает, что через двадцать лет он умрёт. И что после его смерти сын останется один. И что будут войны, и победы, и космос, и оттепели, и застои. И что однажды сын проснётся утром и поймёт: отца больше нет. Не в том смысле, что умер — а в том смысле, что исчез. Развалился. Распался на куски. И сын останется один. Снова. Как в пять лет. Как на вокзале. Как после смерти Косого. Но это будет потом. А пока они сидят вдвоём в кабинете, слушают старый патефон, за окном идёт снег, и мальчик со шрамом на лице впервые за много лет не боится тишины. Потому что рядом — отец. Большой, страшный, жестокий, любящий.
СССР и РСФСР.
Зима 1930 года.
Последний год, когда они ещё могут вот так сидеть и молчать вместе.
⊶ᴘᴀssɪᴏɴ ᴄʀᴇᴀᴛᴇ⊷☭ Рест
гестапо как пдф #КрутойСША #жизньболь #весенние_обострение #страдания #упущенныймомент #потеряннаялюбовь
Так да, так и есть, ему 40 с чем в анкете.
Блин
Возраст в вашей ау: 12-13
Бля. Я только заметил ошибку в вашей вместо моей. И этой анкете уже несколько месяцев с такой ошибкой. 😰
Что вам нарисовать, что вы вообще хотите видеть, может, игру какую-то или фд какой-то или еще что-то, ну, типа, я мало знаю всяких фдов и хочу через вас узнать немного побольше о фдах
О. Я придумал. Буду рисовать черных персонажей пока не закончится холст
⊶ᴘᴀssɪᴏɴ ᴄʀᴇᴀᴛᴇ⊷☭ Рест
О. Я придумал. Буду рисовать черных персонажей пока не закончится холст
Пишите персонажей черных.
Давайте... 40 моих подпищеков... Каждый напишет персонажа и ч нарисую 40 персонажей😭
MAMA_RUSSIA_-_Avrora_(SkySound.cc)
<unknown>
Я ничего не знаю вы будете слушать маму Россию