#переводы

СНЕГ

Гуляя по полю с моим младшим братом Сетом

Я указал на место где дети делали снежных ангелов.
Почему-то сказав ему, что отряд ангелов

застрелили и они упали на землю, растворившись.

Он спросил, кто застрелил их, и я сказал – фермер.

Потом мы гуляли по поверхности озера.
Лёд напоминал фотографию воды.

Он спросил почему. Почему он застрелил их.

Я не знал что мне придумать.

Они были на его участке, сказал я.

Когда идёт снег, вся улица напоминает одну большую комнату.

Сегодня я перекинулся приветствиями с соседом.
Наши голоса застыли в новой акустике.
Комната, стены которой разлетелись на осколки и падают.

Мы продолжили расчищать снег, работая бок о бок, молча.

Но почему они были на его участке, спросил он.

Дэвид Берман

лицо в потолке навеки
застрявшее, окрашенная
костной мукой сердцевина
яблока — перебирает струны
моих капилляров и душа на то
падкая, припадочная, дурная

сломанная машина стиральная
что никак не сотрёт с себя
следы поражения внеземными объектами — смерть не заразна
- говорили они, но я заражён
инфицирован этим моментом
в который может произойти
почти всё что угодно и где я
отправляюсь в падение свободное по траектории
инжектором втиснутого
иррационального мышления

сердце в овечьей шкуре
вечно дрожащее — карамель
приторная, просторная комната,
слащавае подражание месту
полное отрицание времени
вынимают из кармана — часы
вставшие в ту минуту самую,
когда тайна уже попросту
не будет до конца разгадана,
когда на торгах личность твоя
распродана — ты был глуп,
ты был молод, но не настолько
наивен чтоб полагать, что
новую найдешь по дороге
домой полуночником

подсвечником
ударив по лампе
по кольцу хрустальному
метая бисер — неудачная
попытка довериться, всё уже
кончено, свершилось всё
не случилось чуда вынести
как и горького опыта

остался только ты
великая тишина что
громче любого окрика
и пустота ворохом за тобой
как мешок дырявый летит

то ли ты его волочешь
то ли он тебя тащит

то ли его растащили
на пару цитат выдуманных
то ли тебя самого дети
в пылу ссоры придумали

недурный полет фантазии
у них тогда — гвоздь в гроб
теллуровый, тополиный пух
разнести по этому сумраку,
платком прикрыв волосы
на прощание махая листьями
страницами из дневника своего,
раскрывая Всевышнего замысел
стекающий с пагоды, вместе
с баржами ржавыми утонувший,

гори, гори пуще прежнего
опуская занавес на всё нам
присущее — разорвав каждую
заготовку на будущее, гони
тех коней белёсых, кому
снится смерть в товарном
вагоне — мы умираем на родине
выкорчевывая из земли корни
прорастающие поперёк горла
всем кто после нас останется

вырежи из цветного картона
меч себе и им махай скорее
во все стороны — кого первым
заденешь с тем и проживёшь
в изморозь впроголодь
в восковой фигуре Бога.

андрею кате и наташе.

сердце чешется
мечется в стороны
сколько страдания
любовь моя может
всем вокруг принести

когда ветер уймётся
уже не выглянет солнце
когда двери сомкнутся
уже никто не вернётся
чтобы взглянуть в мои
глаза и сказать: отдохни
пора хотя бы поспать

сердце чешется
мечется к ворону
клюющему что придётся
просто от голода. за чертой
города проходят оставшиеся
весенние дни – ты не заметишь
как быстро они успели пройти

когда семя желания
растоптанное и высохшее
столетни изгнанием
перерастёт в то знание
которому ты смог бы
научить других – тебе стоит
потушить пламя и освободить
зиму от её цепей. тебе стоит
перестать вечно искать
точный ответ на вопрос
когда кончится дождь

сердце невечное
блестит в микрокосме
всей этой нежности
искусства быть нечестным
со всеми кто мог любить тебя
просто за то что ты был
каким ты был тогда,
металлическое сердце
с завода по производству
консервированных фруктов

и если ты прочитаешь
ещё одну сутру, то просто
не поймёшь к чему я веду

и если ты проведёшь
ещё одно утро одинокое
и нерасторопное к миру
в котором мы могли бы
построить дома и жить
на одной улице со всеми
нашими друзьями, то вся
эта ржавчина доберётся
до самого дна, сердце из
металлических обрывков,
прошу, постарайся понять

вся наша любовь была
такой кроткой, Господи,
где мы повернули не туда?
сердце чешется в руках
мешая забыться, наконец
повеселиться – танцуя
с незнакомцами в баре

но я едва ли
увижу в лампочке
на барной стойке
знакомый силуэт

и в глазах этой
красивой женщины
с которой я танцую
тебя тоже нет

и из колонок
на дубовых стенах
доносится лишь мой
протяжный всхлип

но твоё пение
мне лишь снится
и больше я не смогу
услышать его, Господь,
я больше не слышу Тебя
и не слышу других

сердце чешется
мечется в стороны
колесит по стране
закрылось в себе
запуталось в чьих-то
волосах или застряло
в чужих стихах и во всём
сострадании, не находя
выхода из этой западни

сколько страдания
любовь моя может
всем вокруг принести

Господь, прошу вырви
его с корнем – иначе
сам Дьявол придёт за ним

Господь, прошу уничтожь
эту дикую боль – иначе
доброта исчезнет во мне
не оставляя следа за собой

Господь, прошу очисти его
от скверны – я хочу быть
верным Тебе, хочу быть

сердцем абсолютно пустым
и в пустоте вырастить сад
в котором каждый сможет
ощущать себя принятым,
значимым, в котором
каждый сможет просто
быть без причины – Господь,
разве на это причины нужны?

сердцем абсолютно пустым
и в пустоте посадить смирения
ростки, поле пшеницы густое
в котором каждый день может
наполниться благостью к себе
благостью ко всем остальным
в котором каждая мысль станет
вестью счастливой, в котором
все мои друзья поселятся
и музыка там – душа моя

сердце чешется
в стороны мечется
сколько страдания
любовь моя может
всем вокруг принести?

ты никому не доверишься
бересты наешься с деревьев
да тихо с крыши кинешься
чтобы они все рты разинув
твоё молчание слышали
поглощающее всё вокруг

и каждый из них будет
в самый важный момент
своей жизни вспоминать
этот удивительный звук

простую мелодию
из шёпота осени
удара об асфальт
чьих-то выкриков
и стекл выбитых

то что смерть
на деле простая
достаточно и вряд ли
мучительная — вот что
запомнят эти свидетели

ты парой слов
перебросишься
с кем-то в автобусе
и когда придет очередь
всех оставишь в расфокусе
своими глазами-вспышками
запечатлев партитуру той
реальности в которой всё
существование подчинено
закону взаимоисключающих сил

лишней фразой
одаришь ближнего
чтобы лишним себя
уж не чувствовал, пускай
и хочешь чтобы в жизни
твоей он вообще никогда
не присутствовал вовсе

привыкай
говорят
привыкаю

как есть
принимаю
посуточно
каждую
лодку

с пробитым дном
и взглядом запуганным
напоминающим мне об
крушении дирижаблей
в начале прошлого века

привыкай
говорят
привыкаю

птиц всех съем
в крым смотаюсь
спиной загорелой
ловить беспилотники
подцепив в поезде скором
простуду и бродячую душу

укушу щёки твои
и волосы высушив
снова намочу солёной
водой — вилами по морю
писано — имя твоё милое
пусть и ты сейчас не со мной
(вороньё летает в пустом доме)
все мысли уходят в прошлое
постепенно в нем растворяясь

с каких пор стала прошлым ты?
(порослью папоротника
в моём небе беззвёздном
слезной просьбой помочь
рассмотреть твоё лицо
перед кривым зеркалом
как меркнет вся жизнь
и замирает мгновение
в одном твоём касании
случайном или намеренном
северным морем рычанием
коробки передач в спорт-каре
разбившегося насмерть
гонщика сажей золой
золотой жилой милым
другом перевёртышем
бортпроводником под
дозой транквилизаторов
во время авиакатастрофы
букварём для слепых
и голосом для немых
мечом разящим скорбящих)
с каких пор стала прошлым ты?

думаю что
с тех пор как я
перестал быть
настоящим.

наташе.

#переводы

КЛАССИЧЕСКАЯ ВОДА*

Я помню, как Китти сказала что мы разделяем то глубокое желание получить утешительный приз, смеяясь будто ополаскивая дилижанс.

Я помню ту ночь, когда мы разбили палатку и я услышал
как она прошептала:
«думай обо мне как о месте»
из своего спального мешка
с принтом кентавра.

Я помню как в мастерской её отца
мы приняли сигнал неизвестного мужчины, что рыдал сквозь
коротковолновое радио

и ночь когда мы накурились так сильно, что убедили себя в том
что дорога — это голограмма,
проецируемая лучами фар.

Я помню как она предлагала всем голосовать за то что мы будем
делать дальше и тот случай,
когда она сказала:
«вся вода – это классическая вода»* и смущённо отвернулась.

На матчах по воллейболу
её родители сидели на трибунах,
как послы из Индианы, во всей
своей среднезападной слащавой сентиментальности.

Она была уничтожена тем что их
арестовали за управление частной судебной системой
на территории США.

Порой просыпаюсь среди ночи
от грохота тележки с едой в номерах и я вспоминаю Китти.

О летних вечерах у правительственного озера,
проведённых в беседах о парадоксе множественных Санта-Клаусов или о том как
ощущается разбитое сердце.

Я до сих пор чувствую какую-то пустоту в День Труда, когда лето заканчивается

и вспоминаю что всегда называл её парней «как-его-там?», что было просто неправильно с моей стороны и я хотел бы извиниться
перед ними сейчас, где бы они ни были:

Никто не заслужил того чтобы его называли «как-его-там?».

Дэвид Берман.

*Берман отсылается к лозунгу Кока-Колы после их провальной рекламной кампании и смены оригинального вкуса, лозунг (и вообще весь прецедент с All Coke Should Be Classic Coke) представлял собой возвращение к корням и по сути происходил именно во время студенчества Бермана о котором он вспоминает в этом стихотворении, так что такой перевод скорее всего менее поэтичный, но куда более верный.

я больше не увижу
своего кота по имени
техас, он остался где-то
на бульваре гагарина
вместе с моей жизнью
семейной и бывшей женой

в последний раз
когда мы виделись
он не стал подходить
ко мне – холодный взгляд
всё после месяца разлуки

ты никогда
не можешь знать
когда в последний
раз видишь своих
котов, каждый раз
после расставания
каждый чёртов раз

я терял одного из вас
техасу было полтора года
керуак и лайла - два года
пайпер - семь месяцев
орегон - восемь лет
юта - почти что год
адам и ева - три года
рассел так же известный
как засранец - десять лет
(предположительно, его
я нашёл на помойке)

я больше не увижу их
и больше не увижу его
он был самым нежным
и не раз зубами хватал
бритву из моих рук – может
хотел поиграться или понял
что я потерял слишком много
крови в прошлый раз – кто
скажет наверняка, и у меня

даже не было
малейшего шанса
объяснить ему что
я никогда никогда
ни за что не оставил бы
его просто потому что
захотел этого – сейчас
лето и ему
вероятно
стукнул
третий год

время идёт так быстро
и даже когда ты на дне
оно не остановит свой ход

всё ещё иногда
я стою глубокой
ночью – у того окна
где он спит и наблюдаю
за ним и иногда он даже
видит меня, пытается
прыгнуть ко мне в руки
но всё же слишком боится
высоты третьего этажа

и я понимаю его
и может и он тоже
понимает меня или
когда-то сможет понять

боль не уймется
боль не унять
боль всегда
возьмёт своё

она не проигрывает
это ты – тот кто вечно
ею побежден, она смогла
победить даже если урон
не нанесён, она дала знать
о себе, вот и всё – тихо сидит
ожидая вечера, чёрт, ты никогда
не знаешь когда в последний раз
видишь своих кошек или пса

такова политика
животных заведенных
в отношениях, здесь нет
жалости и сожалениям
тоже нет конца – прошу
побудь мысленно рядом
когда я в последний раз
медленно закрою свои глаза.

как смерть побеждала
любое наше геройство
способное что-то изменить
срывая с нас покровы
электрического тока
однобоким взглядом
серебристой пепельницы

раздроблена кость
в птичьем крыле
слёзы что Господь
завернул в кленовый лист

разомкнутые
объятия и возглас
сквозь бледную ночь
их озоновому следу
с подписью держись

неоновая пустыня изводит
любую прыть из характера
разорвана дней нить
препятствиям просто
свойственно побеждать

и кто мы такие
чтобы их судить

как нежность проходящая
осуждающе глядела на мир
зашитый в лапке плюшевого
кролика (выброшенного
на проезжую часть) на нём
были вышита имена детей
что владели им поочередно
почти семьдесят лет подряд

последнее что я о нем
смог услышать – он широко
улыбался и просил всех быть
как можно тише (дети же спят)
пока машина парковалась
и две минуты проезжала
по его телу вперёд и назад

как огни выгорали
бесперебойные потоки
света ведущие к дорогам
беспокойства. нет дыма
без судорожного поиска
оставь свои происки здесь

ад не принял бы тебя
останься ты таким
каким есть и каким
был тогда – позвоночник
твой торчащий на мою
радость как китайский
фонарик – дорогу укажет
как быть дальше скажет

море их оптики стучало
по тем разбитым окнам
и волны врезались резко
в осколки окон всего сущего
сбросив гнёт минувшего
чарующего лесного ветра

я помню всё это
я хорошо помню те дни

как земля умирая в агонии
признавалась нам в своей
абсолютной и вечной любви.

когда вокзалы
и холлы аэропортов
начали казаться мне

единственным пристанищем
возмозжно настоящим домом

всегда делая глубокий вдох
при резком соприкосновении
со взлетной полосой

я готов был
питаться утренней росой
и шоколадками из тех
вендинговых машин
дешёвыми сэндвичами
и парой банок пива

тогда твой взгляд
вечно прожигал во мне
глубокую дыру которую
я безуспешно пытался
хоть чем-то заполнить

но не тебе дано знать
каким безупречным был
каждый из городов где мне
довелось провести неделю
или хотя бы пару дней

самая грязная улица
кружилась в танце со мной
наш смех разрушал ткань
самого пространства и всей
инфраструктуры, а трущобы
извивались как ядовитые змеи

уверяю они безобидны
говорил почти любой
из тех городов и все
из них были правы
те даже не смели нас
тронуть лишь тихо
наблюдали за нашим
исследованием

прыжки по крышам
и странным квартирам
друзей моих друзей
знакомых знакомых
случайных связей
всего на одну ночь

ночь бесплодную
не имеющую шанса
выжить и продолжить свой род

ведь каждый вечер
рождается совсем
новая и неизвестная
усыпальница дней
подпираемая банкой
кофе в которой всё ещё
тлеет сигаретный окурок

я съедал луну
и стрелял в звёзды
без разбору без памяти
виноградными косточками
пулями своих сомнений
летаргическими пророчествами
обломками велосипедов

и решительной
поступью отправлялся
в следующее утро
влекомый страстью

той страстью
о которой так редко
пишут и говорят

страстью к жизни
обуреваемый её вздохом
выходил на балконы
и залпом выпивал
чашку кофе и бокал
первого попавшегося
вина — запрягая свои
дикие мысли в упряжку
собственной воли и упрямства

страстью к жизни
лишённый её теперь
несоизмеримо скучаю
по каждому её наваждению

тому наслаждению
что мы были способны
подарить друг другу

высвечивая дни
как старую пленку
на которой проявляется
что-то незнакомое нам обоим

несколько
едва заметных
слов: шанти шанти шанти.

я растворяюсь солнцем
в предрассветной тишине
стрелою в голове Эвридики
оставшись — ввысь падая
не просыпаясь. алый дождь
смывает простор Междуречья

(не наноси себе
больше увечья
обнимай крепко
берёзы и ясеневые
дубы — они как мать
своей грудью накормят
успокоят и выслушают

слезы все высушат
грёзы все опустошат
но и ты их пойми
и пойми уж меня
никто не решит
твою беду за тебя)

не угадав
промахнувшись
с поличным сдавшись
стрела попала в ангела
ставшего моим умением
избавляться от доказательств
собственного существования

колючие кусты
подмосковные уезды
поросшие мхом кресты
и сердцевина сливы

молитвы мои
так же незримы
как красота всего
существующего мира

что пастух гонит стадо
измученное жаждой
он просит Господа
просит за каждого

(но есть ведь и то
что не простить даже
любви/я не коснусь
больше её руки)

я растворяюсь солнцем
синим ситцевым платьем
хотел только знать почему
в одиночестве остаются
потоки выпускаемого
моей душой северного
еле слышимымого ветра

и шляпа моя из фетра
и мартенсы красные
изодранные ковбойские
сапоги — а конь мой

двухэтажный
последний
пригородный
автобус

остановился в поле
не желая идти дальше
(не то чтобы я сам
возжелал идти вперёд
не испытывая страха
играя со своей тенью
с собственным терпением
и кажется — оно опять
обыграло меня, конь
против ферзя — лишения
преодолевамые попыткой
радоваться приходу
каждого нового дня)

я растворяюсь с солнцем
поднявшись выше — поняв
что совершенства нет, я знаю
есть те люди для которых это
совсем и не секрет — но мне
довелось прийти к этому
лишь сейчас — найти силы
чтобы сказать что-то искреннее
что-то действительно честное

(сказать:
я люблю вас?
и на этот раз
не потому что
вы вдруг смогли
полюбить меня)

я растворяюсь с туманом
наблюдаю дхармы закат
я растворяюсь с дождем
различая сотни кальп
я растворяюсь с радугой
притягивая к себе любовь
(что не каждый готов унести)

я растворяюсь с солью морской
(наконец-то готов идти
впереди чьей-то спины)
передо мною разные люди
их разум светится — небесная
длань простирается вдаль рек
сознание теплится — надеждой
они не могут век сомкнуть уже
много лет — и никто из них теперь не скрывает что он
просто-напросто человек

там где я
огромное поле
осиные гнёзда
бетонные ветви
бездонный котёл
поведенческий

бессчётное
количество
радостных лиц
рисунки на скалах
земля под ногтями
лисы несут в зубах
мёртвых сестёр лисиц

там рассеиваются
остатки того тумана
тысячи людей и в каждом
уже нет никакого изъяна.

разрушена вся вера
и пастыри немы — а те
что ещё живы — они
молчать должны
до следующей зимы

припоминая стон кометы
вкус того верескового мёда
и гул взлёта диражаблей
всех верных и всех храбрых
забытых поневоле — живёшь
там где удобно, всё словно
счастье в призрачных глазах
и нет того веселья в голосах

раздробленное
море только — что
убаюкивает кучки
дождевых червей
расстроенных людей

разрушена вся вера
трепанация сдана
в печать — никто
ещё не научился
отличать пророка
от неведомого Бога
уходящего лета

приходящего
на смену в сутки
считающего минуты
пред тем как сдать
свой пост — никто ещё
не смог сломать колени
прикорневого дерева

незнакомца
пришедшего
искать покой
в молитве

и проиграли бой

с тобой поверь мне
на весь мир нам хватит
того растаявшего снега

там где когда-то
было небо — теперь
лишь его след. там
уже нет надежды

там правды больше нет
разрушена вся вера — а та
что остаётся — лишь тихо
прокрадётся — в твой дом
пока ты крепко спишь

и там глядишь
останется конечно
всё что мертво — однажды
может и вернуться. ведь всё
что гибло не внутри нас

уже по сути собою
представляет вечность
такой какой ещё её не знали
такой какой её знать не желали

но ты молчишь
вот и молчи — терпи
до следующей зимы.

-------------------------
Андрею.

#переводы

СЮЖЕТНАЯ ЛИХОРАДКА

время от времени
каждый из нас сталкивается
с параличом мотивации,
не в состоянии выполнить
простые задачи, застревая
на стадии анализа, и мысли
о недолговечности жизни,
рождают приступы одышки
в груди, в ценности оставшихся
ночей вызывая сомнения,
вытесняя собой всё
кроме страха и сожаления,

у тебя сюжетная лихорадка*,
сюжетный грипп, она как
фильтр — ты все видишь таким,
не думаешь, что и твоим
отношением руководит она?
она глубоко вцепилась в тебя
так глубоко вцепилась в тебя

со своей любовью ты вышел на рынок, в безлюдном уголке
западного штата, где каждый
покупатель — это корзина,
осознавая что горизонт
образует хмурое лицо,
по притонам слоняясь в ночи,
где половина клиентов
полтергейсты во плоти,
что против всего живого
кроме нескольких исключений
из защищённого омута
точат свой острый топор,

у тебя сюжетная лихорадка,
нарушающий точку зрения
сюжетный грипп, теперь бред
в ушах твоих на правду похож,
из-за неё ты ведёшь себя так же,
из-за неё ты и сам стал таким,

стрижка как у жала Абскама*,
я скорее похож на Ларри*,
а Король Ящериц едва ли,
нужно придумать что
с этим делать, куда деть себя, проиграть попросту нельзя,
ведь в поражении прячутся
все твои демоны, когда ты
и продавец, и товар — это проблема, ты должен подать
себя верно, превратить свой
пьедестал в разделочную доску,
если это о чём просит народ,

у тебя сюжетная лихорадка,
сюжетный грипп, она как
фильтр — ты все видишь таким,
не думаешь, что и твоим
отношением руководит она?
она глубоко вцепилась в тебя
так глубоко вцепилась в тебя.

Дэвид Берман (Purple Mountains) — Storyline Fever

*Под сюжетной лихорадкой Берман вероятно подразумевает синдром главного героя.

*Речь идёт об Мелвине Уэйнберге - мошеннике, который участвовал в операции Абскам с тактикой известной на жаргоне ФБР как жало, т.е. внедрение агента-провокатора. За несколько месяцев до самоубийства у Бермана действительно была такая же стрижка.

*Берман чувствует себя старым и уставшим, похожим скорее не на рок-звезду (которой он впрочем никогда и не был, но образ жизни, поверьте, вел максимально схожий), в данном случае Джима Моррисона (он же Король Ящериц), а на телеведущего Ларри Кинга.

Господи, дайте мне денег я вам хоть весь его сборник переведу. Ну или статью мою сопроводительную и переводы возьмите бесплатно, у меня тут только энтузиазм играет...на деле я тем кто захочет издать Actual Air и бесплатно переведу всё, лишь бы пару экземпляров для друзей дали...я ведь буду реально журналам отправлять скоро...так больше нельзя. Берман влиятельная фигура в современной поэзии, как мне кажется и музыкой если он мало кого вдохновил, то вот своей лирикой...должна быть хоть одна публикация на русском приличная или в этом случае хоть какая-то.

бродит дождь под
дверью моей — жизнь
запятнана болью святой
зарезанный агнец и в его
горле — щель (из неё в рану
мира всего сочится кровь)

случайные люди и величины
выгорающие на старой плёнке
которую никто не захотел
проявить прежде чем уйдёт
всему отведён свой срок

ты делаешь меня
таким одиноким
покидая мой дом

тьме нет места
в сердцах — так
сказал тот проповедник
на пересечении сотен дорог
он почти прокричал эти слова
дико заикаясь и меняя тон

я не слышал
ничего страшнее
и прежде чем ушёл
задал ему один вопрос

если заглянуть
слишком глубоко
внутрь — то тьму
ты везде найдёшь
что же делать если...

(он прервал меня)

если захочешь
повсюду — свет
если захочешь
то и тьма — в тебе

найдёт свой обед
обещание данное
сдержит и не уйдет
останется доживать
остаток своих лет

и ничего не сделать...

(я не дослушал ответ)

ты делаешь меня
безумно одиноким
когда уходишь далеко

расстаться с чем-то
по-настоящему дорогим
тебе — всё равно что
перестать есть и спать

любовь не то как стоит
поступать со своим другом

любовь не то как стоит
искупать свою вину за всё
что в прошлом тянуло ко дну

любовь не то как стоит
поступать со своим близким

но пути назад нет
разговаривая только
сам с собой уже неделю
продолжаю идти вперёд

укутав в пальто
все свои мысли
и дикие чувства
иду по набережной
переставая мечтать

всё что мне стоило
узнать — уже узнал
став сам себе врагом
мир умеет удивлять

и птица перестает петь
только когда ей предстоит
умирать — но даже умирая
она последнюю песню поёт

смерть всё чего
нам остаётся ждать
в мире состоящем
только из грёз

под моей дверью
снова бродит дождь
и когда вся комната
наполняется водой

знаю что услышу
прежде чем смогу
окончательно всплыть
на поверхность земли

по моей коже
красной линией
проходит ненависть
сквозь весь людской род
потому это каждого ждёт

не поможет великий потоп
и топот тысячи ангелов тоже
не смог научить нас и близко
встать рядом со святым вроде
франциска или августина

мы все в одной трясине
наша яма наполняется
отчаянием и едкой тоской
каждый уже много лет
собирается домой — но
оставаться здесь велить
терракотовое сердце ему
никак не пойму почему

я стану самым
одиноким человеком
на всём этом свете
когда ты уйдёшь.

смотри там ещё
один несчастный
тратит все силы
свои оставшиеся
на последний рывок
ожидая получить
от Господа кивок

мир навеки проклят
сомнением и только
смерть развенчает его

Ты был прав
мне не стоило
верить в кого-то

Ты был прав
ближе чем артерия
на шее существуешь
для меня — Господь
забытая старая версия
всеобщего ясного смирения
которое я припоминаю
просто чтобы наверняка
(ожидая своего кивка)

Ты был прав
мне не стоило
верить в любовь

отдавая частичку
памяти каждый раз
остатки чистого разума

отдавая частичку себя
моя личность осталась
в чужих воспоминаниях

невинность
как размытый
берег реки — волны
услышали её крик
но даже они всё же
не смогли понять
откуда он возник

Ты был прав, Боже,
мне стоило верить
в себя — и прежде всего
я думал о том что может
чувствовать тот кто всегда находится подле меня

и после всего
что сделано
и что сказано

истории хранящиеся
в каждом из нас
будут случайно
рассказаны Тобой

или пьяницей
без одного глаза
в баре напротив
что не может и дня
прожить без Тебя

или бабушкой
одинокой что ходит
по заброшенным могилам
и поливает цветы — она
спрашивает — о, где же Ты?

смотри там снова
кто-то безучастный
из оставшихся сил
совершает последний
с крыши прыжок
верно ожидая от Бога
понимающий вздох

одинокий бегун
и его длинная дистанция
ещё одна станция — Твои
владения и райские врата
пропустишь ли его туда?

небеса пылают
потому что они
сами захотели того
и Ты тоже сам выбрал
становиться таким

сколько продержится мир
в котором Бог исчез навсегда?

нет Он просто притаился
нет Он просто смутился
нет Он просто не понял пока
нет Он просто не слышит
нет Он больше не дышит
нет Он больше не видит
нет Он теперь пьет до дна
нет Он у него совсем нет
для наших душ новых слов

сколько продержится мир
в котором информация — Бог?

каждый день
сильно краснея
просыпаясь
от стыда за то
что я всё ещё живой

зову Тебя
и руки тяну
но никак
не найду

тех знаков
на той сотне
дорог (Господь, мне
всё невдомёк) — на эту
планету я заброшен
скорее как чьё-либо
тихое намерение

то самое скромное
неуверенное решение
которое принять никто
не готов — и никто за него
не в ответе, кого мне винить
и кому искренне сопереживать

трепет в сердце
заставляет верить
всем кто только
может взглянуть
на меня и просто
улыбнуться — мне же
остаётся ужаснуться

и в ответ улыбкой
того одарить — я и не знал
что могу так сильно любить
до тех пор пока не ушёл
из мира в котором всё
делается лишь ради
победы — и в котором
ничего не имеет смысла
без её верного наличия

соблюдая приличия
мне лишь остаётся
оставаться собой
представляя что Ты
где-то со мной — пусть
у каждого на руках Ты
как мертвый младенец

бессловесная скорбь
безвозмездное горе
безликая хворь — что
сокрушит каждого кто
сможет поверить в неё

пустить все на самотёк
ради веселья — соседи
по небу дрелью сверлят
всю ночь — и некому
помочь безумному Старцу
который оставил
давно уж все дела

смотри же там
ещё одно счастье
разбитое в пасти
невзгод — из всех сил
покинутый человек
совершает рывок свой
ни на что не надеясь

на мгновение
он преодолевает
вселенную

на мгновение
мир теряет себя
в его диких глазах

на мгновение
каждый его шаг
выше всего сущего

на мгновение только
он сильнее всех
присутствующих

и только я
смотря на него
ощущаю то ли
белую зависть
то ли тот стыд
что сжимает горло
и оставляет тебя
задыхаться

притворяться
что всё хорошо

притворяться
что Бог — праздник
который всегда с тобой.

теперь твоя очередь
злобно бросать в меня
отстранённым взглядом

оставлять всё вокруг
каплей холодного чая
на слегка треснувшем
изголовье кровати

в отчаянной
безопасности
искать свой
новый приют

где угодно
но не со мной
не здесь и не тут

теперь твоя очередь
будить меня ночью
и расстраиваться
если начало дня
не присвоишь себе
как тому полагается

не быть рядом
отрешённо глядеть
на осколки посуды

в зарослях крапивы
наращивать буду
обиды чтобы те
с рождения знали
в какой мир попали

под клокочущей
плачущей ивой
состарюсь и умру
чтобы все звери
в округе могли
съесть мой труп

утром и перед сном
буду включать несколько
хороших песен чтобы
петь с птицами вместе

под грохочущими
ветвями липы буду
шить себе саван
погребальный
и сливы есть
в одиночку

теперь твоя очередь
поставить везде точку
и нарочно исчезнуть
чтобы снова вернуться

тогда уже придет
мой черед изогнуться
в одну из тех фигур
морских вроде того

когда дети говорят замри
и ты представляешь что тоже
всё ещё маленький
всё ещё среди них

и где бы ты ни был
мгновенно замираешь

но вот они уходят
домой – игра окончена
никто не придет за тобой
и ты смущенно убегаешь

теперь твоя очередь.

«Тот кто мир любит – отрекается от Господа своего! Неужели не можешь понять ты эту мысль? И любовь к миру является тем же прелюбодеянием!» – говаривала мне то ли моя прабабушка, то ли моя мать...к нынешнему дню уже не могу вспомнить из чьих уст эти слова передались мне таким неочевидным напутствием и таким очевидным противоречием, что всю жизнь вело меня против логики святого духа, который так и не смог целиком окутать моё тело и разум – не смог не то чтоб подчинить себе моё сознание, а скорее не сумел до него по-настоящему дотронуться.

Дотронуться тем образом каким я сегодня дотронулся до мертвого воробья, выходя наполнить пятилитровую бутыль воды ночью. Поглаживая его перья и отгоняя диких уличных кошек, мне словно чудился голос и что не менее удивительно Его голос. Каждый вздох в его груди отдавался болью, мне ничего не оставалось – кроме как облегчить страдания птицы. Я не брезгуя поцеловал его тонкие крылья и макушку, прежде чем свернуть его маленькую голову.

Я похоронил его в коробке из под чая с кучей земли, листьев и сорванных цветов. Каждому цветку придавая особое, магическое значение. Алхимия по Юнгу в чистом её понимании, но в моменте мне действительно казалось что каждое моё действие имеет какой-то более высокий смысл и я уверенно держал коробочку в руках, утирая редкие слёзы.

У каждого растения была своя сила, своя цель и своё предназначение. Но где же моё? Любить мир или любить Господа? Неужели я вынужден делать выбор? Или я сделал выбор ещё в тот момент когда услышал это странное, чарующее своей непримиримостью, полностью безапелляционное напутствие?

Каждое движение в сторону дома, в сторону наступающего утра было сковано ощущением потерянности. Мне всегда казалось что я прилетел с другой планеты и теперь мучаюсь здесь понапрасну, меня всегда тяготило узнать где же мои настоящие родители?!...Все эти странные сны о пришельцах, просмотр Рен-ТВ...я ожидал что пришельцы захватят всю землю и наконец заберут меня с собой, мои настоящие чувства они поймут и упакуют в такие же коробочки с трупами неземных птиц и комическими цветами и растениями. Они нежными поцелуями прикосновений, отсутствующим напряжением в конечностях, своей жизнью и несмываемым налётом поражающей воображение нежности похоронят их в марсианской почве.

Этого не случилось. Как и многое из нашего детского воображения – лишь фантазия, симулякр желания, но я бы отдал всё чтобы вновь ощутить ту особенную страсть с которой возникали эти мечты и ощутить то наваждение что давали мне те сны.

Каждая такая птица уже мертва для меня, каждая из них становится моим врагом и моим союзником, моим личным проклятием. Но в тот же момент каждая из них пение ангелов и порхающая молитва, направленная прямиком в небесные дали, они и мертвы, и живы, и живы, и мертвы. Другого варианта у них нет – оставаться исключительно живым не под силу земному существу. В те же моменты приходит осознание и я шепчу про себя:

«Я люблю мир...я всегда выбирал любить мир...»

Если таков мой грех, прелюбодействовать с ним в одной постели – с трупами воробьев и воронов, с ромашками и одуванчиками, с папоротниками и мятой, с пчёлами и шмелями, с желудями и дикими сливами – то пускай будет так. В моём вечном прелюбодействии и только в нём – мой разум обретает покой, какого Господь никогда не дал бы мне и не дал бы никому из нас.

Именно в Его словах нахожу я ту отчаянную безопасность т.е. безопасность скорее от отчаяния и бесконечного стенания, множества просьб и молитв с Сущностью, что никогда их не услышит. Ведь так и рождался абсурд и его роль в современном мире. Таким он был в речах и записях Камю и в дневниках Кафки. Таким он видится и мне.

Но у Него есть и друга сторона – я всегда вспоминаю эти слова:

«...Я хлеб живый, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек; хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдам за жизнь мира...»

Хлебом для людей быть или для тех птиц; пищей ли для ума или для желудка; рассудком быть или моментальностью принятого решения – мне нет выбора. Вся моя жертвенность остаётся в служении миру или в служении Ему... и то по сути не имеет значения.

Мне нужно просто быть, просто нести какую-то ценность, как и любому человеку, который способен ощущать боль и внутренний трепет сердца этого мира.

Сегодня он снова коснулся меня.

И снова позволил мне дотронуться до самых интимных его переживаний. Касаясь деревьев и травы я осмелился сказать миру вполголоса:

«...не будь безмолвен к слезам моим, ибо странник я у Тебя и пришелец, как и все отцы мои...».

кажется забыл
определенное место
очертание лица
выражение глаз
сражение ради
сражения

пускай себе продолжается
эта война ради войны
всегда в итоге своём
ощущается лишней
даже для тех кто её
казалось бы начал

кажется была зима
потом снова лето
метта ко всем
кроме себя

и кто-то кажется
сетовал на положение
планеты и недостаток
солнечного света и ещё
кажется бокалы вина
были разбитыми и все
кто был добрее к ближним
был совсем неликвидным

от любого
недуга средство
всё было забыто
одномоментно

стёрто в порошок
выброшено за порог

от любого недруга
сердце не прячь
каждый сам себе
и палач и судья
и присяжные

самое важное
оставаться
таким же живым
не напрасно

время – как осколок
чужого воспоминания
чьей-то детской игры
посреди жаркого дня
в горьковском парке

вышло сквозь мою грудь
болезненным осознанием
того факта что всё живое
слишком недолговечно
и это суть его природы

непредсказуемая погода
для тех кто на вечность
поставил всю молодость

оно прошло
пулей навылет

непривычным
чувством покоя

оно осталось
в моих руках

таким привычным
чувством непокоя

минуты-божьи-коровки
слетели с моих ладоней
оставшись как тонкие
импульсы в нерушимом
пространстве дней

и той тишине
не наступившей
вовремя

каждую ночь
приходит мысль
о том что солнце
лишь иллюзия
и в действительности
люди рядом со мной
освещают все дороги

те путеводные звёзды
что сошлись на моём пороге
безрализчные к боли
сторожи всего хорошего
хлопают в ладоши

все слишком похожи
и все чересчур различаются

они просто
внимательно
смотрят и если
в них ударит
молния резко

то они совсем
не сопротивляются
и никогда не уходят

полные влаги
и воды дождевой
поросшие иволгой
высокой травой

знают они
лучше меня

когда у тебя нет дома
возвращаться нельзя.

счастью их не мешаю
не вешаю обязательств
решительно вниз смотрю
в бездну тихо спускаясь

боли их не внимаю
высшую красоту позабыл
кого полюбил тех оставил
ледяной пруд июньский
над грудью моей всплыл

общечеловеческий долг
не погашен (кто его будет
гасить?) таймер запущен
- мне страшно мне страшно
- мне тоже но через две
остановки почти что висим

кто перед сном чистит зубы
и монетку под подушку кладет
раскрашивая занозы на пальцах
над тем размышляя как скоро
покинет свой пост и уйдёт

власти я их не мешаю
мне не о чем их просить
понемногу если время есть
размышляю и дождю шепчу
перестань перестань моросить

что остаётся счастьем
и что остаётся тем
кто под Господом ходит
три тысячи ночей

кто ходит не зная проблем

смириться и всех простить
(но я никого не прощаю)
позволь себе их принять
что душу отягощает сном
в котором горят дома

и случайные строки
слишком стращают
больше не знаешь сна

но что остаётся тем
кого нельзя разбудить
кого нельзя найти в море
кого не получится точно
из первого снега слепить
кого нет сил переубеждать
кого гордость не даст спросить

кто не имеет уже своей воли
кто в банке цемента растит
своё сердце из инея и травы
кого нельзя отключить от ивл
кого нельзя разозлить
тот кто уйдет очень быстро
не успев толком в тебе погостить

смириться и всех простить