гряди одиночеством
зыбью морской волны
и грязь под тобою станет
распустившейся сиренью
среди каждой долгой зимы

поступью ровной
по гладким каньонам
и набережным тумана
вдоль всего обмана
спускайся всё ниже
по льда излишкам

там не видно дна
извилистого
покрытого
известью

там на широкой
паперти стоишь
и еле дышишь
голову свою
не высовывая

никого
не окликивая
там только
ты и я вдвоём
как реликвии
всеми забыты

стоим пыльные
и неимоверно
страшно словно
души наши
в грехе застыли

словно тела наши
заставши Господа
навеки замерзли

гряди одиночеством
по моей ровной поступи

не слышно их
громких криков
разрезанных
шелестом
листьев
сырых

поступью ровной
спускайся невидимый
спускайся любимая
дорогая правды
сыворотка

и в твоей руке
сердце моё
как фантик
вывернутый

и ворот рубашки
запятнал кровью
куры с отрубленной
головой клюют мою
любовь на застолье

как фонарик
погасший
батарейки
убивший

в быстром бою
с темнотой
(не)героически
павший к ногам
твоим близким

уставший быть далеко
уставший терять любые
намёки на осмысленность
уставший теряться на затоне

боль выстругала
мои маленькие слова
чтобы в твои глаза они
ударили яркой молнией

но молния не может
бить в одно место
дважды — и в цель
попаду я сам — разве
это так важно, скажи?

может быть трижды
попасть мне в тебя
хотя бы единожды
не давай ложной
надежды — не вынести
больше по дому тоски

унеси моё тело к реке
унеси мою душу дальше
к водоразделу — и там
как бомба упавшая
куда ей придётся
она негромко
взорвётся

скрывая
суть вещей
истинную

гряди одиночеством
решимостью полнясь
всё горе жизни храня
за спиной своею хорони
земли давно покинутые
все желания что сгинули
покой и сострадание храни
в юдоли покоя неземного

слово лишь слово
ты больше чем просто
набор словосочетаний
ты в браке с вселенной
со всеми нами — гряди одиноко
через поток струящейся скорби

конец всех желаний
находит нас сам когда
время приходит — лишь будь
в смирении, не ищи принятия
прими сам себя — раскуси ложь
в тебя с рождения вложенную
дурман трудов не поможет

гряди как пророчество
к собственной жизни
не содрогаясь смертью
влекомый — гряди же
одинокий неотступный
как неприступная крепость
пускай не заботит радость
и слабость не станет тебе
преткновения камнем

неисповедимы пути
но исповедаться встань
сам перед собой глядя
в разбитое зеркало
когда солнце смеркло

когда на мгновение
всё замирает и время
грести прекращает

любая цепь всего лишь
проверяет выдержку твою
только стращает — никогда
не бывает так что что-то
однажды жить прекращает

грядет одиноко
без страсти и лести
на месте своём душа
в переменной своей
грядет одиноко

зыбью морской
тяжёлой борьбой
заговором против
вечности — храня
глубоко лишь одно
свою человечность

Великое сострадание
что боль собственную
и чужую боль сразу же
отправляет в изгнание

что как ревнивый сторож
стоит над холодным гробом
и осторожно наблюдает
как увядает счастье
как память замирает
в постели полной змей

гряди одиноко
всё вокруг сотрясая
пусть свет тот спасает
живое всё — не потеряна
последняя надежда ещё.

---------------------
манматха.

Не отклоняясь от уединения и размышления, уверенно шествуя стезею Дхармы, ясно видя все горе жизни, ты гряди одиноко, подобно носорогу.

Я написал письмо полевому цветку
В классический азотный день
Сила что и на силу не была
похожа, сказала что я просто
неотразим в пустой комнате

Вдалеке четыре пса
И каждый встал за доброту
Синие птицы засевшие
в вечнозелёном алтаре

В дикой тишине я засияю
В дикой тишине я засияю
В дикой тишине я засияю
Рассеивая пораженческий грех

Картины маслом с пикников
Только для взрослых, за стенами
из лекарств — я правда свободен,
Каждый лист в карманном зеркальце, попадет в цель,
в ту что не увидеть другим

В морозилке трава растёт
В соседней комнате — год
прошёл, осень приходит
и сходит вся маскировка

Вместо времени
Будет нам опоздание
Вместо времени
Будет нам запоздалость
Вместо времени
Нас ждёт опоздание
И вечность отложенная им

Покрасив волосы
В пустоте мотеля
Встретил коронера
На границе со сном
Он сразу за руку взял
мне сказав: «Я помогу тебе,
Если ты хочешь исчезнуть
Так сильно, как толкуешь о том»

Вдалеке четыре пса
И каждый встал за тишину
Синие птицы гнездятся
на вечнозелёном алтаре

В дикой доброте я засияю
В дикой доброте я засияю
В дикой доброте я засияю
Напомнив миру о его обещании.

Silver Jews (Дэвид Берман) - The Wild Kindness

сердца стуки
все те звуки
шепоты и крики

утруждаясь
мой родной
утруждаясь
уязвимый

стал родным
да стал любимым
в оперенье синих
птиц — в оперетте
лезли слёзы с лиц
замерзая по дороге

к Яхве
к Будде
к Богу

всем с утра
читая сутры

голосом тем
безрассудным
(от беспамятств
предрассудки)

к вислоухим
кошкам серым
к козлоногим
демонам веры
босоногою походкой
отбивая шум чечёткой
по стеклянным половицам

(может это тебе снится?)

привидения
в тех книжках
привилегия
быть лишним
мимолётный
шанс на верность

смерть
отчаяние
серость

врассыпную
разбросали
наши стужи

если стал уже
не нужен — помолчи
есть весть похуже

помолчи
в том тихом крае
и имён наших
не знали

мы стучали
во все двери
убегая — песни пели
прибегая — уходили

мы смеялись
в реку прыгнув
плыл последним
тонул первым

водомерки
в волосах
лягушата
на руках

и потерянное время
не вернуться (неужели?)
не отчаивайся (разве?)
я останусь в этих фразах.

вишни косточка
решимость
красота
её незримость

сколько скрыто в этом мире?
(я сижу один в квартире)

я не слышу
и не вижу
я не сплю
(он еле дышит)

здесь со мной
под одеялом
мир сокрытый
махаяной

высунулся
на секунду
и попался
в ту же муку

вновь попался
в те же сети
что сплетают
леса дети

в ужас что
после полудня
(лучи солнца
режут веки)
прорезается
сквозь стёкла

в руки будней
незабудок
гиацинтов
плюща/ивы
(твои мысли
так красивы)

рыболовных суден
корабельных сосен
реагентов плёнки
тросов — каждый
в океан забросит
и оставит там меня

с той иглой
у патефона
с той пластинкой
мендельсона
или с бритвою окама
(уже нет нигде управы)

(на ногтях/и на лошадках
чугунных — тех фигур
сиюминутных
во всех дхармах
жизнь в травинке
даже на твоих поминках
тает иней тонкой льдинкой)

с красотою
той великой
той свободой
интенсивной

сколько скрыто в этом мире?
(в одиночестве, в квартире).

#переводы

Нет, я совсем не хочу умирать
Мне хочется умереть только
В твоих глазах — Я всё ещё здесь
Под люстрой, где наши права
Нам всегда просили зачесть

Я хочу среди ночи бродить
Как размытая фигура вдали
Даже для собственного взгляда
Ты вообще снимал комнату?
Ты хоть раз арендовал комнату?

Якорь видеть позволяет
Как движется эта река
Теперь все твои злые мечты
Сбылись — на твоём лице
Ряд зубов предстоит заменить

Я знаю как ты смеялся,
Когда я покинул всех вас,
Но ты сам себе боль причинил,
Когда видишь занавески что
Ветер сегодня разносит — знай
Это я ставку против забросил

Ведь я мужчина, у меня есть
Мать, есть жена, что любила
другого выходив за меня,
Ты же — башня без колоколов,
Колодец для желаний плохих

Пока я проверял конюшни
Кобелей и их матерей,
Ты с братом и его дружками
был где-то на собачьих бегах

Шелковые линии вдоль меня
Как берега очертания к озеру
Твой смех всегда заставлял
нервничать — твоё тело всегда
слишком жутко тряслось

Я буду скучать по грома раскату
В деревеньке как капает дождь
Когда прячешься от него, убегая,
Загляни в газету, в раздел "Метро"
Загляни в раздел "Метро"
Загляни в раздел "Метро"
И имя моё там прочти

Нет, я совсем не хочу умирать
Мне хочется умереть только
В твоих глазах — дай мне желание последнее — жизнь
должна значить куда меньше
чем всё это — дай мне желание
последнее, шанс — жизнь должна
значить меньше гораздо.

Silver Jews (Дэвид Берман) - How to Rent a Room

#переводы

В 1984 меня госпитализировали
за приближение к совершенству,
Медленно продвигаясь по Европе,
Им пришлось сделать правки,
Сломленный и накуренный,
В том месте где в цифровую змею
погружается инфракрасный олень, говорю тебе, от них рука
сожмется быстрее чем рукопожатие сожмётся в ней,

Я знаю, ты любишь
Эти линейные танцы,
Когда всё вокруг тебя
Так демократично и круто,
Но детка, когда правила
случайны — указаний нет

Я в курсе, многое из того, что я
говорю было содрано со стен
мужских туалетов, может быть,
Просто много раз ходил не по тем коридорам, пересекал не ту реку,
Но ничего не поделать с фактом,
Что мы с тобой делили постель,
Поэтому меня так напугало,
Когда наклонившись сказала:

«Да, кажется я тебя знаю,
Кажется ты тот кто бросил
меня и оставил ни с чем,
Парень, ты похож на того
Кого я знала ещё давно»

Я знаю, ты любишь
Эти линейные танцы,
Когда всё вокруг тебя
Так демократично и круто,
Но детка, когда правила
случайны — указаний нет

Я у художника спросил
Почему дороги всегда окрашены
в черные цвета, он ответил:
«Стив, ведь люди уезжают
и ни одно шоссе не вернёт
их назад», Так что если я
больше не нужен тебе
постараюсь не появляться,
Но прежде чем удалиться,
Хотел бы поинтересоваться
Дорогая, что это за след
на твоём безымянном пальце?

Две жизни — это слишком
Даже для такого как я, но
Зато теперь ты знаешь что
«Правда» и «Неправда» — это
Мои вторые имена, Дорогая
Те две жизни этой ночью
Нам нужно отдать, нужно отдать,
Две жизни и обе нужно отдать.

Silver Jews (Дэвид Берман) - Random Rules

#переводы

СВАСТИКА НА ЛОШАДИНЫХ НОГАХ

Напившись на диване в Нэшвилле, в дюплексе — там
где резервуар, воспринимаю
каждую мысль — как удар
по лицу, словно кролик что
на своей звезде замерзал

На той стороне воскресного утра
На части разбит в жутком свете
Работая в обанкротившемся цирке — по ту сторону ночи субботней

И я хочу быть подобным воде
Ведь воде попросту всё равно,
Плевать на всё воде

В побеге от плавающего топора,
Не могу просто отстрелиться
И вернуться назад, расскажу
об этих обоях такое — нет, ты
не хотел бы и знать

Но в долине есть алтарь,
Для вещей в том виде
В каком они предстают,
В триумфе препятствий
В свастике на лошадиных ногах

Мне бы прокатиться
На огромной солнечной птице
До самой высшей точки
До самой высшей точки

И если смогу, конечно,
Стать подобным воде,
Ведь ей абсолютно всё равно,
Воде просто плевать.

Silver Jews (Дэвид Берман) — Horseleg Swastikas

теплее чем золото
твои руки выворачивающие
мою усталую с плеч голову
превращающие её в подобие
детской площадки, где дети
носятся без оглядки
и время теряет власть
цветы становятся
мятными леденцами
и в волосах застревает
клубничная мякоть

и каждый ребёнок там
это ты или я — где-то в 23 года
в семь, в пятнадцать, меньше
нескольких месяцев на земле
(ночь на земле бесконечна)

теплее чем солнце
застывшее в смоле
дерева которое мы
обнимали у женского
монастыря — Господь
не смотрел нас, но знаю
наши мёртвые папы
наверняка улыбнулись
купаясь в том святом
источнике внутри
маленькой часовни

разбросанные по миру
частички наших душ
соединились в пении
тех птиц — и больше
никогда не распадались
на мёд и горячий шоколад
протекающий по венам

покинув смертный день
покинув заседание суда
покинув пнд и стационар
покинув юдоль печали земной

когда я осторожно
входил в тебя, то думал
о том как чувствовал себя
в материнской утробе, как
росли мои органы и кости
(невыносимая боль о которой
рассказывал всем Будда)

когда я осторожно
входил в тебя, то понимал
что ветви которых касался
и кусочки коры с деревьев
и твоя спина которую так
яростно целовал (в моих
глазах были слёзы, но ты
не могла их заметить)

я понял что
человеческая
всепоглощающая
всепрощающая
всеобъемлющая
доброта и любовь

(Великое сострадание
Великое множество
личностей в этом мире
Великое сияние разума)

всё это теплее
чем ядро планеты
самой — я хочу
умереть вместе с тобой.

#переводы

СНЕГ

Гуляя по полю с моим младшим братом Сетом

Я указал на место где дети делали снежных ангелов.
Почему-то сказав ему, что отряд ангелов

застрелили и они упали на землю, растворившись.

Он спросил, кто застрелил их, и я сказал – фермер.

Потом мы гуляли по поверхности озера.
Лёд напоминал фотографию воды.

Он спросил почему. Почему он застрелил их.

Я не знал что мне придумать.

Они были на его участке, сказал я.

Когда идёт снег, вся улица напоминает одну большую комнату.

Сегодня я перекинулся приветствиями с соседом.
Наши голоса застыли в новой акустике.
Комната, стены которой разлетелись на осколки и падают.

Мы продолжили расчищать снег, работая бок о бок, молча.

Но почему они были на его участке, спросил он.

Дэвид Берман

лицо в потолке навеки
застрявшее, окрашенная
костной мукой сердцевина
яблока — перебирает струны
моих капилляров и душа на то
падкая, припадочная, дурная

сломанная машина стиральная
что никак не сотрёт с себя
следы поражения внеземными объектами — смерть не заразна
- говорили они, но я заражён
инфицирован этим моментом
в который может произойти
почти всё что угодно и где я
отправляюсь в падение свободное по траектории
инжектором втиснутого
иррационального мышления

сердце в овечьей шкуре
вечно дрожащее — карамель
приторная, просторная комната,
слащавае подражание месту
полное отрицание времени
вынимают из кармана — часы
вставшие в ту минуту самую,
когда тайна уже попросту
не будет до конца разгадана,
когда на торгах личность твоя
распродана — ты был глуп,
ты был молод, но не настолько
наивен чтоб полагать, что
новую найдешь по дороге
домой полуночником

подсвечником
ударив по лампе
по кольцу хрустальному
метая бисер — неудачная
попытка довериться, всё уже
кончено, свершилось всё
не случилось чуда вынести
как и горького опыта

остался только ты
великая тишина что
громче любого окрика
и пустота ворохом за тобой
как мешок дырявый летит

то ли ты его волочешь
то ли он тебя тащит

то ли его растащили
на пару цитат выдуманных
то ли тебя самого дети
в пылу ссоры придумали

недурный полет фантазии
у них тогда — гвоздь в гроб
теллуровый, тополиный пух
разнести по этому сумраку,
платком прикрыв волосы
на прощание махая листьями
страницами из дневника своего,
раскрывая Всевышнего замысел
стекающий с пагоды, вместе
с баржами ржавыми утонувший,

гори, гори пуще прежнего
опуская занавес на всё нам
присущее — разорвав каждую
заготовку на будущее, гони
тех коней белёсых, кому
снится смерть в товарном
вагоне — мы умираем на родине
выкорчевывая из земли корни
прорастающие поперёк горла
всем кто после нас останется

вырежи из цветного картона
меч себе и им махай скорее
во все стороны — кого первым
заденешь с тем и проживёшь
в изморозь впроголодь
в восковой фигуре Бога.

андрею кате и наташе.

сердце чешется
мечется в стороны
сколько страдания
любовь моя может
всем вокруг принести

когда ветер уймётся
уже не выглянет солнце
когда двери сомкнутся
уже никто не вернётся
чтобы взглянуть в мои
глаза и сказать: отдохни
пора хотя бы поспать

сердце чешется
мечется к ворону
клюющему что придётся
просто от голода. за чертой
города проходят оставшиеся
весенние дни – ты не заметишь
как быстро они успели пройти

когда семя желания
растоптанное и высохшее
столетни изгнанием
перерастёт в то знание
которому ты смог бы
научить других – тебе стоит
потушить пламя и освободить
зиму от её цепей. тебе стоит
перестать вечно искать
точный ответ на вопрос
когда кончится дождь

сердце невечное
блестит в микрокосме
всей этой нежности
искусства быть нечестным
со всеми кто мог любить тебя
просто за то что ты был
каким ты был тогда,
металлическое сердце
с завода по производству
консервированных фруктов

и если ты прочитаешь
ещё одну сутру, то просто
не поймёшь к чему я веду

и если ты проведёшь
ещё одно утро одинокое
и нерасторопное к миру
в котором мы могли бы
построить дома и жить
на одной улице со всеми
нашими друзьями, то вся
эта ржавчина доберётся
до самого дна, сердце из
металлических обрывков,
прошу, постарайся понять

вся наша любовь была
такой кроткой, Господи,
где мы повернули не туда?
сердце чешется в руках
мешая забыться, наконец
повеселиться – танцуя
с незнакомцами в баре

но я едва ли
увижу в лампочке
на барной стойке
знакомый силуэт

и в глазах этой
красивой женщины
с которой я танцую
тебя тоже нет

и из колонок
на дубовых стенах
доносится лишь мой
протяжный всхлип

но твоё пение
мне лишь снится
и больше я не смогу
услышать его, Господь,
я больше не слышу Тебя
и не слышу других

сердце чешется
мечется в стороны
колесит по стране
закрылось в себе
запуталось в чьих-то
волосах или застряло
в чужих стихах и во всём
сострадании, не находя
выхода из этой западни

сколько страдания
любовь моя может
всем вокруг принести

Господь, прошу вырви
его с корнем – иначе
сам Дьявол придёт за ним

Господь, прошу уничтожь
эту дикую боль – иначе
доброта исчезнет во мне
не оставляя следа за собой

Господь, прошу очисти его
от скверны – я хочу быть
верным Тебе, хочу быть

сердцем абсолютно пустым
и в пустоте вырастить сад
в котором каждый сможет
ощущать себя принятым,
значимым, в котором
каждый сможет просто
быть без причины – Господь,
разве на это причины нужны?

сердцем абсолютно пустым
и в пустоте посадить смирения
ростки, поле пшеницы густое
в котором каждый день может
наполниться благостью к себе
благостью ко всем остальным
в котором каждая мысль станет
вестью счастливой, в котором
все мои друзья поселятся
и музыка там – душа моя

сердце чешется
в стороны мечется
сколько страдания
любовь моя может
всем вокруг принести?

ты никому не доверишься
бересты наешься с деревьев
да тихо с крыши кинешься
чтобы они все рты разинув
твоё молчание слышали
поглощающее всё вокруг

и каждый из них будет
в самый важный момент
своей жизни вспоминать
этот удивительный звук

простую мелодию
из шёпота осени
удара об асфальт
чьих-то выкриков
и стекл выбитых

то что смерть
на деле простая
достаточно и вряд ли
мучительная — вот что
запомнят эти свидетели

ты парой слов
перебросишься
с кем-то в автобусе
и когда придет очередь
всех оставишь в расфокусе
своими глазами-вспышками
запечатлев партитуру той
реальности в которой всё
существование подчинено
закону взаимоисключающих сил

лишней фразой
одаришь ближнего
чтобы лишним себя
уж не чувствовал, пускай
и хочешь чтобы в жизни
твоей он вообще никогда
не присутствовал вовсе

привыкай
говорят
привыкаю

как есть
принимаю
посуточно
каждую
лодку

с пробитым дном
и взглядом запуганным
напоминающим мне об
крушении дирижаблей
в начале прошлого века

привыкай
говорят
привыкаю

птиц всех съем
в крым смотаюсь
спиной загорелой
ловить беспилотники
подцепив в поезде скором
простуду и бродячую душу

укушу щёки твои
и волосы высушив
снова намочу солёной
водой — вилами по морю
писано — имя твоё милое
пусть и ты сейчас не со мной
(вороньё летает в пустом доме)
все мысли уходят в прошлое
постепенно в нем растворяясь

с каких пор стала прошлым ты?
(порослью папоротника
в моём небе беззвёздном
слезной просьбой помочь
рассмотреть твоё лицо
перед кривым зеркалом
как меркнет вся жизнь
и замирает мгновение
в одном твоём касании
случайном или намеренном
северным морем рычанием
коробки передач в спорт-каре
разбившегося насмерть
гонщика сажей золой
золотой жилой милым
другом перевёртышем
бортпроводником под
дозой транквилизаторов
во время авиакатастрофы
букварём для слепых
и голосом для немых
мечом разящим скорбящих)
с каких пор стала прошлым ты?

думаю что
с тех пор как я
перестал быть
настоящим.

наташе.

#переводы

КЛАССИЧЕСКАЯ ВОДА*

Я помню, как Китти сказала что мы разделяем то глубокое желание получить утешительный приз, смеяясь будто ополаскивая дилижанс.

Я помню ту ночь, когда мы разбили палатку и я услышал
как она прошептала:
«думай обо мне как о месте»
из своего спального мешка
с принтом кентавра.

Я помню как в мастерской её отца
мы приняли сигнал неизвестного мужчины, что рыдал сквозь
коротковолновое радио

и ночь когда мы накурились так сильно, что убедили себя в том
что дорога — это голограмма,
проецируемая лучами фар.

Я помню как она предлагала всем голосовать за то что мы будем
делать дальше и тот случай,
когда она сказала:
«вся вода – это классическая вода»* и смущённо отвернулась.

На матчах по воллейболу
её родители сидели на трибунах,
как послы из Индианы, во всей
своей среднезападной слащавой сентиментальности.

Она была уничтожена тем что их
арестовали за управление частной судебной системой
на территории США.

Порой просыпаюсь среди ночи
от грохота тележки с едой в номерах и я вспоминаю Китти.

О летних вечерах у правительственного озера,
проведённых в беседах о парадоксе множественных Санта-Клаусов или о том как
ощущается разбитое сердце.

Я до сих пор чувствую какую-то пустоту в День Труда, когда лето заканчивается

и вспоминаю что всегда называл её парней «как-его-там?», что было просто неправильно с моей стороны и я хотел бы извиниться
перед ними сейчас, где бы они ни были:

Никто не заслужил того чтобы его называли «как-его-там?».

Дэвид Берман.

*Берман отсылается к лозунгу Кока-Колы после их провальной рекламной кампании и смены оригинального вкуса, лозунг (и вообще весь прецедент с All Coke Should Be Classic Coke) представлял собой возвращение к корням и по сути происходил именно во время студенчества Бермана о котором он вспоминает в этом стихотворении, так что такой перевод скорее всего менее поэтичный, но куда более верный.

я больше не увижу
своего кота по имени
техас, он остался где-то
на бульваре гагарина
вместе с моей жизнью
семейной и бывшей женой

в последний раз
когда мы виделись
он не стал подходить
ко мне – холодный взгляд
всё после месяца разлуки

ты никогда
не можешь знать
когда в последний
раз видишь своих
котов, каждый раз
после расставания
каждый чёртов раз

я терял одного из вас
техасу было полтора года
керуак и лайла - два года
пайпер - семь месяцев
орегон - восемь лет
юта - почти что год
адам и ева - три года
рассел так же известный
как засранец - десять лет
(предположительно, его
я нашёл на помойке)

я больше не увижу их
и больше не увижу его
он был самым нежным
и не раз зубами хватал
бритву из моих рук – может
хотел поиграться или понял
что я потерял слишком много
крови в прошлый раз – кто
скажет наверняка, и у меня

даже не было
малейшего шанса
объяснить ему что
я никогда никогда
ни за что не оставил бы
его просто потому что
захотел этого – сейчас
лето и ему
вероятно
стукнул
третий год

время идёт так быстро
и даже когда ты на дне
оно не остановит свой ход

всё ещё иногда
я стою глубокой
ночью – у того окна
где он спит и наблюдаю
за ним и иногда он даже
видит меня, пытается
прыгнуть ко мне в руки
но всё же слишком боится
высоты третьего этажа

и я понимаю его
и может и он тоже
понимает меня или
когда-то сможет понять

боль не уймется
боль не унять
боль всегда
возьмёт своё

она не проигрывает
это ты – тот кто вечно
ею побежден, она смогла
победить даже если урон
не нанесён, она дала знать
о себе, вот и всё – тихо сидит
ожидая вечера, чёрт, ты никогда
не знаешь когда в последний раз
видишь своих кошек или пса

такова политика
животных заведенных
в отношениях, здесь нет
жалости и сожалениям
тоже нет конца – прошу
побудь мысленно рядом
когда я в последний раз
медленно закрою свои глаза.

как смерть побеждала
любое наше геройство
способное что-то изменить
срывая с нас покровы
электрического тока
однобоким взглядом
серебристой пепельницы

раздроблена кость
в птичьем крыле
слёзы что Господь
завернул в кленовый лист

разомкнутые
объятия и возглас
сквозь бледную ночь
их озоновому следу
с подписью держись

неоновая пустыня изводит
любую прыть из характера
разорвана дней нить
препятствиям просто
свойственно побеждать

и кто мы такие
чтобы их судить

как нежность проходящая
осуждающе глядела на мир
зашитый в лапке плюшевого
кролика (выброшенного
на проезжую часть) на нём
были вышита имена детей
что владели им поочередно
почти семьдесят лет подряд

последнее что я о нем
смог услышать – он широко
улыбался и просил всех быть
как можно тише (дети же спят)
пока машина парковалась
и две минуты проезжала
по его телу вперёд и назад

как огни выгорали
бесперебойные потоки
света ведущие к дорогам
беспокойства. нет дыма
без судорожного поиска
оставь свои происки здесь

ад не принял бы тебя
останься ты таким
каким есть и каким
был тогда – позвоночник
твой торчащий на мою
радость как китайский
фонарик – дорогу укажет
как быть дальше скажет

море их оптики стучало
по тем разбитым окнам
и волны врезались резко
в осколки окон всего сущего
сбросив гнёт минувшего
чарующего лесного ветра

я помню всё это
я хорошо помню те дни

как земля умирая в агонии
признавалась нам в своей
абсолютной и вечной любви.

когда вокзалы
и холлы аэропортов
начали казаться мне

единственным пристанищем
возмозжно настоящим домом

всегда делая глубокий вдох
при резком соприкосновении
со взлетной полосой

я готов был
питаться утренней росой
и шоколадками из тех
вендинговых машин
дешёвыми сэндвичами
и парой банок пива

тогда твой взгляд
вечно прожигал во мне
глубокую дыру которую
я безуспешно пытался
хоть чем-то заполнить

но не тебе дано знать
каким безупречным был
каждый из городов где мне
довелось провести неделю
или хотя бы пару дней

самая грязная улица
кружилась в танце со мной
наш смех разрушал ткань
самого пространства и всей
инфраструктуры, а трущобы
извивались как ядовитые змеи

уверяю они безобидны
говорил почти любой
из тех городов и все
из них были правы
те даже не смели нас
тронуть лишь тихо
наблюдали за нашим
исследованием

прыжки по крышам
и странным квартирам
друзей моих друзей
знакомых знакомых
случайных связей
всего на одну ночь

ночь бесплодную
не имеющую шанса
выжить и продолжить свой род

ведь каждый вечер
рождается совсем
новая и неизвестная
усыпальница дней
подпираемая банкой
кофе в которой всё ещё
тлеет сигаретный окурок

я съедал луну
и стрелял в звёзды
без разбору без памяти
виноградными косточками
пулями своих сомнений
летаргическими пророчествами
обломками велосипедов

и решительной
поступью отправлялся
в следующее утро
влекомый страстью

той страстью
о которой так редко
пишут и говорят

страстью к жизни
обуреваемый её вздохом
выходил на балконы
и залпом выпивал
чашку кофе и бокал
первого попавшегося
вина — запрягая свои
дикие мысли в упряжку
собственной воли и упрямства

страстью к жизни
лишённый её теперь
несоизмеримо скучаю
по каждому её наваждению

тому наслаждению
что мы были способны
подарить друг другу

высвечивая дни
как старую пленку
на которой проявляется
что-то незнакомое нам обоим

несколько
едва заметных
слов: шанти шанти шанти.

я растворяюсь солнцем
в предрассветной тишине
стрелою в голове Эвридики
оставшись — ввысь падая
не просыпаясь. алый дождь
смывает простор Междуречья

(не наноси себе
больше увечья
обнимай крепко
берёзы и ясеневые
дубы — они как мать
своей грудью накормят
успокоят и выслушают

слезы все высушат
грёзы все опустошат
но и ты их пойми
и пойми уж меня
никто не решит
твою беду за тебя)

не угадав
промахнувшись
с поличным сдавшись
стрела попала в ангела
ставшего моим умением
избавляться от доказательств
собственного существования

колючие кусты
подмосковные уезды
поросшие мхом кресты
и сердцевина сливы

молитвы мои
так же незримы
как красота всего
существующего мира

что пастух гонит стадо
измученное жаждой
он просит Господа
просит за каждого

(но есть ведь и то
что не простить даже
любви/я не коснусь
больше её руки)

я растворяюсь солнцем
синим ситцевым платьем
хотел только знать почему
в одиночестве остаются
потоки выпускаемого
моей душой северного
еле слышимымого ветра

и шляпа моя из фетра
и мартенсы красные
изодранные ковбойские
сапоги — а конь мой

двухэтажный
последний
пригородный
автобус

остановился в поле
не желая идти дальше
(не то чтобы я сам
возжелал идти вперёд
не испытывая страха
играя со своей тенью
с собственным терпением
и кажется — оно опять
обыграло меня, конь
против ферзя — лишения
преодолевамые попыткой
радоваться приходу
каждого нового дня)

я растворяюсь с солнцем
поднявшись выше — поняв
что совершенства нет, я знаю
есть те люди для которых это
совсем и не секрет — но мне
довелось прийти к этому
лишь сейчас — найти силы
чтобы сказать что-то искреннее
что-то действительно честное

(сказать:
я люблю вас?
и на этот раз
не потому что
вы вдруг смогли
полюбить меня)

я растворяюсь с туманом
наблюдаю дхармы закат
я растворяюсь с дождем
различая сотни кальп
я растворяюсь с радугой
притягивая к себе любовь
(что не каждый готов унести)

я растворяюсь с солью морской
(наконец-то готов идти
впереди чьей-то спины)
передо мною разные люди
их разум светится — небесная
длань простирается вдаль рек
сознание теплится — надеждой
они не могут век сомкнуть уже
много лет — и никто из них теперь не скрывает что он
просто-напросто человек

там где я
огромное поле
осиные гнёзда
бетонные ветви
бездонный котёл
поведенческий

бессчётное
количество
радостных лиц
рисунки на скалах
земля под ногтями
лисы несут в зубах
мёртвых сестёр лисиц

там рассеиваются
остатки того тумана
тысячи людей и в каждом
уже нет никакого изъяна.