Из плохого: у меня сломались эппл вотч, и на мне всё ещё не идеально сидят платья грузинских дизайнеров.

Из хорошего: узнала, что Влада купила для меня оставшиеся книжки Анни Эрно.

С тех пор как стало известно о закрытии No Kidding Press, я периодически заходила на маркетплейсы и с тоской наблюдала, как последние экземпляры постепенно исчезают из продажи.
nkp издавали много чего хорошего, но особенно приятные были переводы Эрно (спасибо за «Событие»).
Если что-то нравилось — самое время урвать остатки (было ещё вчера).

Тер-жо-ла: кончик языка совершает путь в три шажка вниз по зубам, чтобы на третьем толкнуться о нёбо.
Тер. Жо. Ла.

Второй приезд оказался вовсе не таким, как первый. Если летом Тержола стала для нас островом спокойствия и тишины, нарушаемой лишь детскими голосами, то в этот приезд нас захлестнул, затянул, закружил водоворот голой непосредственности грузинской провинции. Супра (с груз. სუფრა — скатерть) каждый день по любому случаю. Даже по случаю похорон.

Три дома. Количество выпитого исчислялось десятками литров. В каждом новом нам пытались налить ещё больше, чем в предыдущем.

Три тамады. Володина записная книжка пополнилась тремя новыми друзьями, с которыми он придавался таким пылким лобзаниям, что ненароком поверишь во все пьяные обещания.

Три хозяйки. Марика. Оксана. Натиа. Двухэтажные столы накрывались за считаные минуты, а стоило тарелке чего-то опустеть, как она тут же материализовывалась полной.

И скрепляет всё это любовь к Сталину.

К своему стыду, мне было так весело, хоть я и ощущала, что в нашей праздности есть нечто в корне неправильное. Я знала, что нахожусь в глубоко привилегированном положении. Отар, с которым мы приехали, — редкий и оттого ещё более желанный гость в любом здешнем доме, а раз уж мы его спутники, то всеобъемлющее местами насильственное грузинское гостеприимство распространяется и на нас.

Когда степень алкогольного опьянения достигает медианы, женщины прекращают суетиться и могут сесть за стол с гостями. Марика даже пила с нами вино (правда, её пожилая мать строго напомнила, чтобы та не налегала на красное, а перешла на белое, как положено женщине). Оксана и Натиа пили исключительно лимонад. В этом даже есть своя прелесть: никто не следит за их бокалами, не подливает до краёв после каждого тоста. Да и сами тосты им произносить не обязательно, даже если тамада требует, чтобы каждый взял слово. Как сказала Оксана: «Мне не надо говорить, за меня говорит Махо».

При взгляде на неё я впервые поняла, что значили все эти тропы «женщина с печальным лицом» из русской классики. Она переехала с мужем в Тержолу из Удмуртии, язык выучила за пару месяцев, потому что говорить на русском тут ей было попросту не с кем. Теперь, спустя 25 лет, у неё сумасшедший грузинский акцент, когда она говорит на русском, и русский — когда говорит на грузинском. Я не видела Махо прежде, но все говорят, что он с годами только хорошеет и совершенно не выглядит на свой возраст. Уверена, это её заслуга. Она в каком-то смысле пожертвовала абсолютно всем. И если годы, молодость, здоровье, амбиции и реализация в патриархальном мире кажутся естественной жертвой, то потеря родного языка выглядит особенно мифологично — в духе сюжета «Русалочки».

Натиа выглядит самой благополучной и счастливой из всех. Их дом — самый зажиточный во всей округе, потому что её муж Ника носитель особенно предприимчивого характера. Спросив (впрочем, как и каждый до неё), почему мы с Вовой до сих пор не женаты и сколько нам лет, Натиа в шутку сказала: «Вы уже старые. Когда мне было 28, моей дочери исполнилось 14». Ника «украл» Натию, когда ей было 13.

Женский вопрос остаётся открытым распахнутым.

Володя точно подметил, сама собой напрашивается диссертация на тему «Место женщины на грузинской супре». Понадеемся, её напишет женщина.

Сейчас мы уже дома. И слава богу никто не умер (почти).

У меня очень короткая память, когда дело касается негатива. Я забываю, как тяжело и неприятно было что-то преодолевать, как только преодолела.
Моментально.
Любое событие, перетекшее в статус воспоминания, обретает свойства буквально эпического приключения. А любое пространство, в котором я разместила свою тушку дольше, чем на год, обрастает сентиментами.

Быть может, это позитивное мышление, а может быть — банальный консерватизм. Но, боюсь, именно эта черта характера — причина того, как мне сложно даются перемены. Но, боюсь, именно эта черта характера и есть причина того, почему мне так трудно даются перемены. Я обязательно возлюблю обстоятельства, в которых нахожусь — даже самые прескверные. А чтобы захотеть идти дальше, нужно искренне возненавидеть своё текущее положение.

Но сейчас не об этом. Я слишком быстро забываю плохое. Пусть это будет лишним напоминанием о том, как всё-таки невыносим и бесчеловечен опыт путешествия на трансфере компании «Давид-джан экспресс» из Тбилиси в Ростов. Тариф — Дискомфорт+.

В общем, добро пожаловать в Ростов-на-Дону, лучший город земли (после Тбилиси).

Сегодня произошло странное.
Мама настойчиво приглашала меня встретиться ещё с вчерашнего дня. Я никогда и не питала иллюзий насчёт наших с ней отношений, однако ненароком подумала, что человек действительно соскучился. После достаточно суетного и напряжённого дня ринулась по пробкам в час-пик навстречу к матери.

Спустя час с лишним в автобусе я всё-таки добралась. Но не успела затолкать в рот пирожное, которое принесла и 1 (один) раз отхлебнуть чай, как мама сообщила, что за ней вот-вот приедет бойфренд, а меня они могут докинуть до ближайшей автобусной остановки (не самой удобной, к слову). К этому моменту я пробыла у неё в гостях без приуменьшения 20 минут. Разумеется, я задала вопрос, зачем тогда она меня приглашала и как это понимать? Но вразумительного ответа, конечно же, не получила. Только стандартное: «Ну, прости, ну, не сердись». А я ведь не злюсь и не обижаюсь, да и, по правде говоря, даже не удивлена. Эмоция классическая, когда речь идёт о моей семье: shocked but not surprised.

За эту поездку мои родные проявляли себя… просится «удивительным образом», но на деле как раз самым ожидаемым образом для них. Мне стало совершенно ясно одно: я никогда, никакими правдами и неправдами не смогу заслужить их уважения. Да и, честно говоря, уже не особо хочется. Мне слишком много лет, чтобы меня волновала родительская нелюбовь. Все травматичные моменты, связанные с первичной семьёй, я оставила 16-летней Кате. Её, наверное, всё это материнское безразличие, непринятие, пренебрежение и неуважение волновали крайне. Возможно, они даже служили ключевой причиной для переживаний, наравне с мальчишками и успешной сдачей ЕГЭ — то есть уровень тревоги был экстремальным. Но почти тридцатилетней мне это уже совершенно не интересно.

Причём меня интересует первичная семья в глобальном смысле. Мне нравится идея фамильности в контексте родства, традиций, генеалогии. Меня восхищает возможность копаться в памяти с антропологической оптикой, без всякой уже нужды взаимодействовать с этими, я уверена, пренеприятнейшими людьми. Мне нравится быть связанной с роднёй с помощью памяти, а не отношений. Память сама выровняет все неровности, устранив из истории связи лишнюю некрасивость. А смерть так и вовсе обрамит жизнь окончательно, сделав её историчной, архивной и задав ей правильную глубину. Мои отношения с бабушкой качественно улучшились с тех пор, как она умерла. В храмах всегда с большим теплом передаю ей привет.

Совершенно случайно узнал о комичной истории. Один из художников, которого мы звали участвовать в книге «Десятые» в качестве героя, от этой затеи отказался. Причина — моя плохая расшифровка, которая не понравилась герою. Хотелось вставить прямую цитату, чтобы показать, насколько я был плох, по мнению художника, но увы — обнаружил это буквально сейчас — никакой переписки больше нет.

Но комизм ситуации не в этом. Примерно в тот же момент он закрыл свои истории для нас, скромного коллектива из трех человек. Мы люди не гордые, оставили благодарность художнику в книге, не включив туда монолог — не зря же часов пять-семь поговорили.

И оказалось, что закрыть истории ему пришлось для того, чтобы в пух и прах разнести нашу книгу: мы ведь многого не понимаем, не знаем и вообще не ориентируемся в контекстах. А мог бы не блокировать, отметить нас и предать общественному позору, какая возможность упущена, эх.

А еще в тот вечер, когда узнал эту странную и смешную новость, всем столом определили формулу ростовского художника — нужно быть безумным, до крайности психопатичным. Живу теперь с этой мыслью.

Вова так скромно пишет:

«Один из художников, которого мы звали участвовать в книге «Десятые» в качестве героя»

А ведь речь идёт не о каком-то там «ещё одном художнике», вовсе нет. Скажу без прикрас: этот человек — буквально праотец наших «Десятых». Автор книги про 2000-е — того самого серого квадратного талмуда, набранного, дай бог, девятым кеглем и свёрстанного по тому же шаблону, что и все его каталоги того времени. Его творению мы обязаны буквально всем. И всё лучшее, что есть в нашей книге, решительно точно взято оттуда, а вот недочёты мы как могли старались поправить.

Например, старались логически распределить иллюстрации по ходу повествования, а не сгрузить их разноформатным кладбищем в конце каждого текста. Ещё старались её элементарно вычитать и унифицировать все названия, чтобы, например, «Макаронка» не пестрила со страниц двадцатью разными вариантами написания. Подписи, там, пытались привести к единому формату. Ну и просто проследить за тем, чтобы изображения работ художников имели на страницах правильную ориентацию и не размещались вверх ногами (было и такое).
Ещё у нас была цель, чтобы книгу можно было прочесть. Ну то есть базово прочесть — чтобы размер шрифта был предназначен для человеческого глаза, а тексты были приведены к единому читабельному виду. Ну и постарались всему этому хаотичному потоку сознания двадцати семи героев, имена большинства из которых канут в Лету (если не заниматься своевременной документацией), дать хотя бы минимальный контекст. Чтобы интересующийся человек, наткнувшийся на эту книгу случайно, мог понять, о чём она.

Великий-Ростовский-Художник, конечно, этих стараний не оценил. Я не знаю, что было в его сторис, ведь он их от меня скрыл (что мило, я думала, раз он не помнит моего имени, то уж тем более не знает мой никнейм), но знаю, что нашу книгу он РАЗГРОМИЛ. В общих чертах там было что-то вроде: «некомпетентные люди, не способные в рисерч». Может быть, всё так и есть, но позволю себе отметить ряд наших достижений.

Мы сделали «Десятые» командой из трёх (!) человек всего за год (когда подобные книжки делаются без преувеличения годами — большими и серьёзными институциями), с минимальным бюджетом и максимальной экспертизой, на которую наработали. Дали площадку для высказывания почти тридцати людям, задокументировав их путь.

Достойно уважения ещё и то, что при всём вышеперечисленном она увидела свет. То есть буквально существует в реальности — её можно пощупать, полистать.
Премия Зверева, в шорт-лист которой мы вошли с «Десятыми», показала, что это не маловажное достижение. Ведь книг двух других наших соперников банально не существовало в природе, а наша всё-таки была. И пусть она проиграла фантомной рукописи про звук в музее, буквально тульпе мира книг (шучу, может быть она уже напечатана), её похвалила моя преподавательница из университета, а она — одна из самых умных женщин, которых я знаю.

А ещё Великий-Ростовский-Художник таковой во многом потому, что хорошо (ну или, скорее, многократно) задокументирован. Причём выдавал он эти документы эпохи себе (и другим, но в основном всё-таки себе) сам — и потому не выносит, когда хоть какая-то бумага появляется без его подписи и печати одобрения.

Вся романтика Раськень Озкс разбилась о трудности перевода навигации. Оказалось, что сёл с названием Чукалы в Мордовии как минимум два, и находятся они друг от друга в без малого 100 км. И, конечно, сначала мы приехали не в те Чукалы.

Женщина, чей номер был указан на страничке Министерства культуры Республики Мордовия для вопросов по празднику, сама была в Мордовии впервые, а посему ничем не могла помочь.

Мы останавливались буквально в каждом населенном пункте, и абсолютно никто из местных ничего не слышал про праздник, на который мы едем. А он, между прочим, посвящен им…
В какой-то момент стало казаться, что всё это жесткое делулу.

К площадке мы прибыли почти под конец. И подъезжая увидели, как колоннами навстречу едут машины. Оказалось, огромное множество людей ассоциирует себя с эрзя, чувствуют связь с культурой, территорией и языком.

Сам Раськень Озкс действительно оказался чем-то средним между Солнцестоянием и суздальским фестивалем огурца, который кстати проходил в тот же день. Мы поели суп, который на мордовском называется ям (в переводе — «суп»), потанцевали под мордовские песни, пощупали большую восковую свечу и купили втридорога уродливый магнит с надписью «Эрзя».

Несмотря на некоторое сходство фестиваля огурца и Раськень Озкс, становится ясно: у мордовского праздника меньше шансов стать таким же хайповым, как его суздальский брат. Причин много — одна из них, например, в том, что сёл Чукалы в Мордовии как минимум два. И понять, в какое именно нужно ехать не так легко, как кажется.

На днях «Афиша» увлекла меня (представьте себе, не тем, что залила собственные архивы, а) вот этим текстом.

Он лишний раз напомнил мне, как же всё поменялось с того момента, как я выбрала поступить на журфак, и до сегодняшнего дня.
Всё это время мы пытались строить своё будущее, ориентируясь на прошлое — как на единственно доступный опыт. Но оно, в свою очередь, категорически не работало с тогдашним настоящим. А теперь то самое будущее, сегодня ставшее уже прошлым, неотвратимо устарело относительно настоящего нынешнего.

Мы прожили двадцать лет в безвременье, или, вернее будет сказать, во временной петле, где, по мотивам лучших или худших блокбастеров (что одно и то же), три измерения — прошлое, настоящее и будущее — должны были пересечься в одной точке. Но на деле между ними нет и никогда не будет никаких пересечений.

Сейчас сижу в кинотеатре, жду начала «Бугонии» Лантимоса — рецензии, само собой, не будет.