Я, словно пуля в черном "кольте" -
на все и ко всему готов.
Пыхтят в дали, на горизонте,
ихтиозавры катеров.

Манят вином и пирогами
здесь вездесущие кафе...
Я собираю оригами
из снов, клубящихся во мне.

Я жив. Я молод. Я прекрасен.
Я забываюсь в пене дней.
И жизнь у моря, раз за разом,
зовёт, зовёт меня к себе.

Под шепот волн и крики чаек,
призывный женских бёдер блеск
я снова весел и отчаян,
как в 20 лет. Как в 20 лет.

Так жить ещё денёк позвольте,
пока в синеющей дали
хрипят на плоском горизонте
прошедшей жизни корабли.

Из рубрики: Приключение, произошедшее с поэтом Дзеранов этим летом, в Цандрипше.

Бушует море за стеною,
бушует небо в голове.
И я с тобой, и ты со мною,
и я в тебе, и ты - во мне.

Туман спускается по склонам,
ложась на острый кипарис...
Вечерним солнцем коронован,
как древнегреческий Парис,

краду тебя из белой пены,
из сини глубины морской,
дочь милой сердцу Мельпомены,
осколок песни неземной.

Тебе - жемчужины, кораллы,
агава, лавр и платан,
и жизнь, коль тебе будет мало:
для твоих песен все отдам.

Это будет хорошим воспоминанием.

Я пою тем немногим,
кто земные тревоги
на спасительный остров решил поменять!
Лучше быть одноногим,
чем быть одиноким,
когда скучно и грустно, и некому руку подать.... (с) Танго Джона Сильвера.

Стучу по клавишам, разучиваю "Девочку-пай" для пацанов из ЕКБ. Порадовать как-то хочется.

Чабан-андроид видит чудный сон,
электроовцы прячутся в тени.
Пластмассовым ковром покрытый склон
искусственное сердце бередит.

На терриконах тишь и благодать,
лишь изредка бряцает сталь крылами
киберорлов, киберорлиц, киберорлят,
царящих над стальными небесами.

Он видит сон. Там плещется трава:
живое море, а под ним - живые горы.
В нем он не знает, что земля уже мертва,
что жизнь выходит из неё сквозь поры.

И в этом сне стада клокочат и гремят,
живые и прекрасные, на склонах,
от солнца прячась в зарослей тенях,
под звуки дудки, нежно-полусонной.

Но сон кончается. Проснувшийся чабан
туманными глазами видит лампу,
вливает в себя масло, как айран,
и гонит стадо, позабыв свою папаху.

От прохожих пахнет ржавчиной
старых водосточных труб...
Вся жара уже растрачена
в поцелуях терпких губ.

Веет с севера прохладою,
желтизной буйных крон...
Говорить мне тебе надо ли,
что я вновь в тебя влюблен?

Говорить мне тебе стоит ли,
как ты прекрасна и мила?
Жаль, не царскими покоями
нас с тобой судьба свела.

Знать, в уютной, старой дворницкой,
у ботсада на виду,
ты была моей заложницей,
а я был в твоём плену.

В этой кухне, в этой спаленке,
во снегу, в дожде, в пыли,
как дед с бабкой на заваленке,
сказку нежную сплели.

Я давно не гулял пешком,
и забыл, как город шумит.
Даже если мысли - мешком,
даже если сердце - гранит,

даже если ноги - в труху,
позвоночник ссыпая в трусы.
Этот город всегда на слуху,
этот город всегда на мази.

Это - город прекрасных дам
и кричащих витрин кафе.
Этот город - не Амстердам,
но есть что-то такое в душе.

Гомон лавок, морзянка крыш,
"Дай бумагу на опохмел".
Для торговцев - сплошной барыш,
для детей - на асфальте мел,

чтобы в "классики" резво играть,
я бы тоже, да слишком стар -
остаётся только гулять
навещая изредка бар.

Дворовому коту с проспекта Карла Маркса.

Не облезший, не пугливый,
царь вообще всего вокруг,
он походкою ленивой
бродит, будто Богу - друг,

Будто Дьявол - и не Дьявол,
а шумящий, пошлый сброд.
Двор весь на уши поставил
мационом своим кот.

И стоят по стойке "смирно"
дворовые фонари.
Смотрит он, чтоб тихо-мирно
все вокруг себя вели:

голубей, собак и прочих
держит в страхе этот кот.
Жарким днем, холодной ночью
все от жизни он берет.

совершено модный, стильный,
он живёт, не зная стен,
черно-белый, как из фильма,
желтоглазый джентельмен

Абхазии.

Кричали чайки, рея на ветру,
как паруса погибших кораблей.
Вкус воздуха Абхазии во рту
меня пьянил чуть глубже и сильней

абхазской водки, лимонадных струй,
тоски по прошлому, обыденного горя.
Но все затмил твой жаркий поцелуй
на берегу незамерзающего моря.

Под рокот волн и возгласы детей,
шум пароходов, чаячье адажио,
не важно было, кто-кого страстней
любил. Поверь мне, милая, не важно.

А важно, что рука была в руке,
и не было в глазах твоих печали.
И чайки пели песни вдалеке,
и звезды вокруг нас с тобой вращали.

Зима стала синонимом сонного бреда:
такая же предсказуемая, как смерть Пеламеда.
Весна же антогонист и мясник покоя -
более неизбажная, чем падение Трои.

Жизнь под ахейской пятой Гомера -
это жизнь илота культуры, раба триеры,
Только ветер бичует спину бесчеловечно:
ибо знает он, что ничто не вечно.

Не смотря на то, что писал я выше,
с нетерпением жду, что дома по крыши
занесёт снегами. И в белой тоге
мой любимый город остудит ноги

в ледяной воде родников холодных,
омертвевшей кожей он сбросит годы,
Менелаев пир первых дней январских
обернётся битвой с весной троянской.

Вновь и вновь, находясь на порочном круге,
будет солнце вспыхивать, как в предсмертной муке.
Ну а я, подставляя под ветер шею,
ещё не раз пущусь в свою одиссею.

Я бы хотел жить, как на холсте Кустодиева:
пить чай из блюдца, закусывать севрюжиной -
это была бы прекраснейшая из пародий
на жизнь, оказавшуюся более длинной,

нежели та, которую мне нагадала цыганка,
водя увенчанным перстнем перстом по ладони.
Но от этого мне, почему-то, не так уж гадко:
знать, где-то я предсказание свое проворонил,

где-то я проскочил поворот на богатства и страсти,
и на чай с севрюжиной, в гостиной большого поместья.
Но я счастлив и жив, будто карта не битой масти,
и на дворец без неё я уже не сменяю предместий.

Жара во рту моем, примерно в 5 утра,
стремится к перемене надоевшей власти.
Прокуренных зубов волнуется толпа,
желая солнцу в мутное окно воскликнуть: "Здрасьте!"

Но я давлю шумящий бунт нагайкою воды,
душу протест безумный первой сигаретой,
и за собой, как и любой тиран, не чувствую вины -
мне все прощает август. Скоро лето

закончится. И, слава Богу, кончится жара!
С меня довольно зелени и света!
Начнётся свежих красок мировой парад,
сопровождаемый улыбкой злой поэта!

Я не так далеко от тебя, чтоб забыть адреса,
телефон, голубей, вестовых. Все пароли и явки
превращаются памятью в древние письмена
и следы на груди от укола английской булавкой.

Я не так далеко, но и утром прощаясь с тобой
руку крепко целую, как будто прощаясь навеки,
будто жду, что меня просолённой от пота толпой
унесёт в те края, где в моря выливаются быстрые реки.

Я не так далеко, чтоб в тебе заподозрить коварство,
чтоб начать ревновать тебя к тени и к духу святому.
Расстояние - яд, но оно же, по сути, лекарство,
разбавляемое на языке лишь твоей красотою.

Я не так далеко, чтоб приплыла орда женихов
на таинственный остров среди виноцветного моря.
И, когда я вернусь, из шикарного моря мехов
ты пойдёшь мне навстречу, Луне среброликостью вторя.

Ещё играют в парках дети в свои игры
и сушат бабушки на улицах белье.
Но скоро Бог накинет шкуру тигра
на величайшее творение свое.

Взовьется дым в полупразрачном свете
от куч листвы и крепких сигарет.
И над одной шестой таинственной планеты
взорвутся тучи каплями комет.

Нам будет жаль, что лето пролетело.
Нам будет жаль, что до тепла - ещё дожить.
Но бросится душа в побег из тела
в туман сырой и мерзлые дожди.

Дорогие мои, моя великолепная и талантливая супружница написала прекрасно-мистическую, велико-деревенски-готическую повесть "Нельзя это, все знают...".

Если хочешь узнать про славянских русалок, обдерих, шишиг, домовых и прочих граждан, оказывающих влияние на жизнь обыкновенного люда, милости просим.

По предзаказу цена - 600р. После печати возрастет. Спеши, товарищ, фольклор ждать не будет.
По всем вопросам - в комменты.