Факт.

Магомед Ахмедов - ни разу не пил настойки Алана Дзеранова.

Номера.

Бездушное ничто в простой оконной раме
лежит разбухшим брюхом, глотая тёплый бром.
Достану телефон - звонок от папы с мамой.
От брата нет звонка. Перезвоню потом.

Текут беззвучно, вяло ноябрьские тени
по стенам мокро-серым от черепичных крыш.
Гудит между висков, как будто я - Есенин.
Но не Есенин я, не бледен и не рыж.

Я - крез, и в телефоне есть номера простые.
Есть мама, папа, брат. Есть тёща и жена.
Есть кумовья. Коллеги. Какие-никакие
друзья. Однако "книжка", по-прежнему, скромна.

В один из вечеров, ноябрьски холодных,
в час просветления, ночного rendez-vous.
возьму я телефон, домашний, старомодный,
и по знакомым номерам, как прежде, позвоню.

Ещё не так давно
был дорог день вчерашний -
как старое вино,
как вид с высокой башни

на синие поля,
сокрытые в тумане,
как сыгранное "ля" -
столь важное в октаве.

Теперь мне не дано
вернуться к тем минутам -
и я не пью вино,
и не смотрю во внутрь.

Из старого. Очень старого.
Практически, из прошлой жизни.

Лебедь над гладью водной
так же прекрасен, как
ты, что рукой холодной
мне прикрывала уста,

тихо давя подушкой,
улыбчивое лицо.
Я умираю душкой,
а не живу подлецом.

Я умираю тихо,
стон не сорвётся с губ.
Жизнью моей был триптих:
младенец, юноша, труп.

А вот так когда-то писал о Родине.
Хорошо, когда есть возможность сравнить себя сейчас с собой 2 года назад.

Мы все мечтали в детстве, не так ли?
Кто-то о бескрайнем космосе, кто-то о пентаклях
на обоих плечах, кто-то о тентаклях,
пристрастившись к японской культуре,
а кто-то - о закуске, утонув в одеколоне
и политуре.

"Внатуре" тогда и сейчас слышится чаще, чем
доброе слово праведника. Я-то ладно, я - глух и нем,
ем лапшу с ушей, и добровольно сдаюсь в плен
своей необъятно любимой Родине,
ибо мои сердце и душа навсегда ей отданы.

За меня не давали ни табун лошадей, ни отару овец.
Меня, собственно, как и вас, воспитали мать, отец
и брат. И я безумно рад, что дикие вопли гуннов
мне ближе и роднее, чем речи умных
людей, плюющих под ноги, с чашечкой кофе
рассуждающих о Канте, Кандинском и Иоффе,

и что шестую часть третьей от солнца планеты,
которую тысячу лет воспевали титаны-поэты,
не опускаясь до мудрых и непонятных речей,
я называю своей.

И, может быть, я умру, задыхаясь в крови и блевотине,
но последним криком любви будет имя свирепое Родины.

Как-то время ускорилось. Хочется писать и писать.

Когда меня опубликует VOINOVPOETRY, уйду в запой. На неделю. Даже на две.

22 декабря.

1. Вечер.
Тот вечер спиралью крутило,
как на море старый баркас.
Сквозь мглу запасное светило
светило на окна и нас.

Я был одинок, непригляден,
и, кажется в тряпки, пьян -
всю жизнь сам себе изгадил
через этот проклятый дурман.

2. Я.
Уже и не вспомнить толком
всех бед ту железную сеть.
И я вечерами долгими
себя начинал жалеть.

"Ах, мальчик ты, бедный мальчик -
все злобные, ты - святой.
И все мирские удачи
обходят тебя стороной.

Ведь ты ж ничего плохого
не делал и не говорил
злого, ехидного слова.
Ты ж добр и очень мил!"

Но лгать себе - дело не хитрое,
я докой был в деле том.
И ложь эту целыми литрами
хлебал искривленным ртом.

3. Ты.
Теперь говорить откровенно
себя принуждаю сам -
и правда струится по венам,
и грузом лежит на весах.

Я больше не буду гадом,
я сам закусил удела.
Любовью с первого взгляда,
любовь моя, ты не была.

И хоть целовал тебя жарко
под лёгким, сентябрьским дождём
душе ты не стала припаркой,
которою станешь потом.

Меня ты во мне распознала,
раскусила, как грецкий орех.
Не знал я, что ты увидала
в душе, окромя помех.

Сквозь время тянулось общение -
то вспыхнет, то тлеет углем.
Как тенью, как наваждением -
ты стала моим декабрем.

4. Жизнь
Примчалась ты сквозь метели,
сквозь снега белесый туман.
И песни тоскливую пели
облезшие клен и платан.

И хмель потихоньку из глаза
сквозь веки дымком уходил.
Как жаль, что я понял не сразу,
что я тебе дорог и мил.

Снаружи визжали дороги,
и темень фонарь разрезал...
А в нашем уютном остроге
смотрели друг другу в глаза

два сердца, прекрасно отчаянных,
забыв о мирской суете.
Не знали, не ждали, не чаяли
любовь отыскать в пустоте.

Как безумный старый лицедей,
я смеюсь - ведь нет запрета на улыбку.
Я загнал под лавку всех своих чертей,
без желаний в море выпустивши рыбку.

Хохочу - мне просто дела нет,
что там будет дальше, кем мы станем.
Знаю точно - через 7 часов рассвет
небо серо-синее изранит.

Осени кричу: "Ну дай струну!
Милая, я знаю - ты же хочешь!
Все равно ведь больше, чем весну,
я люблю твои сырые ночи!"

Напоследок просто улыбнусь
ртом с зажившими и алыми губами.
Пусть дожди и гром с грозою пусть -
только радость между всеми нами.

Моей жене.

Я не скажу тебе, что ты лишняя,
в особенности, когда
истекая слюной, одышливо
за нами бегут города.

Я не скажу тебе, что ты лишняя,
такого не может быть.
И всем Буддам, Христам, Кришнам,
мне не переубедить.

Давай будем малоподвижными
пока в суете стекают года.
Я не скажу тебе, что ты лишняя.
Ни
ко
гда.

Погода на улице - кайф. Гулять бы и гулять, а не вот это вот все на работе.

Не нравлюсь я VOINOVPOETRY.
Ну и ладно. Я - не пряник тульский и не красна девица, чтоб всем нравиться.
Хотя, конечно, жаль - товарищи из "Собаки", безусловно, стоящие поэты.

Увы, идёт большая белизна
неотвратимо и неторопливо,
как женщина, которая больна,
как львица полу-светского розлива.

Качает ветер, будто колыбель,
на проводах играя "лули-лули".
Жизнь кораблём, который чует мель,
ложится спать, как видно, до июля.

Уходит осень, тихо тронув дверь.
Не обернувшись, бросит "до свидания..."
И тёплый дым окрестных деревень
все погружает в долгое молчание.

А мы садимся у разбитого окна
и молча, с сигаретой, замирает.
Она пришла, большая белизна,
и села к нам, такая же немая.

Протерев глаза от белесой пыли
я увидел, как звезды над городом плыли.
И согласно законам небесного круга
созвездия занимали места друг друга.

Осыпались осколки лучей цветастых
знаменуя чуму, метели, пожар, ненастье.
Облака раздирали свинцовые лапы,
потрев возможность бесцветно плакать.

А созвездия толкались на черном небе
под призыв иерея, ламы, муллы и рэбэ...
И луна отражалась в заглохших клумбах,
в очертания их, засыхающе-грубых.

И бродил бестелесный, нездешний дух,
забирая тепло, усыпляя последних мух.
И звенели, зависнув, под потолком слова
испаряясь последними каплями пота со лба.

Маме.

Ты читала мне Майн Рида
и "Джейн Эйр",
и слова замирали в отражении
твоих очков.
Воспоминания, как
китайский
веер,
остаются на фотопленке
моих зрачков.

Просыпайся, милый,
собирайся
в школу...
Мама, мне снова
десять,
и я не ранен!
Я снова восхищаюсь
игрой
Машкова
в "Ликвидации"
и учусь на улице
новой брани.

Мама, вернутся бы...
Жаль забыл
дорогу,
да и дверь в квартире
теперь
другая.
Я свою обустраиваю
теперь
берлогу,
но тебя не забуду
моя
дорогая.

С благодарностью настоечной "Синичка".

Под сводами песчанника, за стойкой
я радость распалял густой настойкой.
И с каждой стопкой все желтей горели спички
под голубым крылом настоечной "Синички".

Бартендеру с галантными усами
я говорил, что есть под небесами
другие заведения, в которых
вскрывают ломом чакры, веки, поры.

Я, раз за разом опрокидывая рюмку,
напоминал себе с воспоминаниями сумку...
И растекались перед пьяными глазами
черты бартендера с галантными усами.

И моя верная, прекрасная подруга
была началом и концом чудного круга.
Вела меня, забитого в кавычки,
из под крыла настоечной "Синички".

Воздух вкуса спелого персика
тяжело перекатывается во рту.
На подмостках театра некто из Гнесинки,
поёт что-то противное про любовь и судьбу.

Вздевая ввысь утонченный палец,
увенчанный обручальным кольцом,
ты слушаешь пение птиц-страдалиц
под укрытым лозой и тенью окном.

Не колышет ветер ни листьев, ни прядей,
парящих над горизонтом плечей.
Ветер не донесет, что я был украден
мимолетной улыбкой твоей.

ААААААА, БЛЯДЬ, КАК ЖЕ ОХУЕННО.

Пародия: самый солидный сом перекликается в профиле с корюшкой и веслом. Небо синит с водою, но секки-диск, что небо цветное, а вода - нет, гласит.

Формула программного объекта затряслась от установленной задачи.
Исходя слюною, спорю: Айвазовский точно воду чувствовал иначе!

Давит яблоко глазное алгоритм, не щадя меня на гигабайты, но любовь не вычислит в IT беспристрастный объективный Python*.

Лишь ампер бегущий в лабиринте свяжет мониторы точкой С, от работы плавится процессор сыром на стальной сковороде.

Сколько промтов, вымученных зря, в чатах цифрового gpt… он не в силах руку мою взять, по мощеной улице пройти, приобнять робеющие плечи, если их пронизывает дрожь…

Не вмещает сердце человечье в плате материнской Macintosh.

* Python - язык программирования, часто используемый для нейросетей.

Прошу прощения, я испытал восторг.