У Леваро тысяча. У Грузнова тысяча. А у меня не тысяча.
Так и живём. И слава Богу.
Спасибо, что читаете, золотые мои.
Значит, не зря. Значит, будем продолжать.

От дорической колонны
до истлевшего крыльца
ходит-бродит, грустью полный,
божий ангел без лица.

По щекам стекали слезы,
размягчая соль земли.
И ободранные лозы
по карнизам поползли.

Смотрит ангел одинокий
на востока красный цвет.
Плачет, что нашим порокам
ни конца, ни края нет.

Ангел, ангел мой зелёный,
бронзовый мой херувим...
У корней увядших клена,
под стволом его сухим

я лежал сырой аллеей
и придумал сотни фраз.
Лился божий свет елеем
из твоих красивых глаз.

Если кто не в курсе, вот такая красота прямо в центре города.
Приезжайте в Ставрополь. Самый красивый город на Земле и за её пределами.

А я вам экскурсию проведу.

Мама, у меня отросла ответственность, или как я научился следить за "метлой".

Я был дико домашним ребёнком. Отличником. Все время - за книгой. Лишь бы не опозорить родителей. Первый бунт, по сути, случился в 18, когда я переехал в Ставрополь, наперекор воле отца.
Курение и стихи, а случились они одновременно, я бунтом не считаю. Скорее, закономерностью, всплывающей с запыленных страниц Майн Рида, Жюля Верна, Конан Дойла и т.д.
Я, помнится, сначала болел праведным, как мне казалось, "левым" бредом - писал черт-те что о справедливости, которую никогда не видел. О любви, которой никогда не ощущал.

Но, в последнее время, мучительно рождается в душе моей желание не только нравится своими стихами, но ещё и быть полезным, что-ли. Если хоть один человек прочтёт мои стихи и станет от этого лучше - я уже буду оправдан в своих глазах, как поэт.

Но, вообще, хочется когда-нибудь сказать какому-нибудь товарищу-не товарищу, что его дети мои стихи по учебниками учить будут. Так-то. Не вырос я ещё до отрешенности.

Но я вырасту. Честно-честно.

Однако.

Алан Дзеранов - делает лучшие настойки в Ставрополье.

Факт.

Магомед Ахмедов - ни разу не пил настойки Алана Дзеранова.

Номера.

Бездушное ничто в простой оконной раме
лежит разбухшим брюхом, глотая тёплый бром.
Достану телефон - звонок от папы с мамой.
От брата нет звонка. Перезвоню потом.

Текут беззвучно, вяло ноябрьские тени
по стенам мокро-серым от черепичных крыш.
Гудит между висков, как будто я - Есенин.
Но не Есенин я, не бледен и не рыж.

Я - крез, и в телефоне есть номера простые.
Есть мама, папа, брат. Есть тёща и жена.
Есть кумовья. Коллеги. Какие-никакие
друзья. Однако "книжка", по-прежнему, скромна.

В один из вечеров, ноябрьски холодных,
в час просветления, ночного rendez-vous.
возьму я телефон, домашний, старомодный,
и по знакомым номерам, как прежде, позвоню.

Ещё не так давно
был дорог день вчерашний -
как старое вино,
как вид с высокой башни

на синие поля,
сокрытые в тумане,
как сыгранное "ля" -
столь важное в октаве.

Теперь мне не дано
вернуться к тем минутам -
и я не пью вино,
и не смотрю во внутрь.

Из старого. Очень старого.
Практически, из прошлой жизни.

Лебедь над гладью водной
так же прекрасен, как
ты, что рукой холодной
мне прикрывала уста,

тихо давя подушкой,
улыбчивое лицо.
Я умираю душкой,
а не живу подлецом.

Я умираю тихо,
стон не сорвётся с губ.
Жизнью моей был триптих:
младенец, юноша, труп.

А вот так когда-то писал о Родине.
Хорошо, когда есть возможность сравнить себя сейчас с собой 2 года назад.

Мы все мечтали в детстве, не так ли?
Кто-то о бескрайнем космосе, кто-то о пентаклях
на обоих плечах, кто-то о тентаклях,
пристрастившись к японской культуре,
а кто-то - о закуске, утонув в одеколоне
и политуре.

"Внатуре" тогда и сейчас слышится чаще, чем
доброе слово праведника. Я-то ладно, я - глух и нем,
ем лапшу с ушей, и добровольно сдаюсь в плен
своей необъятно любимой Родине,
ибо мои сердце и душа навсегда ей отданы.

За меня не давали ни табун лошадей, ни отару овец.
Меня, собственно, как и вас, воспитали мать, отец
и брат. И я безумно рад, что дикие вопли гуннов
мне ближе и роднее, чем речи умных
людей, плюющих под ноги, с чашечкой кофе
рассуждающих о Канте, Кандинском и Иоффе,

и что шестую часть третьей от солнца планеты,
которую тысячу лет воспевали титаны-поэты,
не опускаясь до мудрых и непонятных речей,
я называю своей.

И, может быть, я умру, задыхаясь в крови и блевотине,
но последним криком любви будет имя свирепое Родины.

Как-то время ускорилось. Хочется писать и писать.

Когда меня опубликует VOINOVPOETRY, уйду в запой. На неделю. Даже на две.

22 декабря.

1. Вечер.
Тот вечер спиралью крутило,
как на море старый баркас.
Сквозь мглу запасное светило
светило на окна и нас.

Я был одинок, непригляден,
и, кажется в тряпки, пьян -
всю жизнь сам себе изгадил
через этот проклятый дурман.

2. Я.
Уже и не вспомнить толком
всех бед ту железную сеть.
И я вечерами долгими
себя начинал жалеть.

"Ах, мальчик ты, бедный мальчик -
все злобные, ты - святой.
И все мирские удачи
обходят тебя стороной.

Ведь ты ж ничего плохого
не делал и не говорил
злого, ехидного слова.
Ты ж добр и очень мил!"

Но лгать себе - дело не хитрое,
я докой был в деле том.
И ложь эту целыми литрами
хлебал искривленным ртом.

3. Ты.
Теперь говорить откровенно
себя принуждаю сам -
и правда струится по венам,
и грузом лежит на весах.

Я больше не буду гадом,
я сам закусил удела.
Любовью с первого взгляда,
любовь моя, ты не была.

И хоть целовал тебя жарко
под лёгким, сентябрьским дождём
душе ты не стала припаркой,
которою станешь потом.

Меня ты во мне распознала,
раскусила, как грецкий орех.
Не знал я, что ты увидала
в душе, окромя помех.

Сквозь время тянулось общение -
то вспыхнет, то тлеет углем.
Как тенью, как наваждением -
ты стала моим декабрем.

4. Жизнь
Примчалась ты сквозь метели,
сквозь снега белесый туман.
И песни тоскливую пели
облезшие клен и платан.

И хмель потихоньку из глаза
сквозь веки дымком уходил.
Как жаль, что я понял не сразу,
что я тебе дорог и мил.

Снаружи визжали дороги,
и темень фонарь разрезал...
А в нашем уютном остроге
смотрели друг другу в глаза

два сердца, прекрасно отчаянных,
забыв о мирской суете.
Не знали, не ждали, не чаяли
любовь отыскать в пустоте.

Как безумный старый лицедей,
я смеюсь - ведь нет запрета на улыбку.
Я загнал под лавку всех своих чертей,
без желаний в море выпустивши рыбку.

Хохочу - мне просто дела нет,
что там будет дальше, кем мы станем.
Знаю точно - через 7 часов рассвет
небо серо-синее изранит.

Осени кричу: "Ну дай струну!
Милая, я знаю - ты же хочешь!
Все равно ведь больше, чем весну,
я люблю твои сырые ночи!"

Напоследок просто улыбнусь
ртом с зажившими и алыми губами.
Пусть дожди и гром с грозою пусть -
только радость между всеми нами.

Моей жене.

Я не скажу тебе, что ты лишняя,
в особенности, когда
истекая слюной, одышливо
за нами бегут города.

Я не скажу тебе, что ты лишняя,
такого не может быть.
И всем Буддам, Христам, Кришнам,
мне не переубедить.

Давай будем малоподвижными
пока в суете стекают года.
Я не скажу тебе, что ты лишняя.
Ни
ко
гда.

Погода на улице - кайф. Гулять бы и гулять, а не вот это вот все на работе.

Не нравлюсь я VOINOVPOETRY.
Ну и ладно. Я - не пряник тульский и не красна девица, чтоб всем нравиться.
Хотя, конечно, жаль - товарищи из "Собаки", безусловно, стоящие поэты.

Увы, идёт большая белизна
неотвратимо и неторопливо,
как женщина, которая больна,
как львица полу-светского розлива.

Качает ветер, будто колыбель,
на проводах играя "лули-лули".
Жизнь кораблём, который чует мель,
ложится спать, как видно, до июля.

Уходит осень, тихо тронув дверь.
Не обернувшись, бросит "до свидания..."
И тёплый дым окрестных деревень
все погружает в долгое молчание.

А мы садимся у разбитого окна
и молча, с сигаретой, замирает.
Она пришла, большая белизна,
и села к нам, такая же немая.