Начинаем предчувствовать Новый год.

Если вам не с кем поговорить, поделиться какой-то болью, что-то обсудить или просто хочется потрещать - пишите, друзья.

Как у Блока.

Как там у Блока А.? Фонарь, аптека?
А я вчера курил под вывеской с крестом,
а мимо, не спеша, скользил калека
по жизни, по "сегодня", по "потом".

И было что-то в шаге том нетрезвом,
в нерверном ритме, от индийских змей.
И свет от вывески крестовой резал
туманный сумрак индевеющих ночей.

Многоэтажка, как корабль, проплывала,
взяв курс, как на маяк, на светофор.
Зачем же нам, южанам, рябь канала,
когда так страстен южный наш декор?

Здесь, на вершине, воют ветры не смолкая:
глаза закроешь - можно море услыхать.
И площадь в лунном свете, как Даная
ласкает пальцами гранитную кровать.

И, кажется, что можно, как монету,
Луну с небес сорвать - и на карман.
А город будет прятаться от света
в табачный дым, в пар изо рта, в туман.

Я слышу шёпот под окном,
скрипучий шёпот голой вишни -
в последний миг перед затишьем
концерт готовит пьяный гром...

И в платья нежного багрянце,
звеня набором из фаянца,
закрыв остывшие глаза
танцует пьяная гроза.

До полночи еще есть время,
оркестры в ямах ловят тишь,
и лишь сиреневая мышь
грызет Луне беспечной темя.

Волнует ветер одинокий
и будит мысли о пороке,
и гонит с жаждою помочь
меня из дома прочь!

А я пойду, пустой и пьяный,
по переулкам и дворам,
и проституткам, и ворам
отдам последние туманы.

И грянет музыка повсюду,
звезда прокатится по блюду...
И я в малиновом шарфе
засну в заснеженной листве.

Я на работе. Супруга тоже. А дома тёща варит борщ. Как тут не быть счастливым?

@k_sayler недавно жаловалась на несуразность обширного ассортимента всяких-яких товаров. Вот фото. Вот стих.

Кричат в лицо моё витрины,
плюясь неоновой слюной:
Хоть черта в ступе, хоть полмира -
и дело только за ценой.

И не улавливая глазом
мирской, лабазной суеты
спешат царем тебя помазать
среди печенья и халвы.

И караваны спин согнутых
идут-бредут между рядов,
и на кассира валят груды
семь тысяч рыб и семь хлебов.

А ещё сегодня домой ехал на Porsche Cayenne. Таксист задвигал теории заговора. Экзистенциальный и когнитивный опыт просто невероятный. На этом все.
Спокойной ночи.

Насопил закат свои брови белесые,
молча сгорая на бронзе "солдата".
Где-то визжат истерично колеса -
трижды будь проклят он, - самоката.

Ветер снял птицу с чугунной ограды
и запустил её аж к стратосфере.
И либералы вопят: "Вы же сволочи! Гады!" -
их консерваторы буйно метелят.

Лавочник-грек собирает товары -
фрукты и овощи не по сезону.
Кто-то же должен вариться в "наваре",
к столам поставляя айву с паттисоном.

Звезды расплещутся в небе игристые,
вспыхнут цветочками незабудок.
И автомобили с лихими таксистами
по адресам повезут проституток.

Вывески баров зажгутся, как факелы,
и, призывая неоновым светом,
будут кричать, мол, не мы это начали
всю ночь до рассвета. Всю ночь до рассвета.

А я посижу на аллее полуночной,
под фонарём - трудоголиком вечным.
И утром потянется запах из булочных
морозному утру навстречу. Навстречу.

Я каялся. Я плакал. Я смеялся.
Я ковырял ногой в декабрьском снегу.
Я Родиной, как спиртом, пропитался.
Я не уеду. Просто не смогу.

Я умирал здесь, по три раза за день.
Я оживал здесь десять раз на дню.
А Родина, словно избушка, к лесу задом,
а передом - к врагам и их вранью.

О, Родина с раскосыми глазами,
родная азиатская страна,
скажи нам, что же будет завтра с нами,
куда нас заведёт твоя страда?

Когда засвищут косы над полями,
небритыми теперь, будто щека?
Когда взыграют новыми словами
печали старых песен ямщика?

И над волною вольницы казачей
заржут могуче сотни табунов?
Ведь мы тебе - родные, не иначе,
но больше мы не видим мирных снов.

У Леваро тысяча. У Грузнова тысяча. А у меня не тысяча.
Так и живём. И слава Богу.
Спасибо, что читаете, золотые мои.
Значит, не зря. Значит, будем продолжать.

От дорической колонны
до истлевшего крыльца
ходит-бродит, грустью полный,
божий ангел без лица.

По щекам стекали слезы,
размягчая соль земли.
И ободранные лозы
по карнизам поползли.

Смотрит ангел одинокий
на востока красный цвет.
Плачет, что нашим порокам
ни конца, ни края нет.

Ангел, ангел мой зелёный,
бронзовый мой херувим...
У корней увядших клена,
под стволом его сухим

я лежал сырой аллеей
и придумал сотни фраз.
Лился божий свет елеем
из твоих красивых глаз.

Если кто не в курсе, вот такая красота прямо в центре города.
Приезжайте в Ставрополь. Самый красивый город на Земле и за её пределами.

А я вам экскурсию проведу.

Мама, у меня отросла ответственность, или как я научился следить за "метлой".

Я был дико домашним ребёнком. Отличником. Все время - за книгой. Лишь бы не опозорить родителей. Первый бунт, по сути, случился в 18, когда я переехал в Ставрополь, наперекор воле отца.
Курение и стихи, а случились они одновременно, я бунтом не считаю. Скорее, закономерностью, всплывающей с запыленных страниц Майн Рида, Жюля Верна, Конан Дойла и т.д.
Я, помнится, сначала болел праведным, как мне казалось, "левым" бредом - писал черт-те что о справедливости, которую никогда не видел. О любви, которой никогда не ощущал.

Но, в последнее время, мучительно рождается в душе моей желание не только нравится своими стихами, но ещё и быть полезным, что-ли. Если хоть один человек прочтёт мои стихи и станет от этого лучше - я уже буду оправдан в своих глазах, как поэт.

Но, вообще, хочется когда-нибудь сказать какому-нибудь товарищу-не товарищу, что его дети мои стихи по учебниками учить будут. Так-то. Не вырос я ещё до отрешенности.

Но я вырасту. Честно-честно.

Однако.

Алан Дзеранов - делает лучшие настойки в Ставрополье.

Факт.

Магомед Ахмедов - ни разу не пил настойки Алана Дзеранова.

Номера.

Бездушное ничто в простой оконной раме
лежит разбухшим брюхом, глотая тёплый бром.
Достану телефон - звонок от папы с мамой.
От брата нет звонка. Перезвоню потом.

Текут беззвучно, вяло ноябрьские тени
по стенам мокро-серым от черепичных крыш.
Гудит между висков, как будто я - Есенин.
Но не Есенин я, не бледен и не рыж.

Я - крез, и в телефоне есть номера простые.
Есть мама, папа, брат. Есть тёща и жена.
Есть кумовья. Коллеги. Какие-никакие
друзья. Однако "книжка", по-прежнему, скромна.

В один из вечеров, ноябрьски холодных,
в час просветления, ночного rendez-vous.
возьму я телефон, домашний, старомодный,
и по знакомым номерам, как прежде, позвоню.

Ещё не так давно
был дорог день вчерашний -
как старое вино,
как вид с высокой башни

на синие поля,
сокрытые в тумане,
как сыгранное "ля" -
столь важное в октаве.

Теперь мне не дано
вернуться к тем минутам -
и я не пью вино,
и не смотрю во внутрь.

Из старого. Очень старого.
Практически, из прошлой жизни.

Лебедь над гладью водной
так же прекрасен, как
ты, что рукой холодной
мне прикрывала уста,

тихо давя подушкой,
улыбчивое лицо.
Я умираю душкой,
а не живу подлецом.

Я умираю тихо,
стон не сорвётся с губ.
Жизнью моей был триптих:
младенец, юноша, труп.