Ладно. Извините. Вы меня поймали. Да, я подсыпала во все блюда вашего ребенка почти смертельные дозы кальциевых добавок. Я хотела, чтобы у него был артрит. Серьезные костные шипы. Это... Я... Ладно. Ладно. Я просто хотела украсть его трамадол, как только придет рецепт. Я тоже заслуживаю сна, знаете ли!

Я хочу провести остаток дня, гуляя в твоем прекрасном разуме, как в саду.

Семья Овиц, уникальная венгерско-еврейская семья артистов из Румынии пережила невообразимые ужасы Освенцима во время Второй мировой войны. Известная как самая большая семья карликов из когда-либо зафиксированных, они были в возрасте от 15-месячного ребенка до 58-летней женщины, когда их заключили в нацистскую тюрьму.

В 1930-40-х годах Овицы создали группу, известную как Lilliput Troupe, в которой пели на нескольких языках, играли на инструментах и гастролировали по всей Восточной Европе. Несмотря на расовые законы, запрещающие выступления евреев перед нееврейской аудиторией, им удавалось выступать до 1944 года.

Когда их депортировали в Освенцим, они привлекли внимание доктора Йозефа Менгеле, печально известного нацистского врача, проводившего жестокие эксперименты на людях. Увлеченный генетическим разнообразием семьи, Менгеле подвергал Овитцев многочисленным, часто мучительным испытаниям, включавшим болезненные медицинские процедуры, направленные на изучение наследственных заболеваний.
В отличие от многих, семья Овиц получала относительно лучшее лечение, чтобы сохранить здоровье для экспериментов Менгеле. Примечательно, что они пережили освобождение Освенцима советской Красной армией 27 января 1945 года. После освобождения они совершили семимесячное путешествие пешком, чтобы добраться до родной деревни, но обнаружили, что она разграблена.

Я думаю, что художнику следует давать, ради него самого и ради публики - и я хочу сразу же пояснить, что такие слова, как "публика" и "художник", мне совсем не по душе, потому что мне не нравится иерархический подтекст этих терминов, - ему следует давать, как я уже написал, преимущество анонимности. Ему должно быть позволено действовать, так сказать, тайно, не беспокоясь о предполагаемых потребностях рынка, которые, если достаточное количество художников отнесутся к ним с безразличием, просто исчезнут. И в этот момент художник освободится от своего неправильно понятого чувства "общественной" ответственности, а его "аудитория" - от подневольного подчинения.