У всего есть начало. Начать следовало бы с пояснения основной идеи, но поскольку сам автор имеет смутные представления о том, что можно назвать основной идеей, и поскольку скорее всего этот пост со временем будет удалён, мы начнём с пояснения названия.
Разрыв страницы – это то, с чего начинается всякая новая глава, новая часть истории. Этот канал создан в попытке начать писать с чистого листа, как если бы не надо было думать о новизне мыслей. Это, если хотите, ещё и детская претензия на что -то своë — на разрыв [стр]адицией.
Разрыв страницы — это и то, что претерпевает лист бумаги, когда набросок не удался. Это место для всего того, что не попало в чистовик, того, что требует записать себя, но не вписывается с большие тексты, того, что закончилось, потому что мысль оборвалась вместе со страницей. Это хранилище набросков – прежде всего, по философской антропологии, но так же – по философии науки и социологии знания и, может быть, чему-то ещё.

[разрыв стр.]

"Ребята, он плачет! Электроник заплакал ! "

Этими строчками заканчивается одна из серий "Приключений Электроника" – истории о роботе, сбежавшем от своего создателя в надежде стать человеком. Эта фраза возвещает о "вочеловечивании" машины и, кажется, неплохо эксплицирует наши представления о (не-) человеческом.

Вряд ли найдётся хоть одно, даже самое эссенциалисткое определение человека как такового. Представления о человеческом всегда формируются относительно Другого – природы или технологии. Существует довольно длительная традиция определения человека через мышление или познание (Аннмари Мол, например, обвиняет в этом всю философскую антропологию 20 века). Рациональность, разумность способность к познанию – все эти штуки работают как маркер человеческого только в его оппозиции к природе, а конкретнее – в оппозиции к (несознающим) животным.
Когда мы мыслим нечто более рациональное или разумное, чем человек, в игру вступает другой маркер человеческого — эмоциональность. Иными словами, как только мы меняем оппозицию человек-природа на человек-ИИ, наши представления о "человеческом, слишком человеческом" резко меняются. Человек теперь – это не тот, кто способен к рациональному познанию, а тот, кто способен к эмпатии. В качестве критерия человеческого эмоциональный интеллект вытесняет рациональность.
В этом смысле человек – это более рациональное, чем животное, и более сентиментальное, чем робот.

Определить человека безотносительно [Великого] внешнего – задача, которую ставит перед собой ингуманизм, но об этом в другой раз.

[разрыв стр.]

В Eating in theory Аннмари Мол критикует сходство ( similarity) как основание для установления отношения. Объектом критики выступает упрощённая версия Левинаса, призывающего видеть в Другом такого же как и ты [человека] . Ключевой её аргумент в том, что, принимая сходство за основание, мы пытаемся любое отношение выстроить как отношение равных, но порой такой подход (например, когда мы осмысляем отношения человека с животными) приводит лишь к лицемерию – попытке уравнять тех, кто по сути своей нам не равен. Взамен Мол предлагает мыслить различие как нечто более фундаментальное, то, что позволяет сохранить Другого в его инаковости и избежать проблемы критериев сходства. В основном её аргументация строится на примерах человек-животное, но я бы продолжила критику сходства в поле человек-человек.
Кажется, будто осознание Другого в качестве "такого же как и ты" должно способствовать лучшему его пониманию. Но, кажется, так не работает. И дело не в том, что этот жест – жест проекции, стирающий для нас инаковость другого. Скорее в том, что такое понимание другого-как-себя зависит от самопонимания. И если вспомнить тезис Фуко о том, что человек появляется в структуре знания как место непонимания, получается, что другого-как-себя мы можем только не понять. Не понять ровно настолько, насколько наши представления о себе расходятся с тем, что мы есть. На этом моменте высокая степень сходства становится тем, что мешает понять другого, как слишком яркий свет мешает увидеть предмет перед собой.

[Разрыв стр. ]

(Админ в этом семестре прогулял треть пар по постфеноменологии и по Левинасу в частности, поэтому признаёт своё полное дилетанство в теме феноменологической интерсубъективности)

вот у Рикёра наоборот: самопознание опосредовано познанием других. но, кажется, следующим шагом уже самопознание может непротиворечиво обуславливать "дружбу с другими"

Как говорится, Батай следит за тобой

Бремя, которое несет человек в силу своей разумности, — это бремя самопонимания. Наше существование всегда опосредовано каким-то представлением о себе. При этом каждое из этих представлении претендует на высказывание истины о человеке, того, как он есть. Проблема заключается в том, что эти представления всегда не окончательны: мы всегда не есть то, что о себе думаем. Принимая во внимание это несовпадение с самим собой, все, что остаётся сделать — признать временный и контингентный характер всякого самопонимания, а значит и способов существования, которые им конституируются. Что делать с этой контингентностью – вопрос открытый.

Археология знания выявляет зависимость образа человека от конфигурации знания и предлагает подождать, когда эпистема сменится на другую, в которой наши представления о себе кардинально изменятся — как и постановка проблемы самопонимания. Решение ингуманизма – чисто формальными средствами постоянно уточнять и пересматривать наши представления о самих себе как рациональных агентах, согласовывать наше самопонимание с научными данными, постоянно преобразовывать себя, сделать изменение модусом существования. Обе позиции настаивают не на индивидуальном, а на коллективном конструировании фигуры человека. Индивид с этой контингентностью по сути сделать не может ничего, поэтому вопрос стоит переформулировать:

Как нам обращаться с собственной не-необходимостью?

[Разрыв стр. ]

"Если мы берем бытие так, как его определяет рефлексия, то
мы можем о нем сказать только, что оно есть всецело
тождественное и утвердительное. Если же мы затем обратимся к рассмотрению мышления, то от нас не ускользнет, что последнее есть по меньшей мере также всецело тождественное с собой. Обоим, бытию и мышлению, принадлежит одно и то же определение. Но мы не должны брать это тождество бытия и мышления конкретно, не должны, следовательно, говорить: камень как сущий есть то же самое, что и мыслящий человек."

© Гегель против плоских онтологий, Энциклопедия философских наук, с. 226

История убивает, но ты не бойся

Этими словами заканчивается монолог Бердяева в постановке театра "крИИИк". Этот спектакль — результат коллективного (историко-)философского исследования: изучения первоисточников, их интерпретации и переписывания в художественный текст. Перевод концептуального содержания на язык сцены был бы невозможен без невероятной актерской игры, которую продемонстрировали участники.
Я бы назвала это чем-то вроде research-art — исследовательским подходом к искусству, но не художественной формой философствования. Все таки текст – это единственный медиум философии.
Эта фраза – история убивает – довольно емко описывает истину человеческого существования, как ее схватывает философия [не только Бердяева, но и Хайдеггера, и Фуко]. История убивает человека — стирает его представления о самом себе, его существование, и то, что казалось ценным. История убивает всякий положенный вне ее смысл. Не бояться — это все, что остается перед лицом этой силы, один из возможных способов обходится с собственной не-необходимостью. Не бояться – значит иметь мужество не только пользоваться своим умом, но и примириться с собственной ограниченностью перед лицом тотальности.

[разрыв стр.]