Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Иногда театр случается там, где совсем его не ждёшь.
Сегодня совершенно неожиданно — буквально за несколько часов до начала — меня пригласили на спектакль «Митина любовь».
Я почти ничего о нём не знала. Знала только, что это необычный моноспектакль по одноимённому рассказу Бориса Шергина и что проходить он будет на крыше Молодёжного центра современного искусства в Ульяновске.
Мы зашли во внутренний дворик. Около двадцати пяти стульев. Я села и первая мысль была:
«Мне кажется, мне отсюда половины сцены вообще не будет видно…».
И я даже немножечко занервничала.
А потом начался спектакль.
Зазвучала музыка. Я стала снимать красивые виды вокруг и далеко не сразу заметила, что актёр сидит прямо на крыше — над нами.
И дальше весь спектакль происходил там.
На крышах.
Он смотрел на нас сверху, а мы смотрели на него. И постепенно в спектакль начинал входить весь окружающий мир.
Шум города.
Пролетающие самолёты.
Машины.
Звон часов на соседней башне.
Огромная тёмная глубина неба.
Фонари.
И холодный воздух, в котором было видно пар от его дыхания.
Никаких привычных театральных декораций. И в то же время — казалось, что декорацией стало всё вокруг.
И это было невероятно красиво.
Но больше всего меня захватил сам актёр. Он всё время оставался наверху и при этом каким-то совершенно удивительным образом был очень близко.
Я практически ни на секунду не отключалась от него.
Он существовал на сцене очень точно, очень искренне. И в какие-то моменты происходящее становилось настолько трогательным и нежным, что внутри буквально что-то сжималось.
Особенно запомнился момент, когда он рассказывал о своей возлюбленной.
И вдруг открылась дверь здания.
На секунду возникло ощущение: вот сейчас она появится.
Ты ждёшь этого появления.
Но она не появилась.
И почему-то именно от этого стало ещё трогательнее.
Наверное, в этом и есть какая-то особенная сила такого театра — когда тебе не объясняют, что нужно почувствовать, не создают специально «красивый эффект», а просто дают тебе пространство, человека, голос, музыку, ночное небо — и ты сам начинаешь достраивать всё остальное.
Сегодня я впервые так близко познакомилась с андеграундным театром Ульяновска.
И знаете, мне понравилось.
Очень.
Потому что после таких спектаклей начинаешь иначе смотреть на самые обычные вещи.
На крышу.
На фонарь.
На шум самолёта в ночном небе.
На открытую дверь.
На человека, который просто сидит где-то наверху и рассказывает тебе историю.
И вдруг всё это превращается в немного волшебное.
Наверное, это и есть магия театра. ✨
Сегодня совершенно неожиданно — буквально за несколько часов до начала — меня пригласили на спектакль «Митина любовь».
Я почти ничего о нём не знала. Знала только, что это необычный моноспектакль по одноимённому рассказу Бориса Шергина и что проходить он будет на крыше Молодёжного центра современного искусства в Ульяновске.
Мы зашли во внутренний дворик. Около двадцати пяти стульев. Я села и первая мысль была:
«Мне кажется, мне отсюда половины сцены вообще не будет видно…».
И я даже немножечко занервничала.
А потом начался спектакль.
Зазвучала музыка. Я стала снимать красивые виды вокруг и далеко не сразу заметила, что актёр сидит прямо на крыше — над нами.
И дальше весь спектакль происходил там.
На крышах.
Он смотрел на нас сверху, а мы смотрели на него. И постепенно в спектакль начинал входить весь окружающий мир.
Шум города.
Пролетающие самолёты.
Машины.
Звон часов на соседней башне.
Огромная тёмная глубина неба.
Фонари.
И холодный воздух, в котором было видно пар от его дыхания.
Никаких привычных театральных декораций. И в то же время — казалось, что декорацией стало всё вокруг.
И это было невероятно красиво.
Но больше всего меня захватил сам актёр. Он всё время оставался наверху и при этом каким-то совершенно удивительным образом был очень близко.
Я практически ни на секунду не отключалась от него.
Он существовал на сцене очень точно, очень искренне. И в какие-то моменты происходящее становилось настолько трогательным и нежным, что внутри буквально что-то сжималось.
Особенно запомнился момент, когда он рассказывал о своей возлюбленной.
И вдруг открылась дверь здания.
На секунду возникло ощущение: вот сейчас она появится.
Ты ждёшь этого появления.
Но она не появилась.
И почему-то именно от этого стало ещё трогательнее.
Наверное, в этом и есть какая-то особенная сила такого театра — когда тебе не объясняют, что нужно почувствовать, не создают специально «красивый эффект», а просто дают тебе пространство, человека, голос, музыку, ночное небо — и ты сам начинаешь достраивать всё остальное.
Сегодня я впервые так близко познакомилась с андеграундным театром Ульяновска.
И знаете, мне понравилось.
Очень.
Потому что после таких спектаклей начинаешь иначе смотреть на самые обычные вещи.
На крышу.
На фонарь.
На шум самолёта в ночном небе.
На открытую дверь.
На человека, который просто сидит где-то наверху и рассказывает тебе историю.
И вдруг всё это превращается в немного волшебное.
Наверное, это и есть магия театра. ✨
🔥14👍3⚡1
Что такое буллинг? Что такое травля? Что такое газлайтинг? И что происходит с коллективом, когда он ополчается на человека, который всего лишь пытается разговаривать?
Буллинг — это не обязательно крик, оскорбления или открытая агрессия. Иногда травля гораздо тише. Она может выглядеть как систематическое обесценивание, игнорирование, высмеивание, создание вокруг человека атмосферы отчуждения, приписывание ему того, чего он не говорил и не делал. Как коллективное молчание, когда все всё видят, но предпочитают «не вмешиваться».
А газлайтинг — это когда человека постепенно заставляют сомневаться в собственном восприятии происходящего:
«Тебе показалось».
«Никто тебя не травит».
«Ты слишком остро реагируешь».
«Проблема в тебе».
«Мы просто говорим правду».
Особенно страшно, когда это происходит в творческой среде.
Например, режиссёр приходит в коллектив не с позицией «я здесь главный, поэтому молчать и выполнять», а с совершенно другой установкой.
Он слушает артистов.
Спрашивает их мнение.
Не обрывает.
Не затыкает.
Не подавляет авторитетом.
Не пытается доказать, что он самый умный и самый знающий в комнате.
Он вступает в диалог.
Он говорит: давайте слышать друг друга.
И вдруг именно это становится для некоторых людей непереносимым.
Потому что человек, привыкший к жёсткой системе, где есть тот, кто командует, и те, кто подчиняется, может совершенно не знать, что делать со свободой.
Свобода требует ответственности.
Диалог требует способности слышать не только себя.
А отсутствие давления лишает привычной возможности спрятаться за ролью жертвы или подчинённого.
И тогда происходит страшная подмена.
Те, кто годами страдал от жёсткой «застройки», сами начинают становиться палачами.
Они начинают давить уже не сверху вниз, а снизу вверх.
Коллектив объединяется против одного.
Любая попытка разговаривать объявляется слабостью.
Открытость принимается за уязвимость.
Готовность слышать — за отсутствие власти.
Человеческое отношение — за профессиональную несостоятельность.
И начинается травля.
Причём травля часто нуждается не только в тех, кто нападает.
Ей нужны ещё и те, кто молчит.
Те, кто всё видит, всё понимает, но делает вид, что ничего не происходит. Потому что «это не моё дело». Потому что страшно оказаться следующим. Потому что проще сохранить отношения с большинством. Потому что хочется переждать.
Но у свидетеля тоже есть последствия.
Когда человек наблюдает несправедливость и вынужден постоянно делать вид, что её нет, он тоже получает травму — травму свидетеля. Он учится не доверять собственному восприятию, подавлять реакцию, молчать там, где хочется сказать: «Стоп. Так нельзя».
А коллектив постепенно привыкает к тому, что агрессия — это норма.
И вот здесь творческий процесс заканчивается.
Потому что творчество невозможно там, где человек боится говорить.
Невозможно придумать новое, если за ошибку тебя высмеют.
Невозможно предложить неожиданное решение, если любое несогласие воспринимается как повод для атаки.
Невозможно искать, рисковать, сомневаться, ошибаться и снова пробовать, если в комнате уже существует негласное правило: «Не высовывайся».
В такой атмосфере происходит кастрация творческой мысли.
Люди начинают говорить не то, что думают, а то, что безопасно.
Предлагать не то, во что верят, а то, что точно не вызовет конфликта.
Соглашаться не потому, что согласны, а потому, что устали.
И в итоге проигрывают все.
Режиссёр.
Артисты.
Команда.
Спектакль.
И само искусство.
Потому что театр — это не армия.
И режиссёр — не палач.
Но и коллектив не должен превращаться в стаю, которая выбирает одного человека и начинает его уничтожать только за то, что он оказался другим.
Диалог — это не слабость.
Открытость — не отсутствие власти.
Умение слышать — не профессиональная несостоятельность.
А несогласие — не разрешение на травлю.
Творческая команда начинается там, где люди могут быть разными и при этом оставаться в диалоге.
А заканчивается там, где страх становится главным режиссёром.
Буллинг — это не обязательно крик, оскорбления или открытая агрессия. Иногда травля гораздо тише. Она может выглядеть как систематическое обесценивание, игнорирование, высмеивание, создание вокруг человека атмосферы отчуждения, приписывание ему того, чего он не говорил и не делал. Как коллективное молчание, когда все всё видят, но предпочитают «не вмешиваться».
А газлайтинг — это когда человека постепенно заставляют сомневаться в собственном восприятии происходящего:
«Тебе показалось».
«Никто тебя не травит».
«Ты слишком остро реагируешь».
«Проблема в тебе».
«Мы просто говорим правду».
Особенно страшно, когда это происходит в творческой среде.
Например, режиссёр приходит в коллектив не с позицией «я здесь главный, поэтому молчать и выполнять», а с совершенно другой установкой.
Он слушает артистов.
Спрашивает их мнение.
Не обрывает.
Не затыкает.
Не подавляет авторитетом.
Не пытается доказать, что он самый умный и самый знающий в комнате.
Он вступает в диалог.
Он говорит: давайте слышать друг друга.
И вдруг именно это становится для некоторых людей непереносимым.
Потому что человек, привыкший к жёсткой системе, где есть тот, кто командует, и те, кто подчиняется, может совершенно не знать, что делать со свободой.
Свобода требует ответственности.
Диалог требует способности слышать не только себя.
А отсутствие давления лишает привычной возможности спрятаться за ролью жертвы или подчинённого.
И тогда происходит страшная подмена.
Те, кто годами страдал от жёсткой «застройки», сами начинают становиться палачами.
Они начинают давить уже не сверху вниз, а снизу вверх.
Коллектив объединяется против одного.
Любая попытка разговаривать объявляется слабостью.
Открытость принимается за уязвимость.
Готовность слышать — за отсутствие власти.
Человеческое отношение — за профессиональную несостоятельность.
И начинается травля.
Причём травля часто нуждается не только в тех, кто нападает.
Ей нужны ещё и те, кто молчит.
Те, кто всё видит, всё понимает, но делает вид, что ничего не происходит. Потому что «это не моё дело». Потому что страшно оказаться следующим. Потому что проще сохранить отношения с большинством. Потому что хочется переждать.
Но у свидетеля тоже есть последствия.
Когда человек наблюдает несправедливость и вынужден постоянно делать вид, что её нет, он тоже получает травму — травму свидетеля. Он учится не доверять собственному восприятию, подавлять реакцию, молчать там, где хочется сказать: «Стоп. Так нельзя».
А коллектив постепенно привыкает к тому, что агрессия — это норма.
И вот здесь творческий процесс заканчивается.
Потому что творчество невозможно там, где человек боится говорить.
Невозможно придумать новое, если за ошибку тебя высмеют.
Невозможно предложить неожиданное решение, если любое несогласие воспринимается как повод для атаки.
Невозможно искать, рисковать, сомневаться, ошибаться и снова пробовать, если в комнате уже существует негласное правило: «Не высовывайся».
В такой атмосфере происходит кастрация творческой мысли.
Люди начинают говорить не то, что думают, а то, что безопасно.
Предлагать не то, во что верят, а то, что точно не вызовет конфликта.
Соглашаться не потому, что согласны, а потому, что устали.
И в итоге проигрывают все.
Режиссёр.
Артисты.
Команда.
Спектакль.
И само искусство.
Потому что театр — это не армия.
И режиссёр — не палач.
Но и коллектив не должен превращаться в стаю, которая выбирает одного человека и начинает его уничтожать только за то, что он оказался другим.
Диалог — это не слабость.
Открытость — не отсутствие власти.
Умение слышать — не профессиональная несостоятельность.
А несогласие — не разрешение на травлю.
Творческая команда начинается там, где люди могут быть разными и при этом оставаться в диалоге.
А заканчивается там, где страх становится главным режиссёром.
❤13😨4😢1💔1
И тогда действительно остаётся только одно — стоять у разбитого корыта и пытаться понять, в какой момент мы перестали создавать искусство и начали воевать друг с другом.
❤1🥰1
Лето человеческое. Читка, после которой становится теплее
В один из вечеров в Ульяновске мне удалось попасть на читку пьесы А. Лялина «Лето человеческое». И это оказался тот случай, когда театр возникает практически из ничего — из текста, двух актёров, крошечной сцены и пространства, которое вдруг начинает жить вместе с историей.
Читка проходила в баре.
Пока собирались зрители, я рассматривала интерьер. В зале царила какая-то удивительно скромная, почти домашняя атмосфера. Никакого особенного театрального ожидания, никакой торжественности.
Просто люди, вечер, бар и маленькая сцена, на которой стояли столик, два барных стула и два бокала вина.
Кажется, уже по этой расстановке можно было догадаться, что перед нами окажутся двое — мужчина и женщина.
Так и случилось. На сцену вышли молодой парень и девушка. И начался рассказ — искренний, негромкий, без лишнего надрыва и попыток выжать из зрителя эмоцию. История семьи, история любви, памяти, родительского присутствия в нашей жизни и того, что остаётся после нас.
И вот здесь случилось для меня самое интересное.
Когда на сцене почти ничего не происходит, всё начинает происходить внутри тебя. Остаются актёры и текст. Текст, который постепенно уводит твою фантазию куда-то далеко, в чужую жизнь, которая вдруг становится удивительно близкой.
А вокруг — целый мир, который невозможно не рассматривать.
Перевёрнутые настольные лампы, прикрученные к потолку и дающие свет. Картины, нарисованные панно, необычные предметы интерьера, маленькие памятники. Всё это постепенно перестаёт быть просто декорацией бара и становится частью происходящего.
Особенно меня зацепило большое панно в центре зала. Девушка словно поглощена зелёной травой — от неё видны только руки и ноги. Над ней светильник в форме бабочки, и кажется, будто она пытается поймать его руками.
В этом изображении есть что-то удивительно точное и немного тревожное. Как будто человек одновременно растворяется в окружающем мире и всё ещё пытается удержать что-то ускользающее.
И мне всё время казалось, что этот интерьер каким-то необъяснимым образом работает на пьесу. На её интонацию, на возникающие образы, на мои собственные фантазии. На мир двух стариков, который постепенно складывается из слов молодых актёров. На память, которая удерживает нас в прошлом, и на жизнь, которая продолжается, даже когда многое уже невозможно вернуть.
В финале ребята отправили бумажные кораблики в таз с водой.
И для меня это стало очень красивой точкой. Будто всё, о чём мы только что услышали, — целая жизнь, воспоминания, чувства, потери — медленно погружается в воду, растворяется в ней. Будто этот маленький мир уходит на дно, оставляя после себя только ощущение чего-то очень личного и настоящего.
Мне было удивительно тепло и комфортно сидеть и слушать эту историю. Она не требовала от меня сильных эмоций, не заставляла плакать, не пыталась впечатлить. Она просто рассказывала. Тихо, доверительно, почти исповедально.
И, наверное, именно поэтому так глубоко проникала внутрь.
На улице было холодно. А в баре — тепло. И это тепло постепенно становилось чем-то большим, чем просто температура в помещении. Оно рождалось из текста, из голосов, из внимательного слушания, из странного совпадения пространства и истории.
Ушла я с очень светлым чувством.
С ощущением, что иногда для настоящего театра не нужны ни большая сцена, ни сложные декорации, ни множество эффектов.
Иногда достаточно двух человек, нескольких бокалов вина, бумажных корабликов и текста, который позволяет на какое-то время заглянуть в чужую жизнь — и вдруг узнать в ней что-то своё.
Наверное, в этом и есть для меня человеческое лето. Не время года, а короткий момент тепла, который остаётся с тобой, даже когда за дверью холодно.
В один из вечеров в Ульяновске мне удалось попасть на читку пьесы А. Лялина «Лето человеческое». И это оказался тот случай, когда театр возникает практически из ничего — из текста, двух актёров, крошечной сцены и пространства, которое вдруг начинает жить вместе с историей.
Читка проходила в баре.
Пока собирались зрители, я рассматривала интерьер. В зале царила какая-то удивительно скромная, почти домашняя атмосфера. Никакого особенного театрального ожидания, никакой торжественности.
Просто люди, вечер, бар и маленькая сцена, на которой стояли столик, два барных стула и два бокала вина.
Кажется, уже по этой расстановке можно было догадаться, что перед нами окажутся двое — мужчина и женщина.
Так и случилось. На сцену вышли молодой парень и девушка. И начался рассказ — искренний, негромкий, без лишнего надрыва и попыток выжать из зрителя эмоцию. История семьи, история любви, памяти, родительского присутствия в нашей жизни и того, что остаётся после нас.
И вот здесь случилось для меня самое интересное.
Когда на сцене почти ничего не происходит, всё начинает происходить внутри тебя. Остаются актёры и текст. Текст, который постепенно уводит твою фантазию куда-то далеко, в чужую жизнь, которая вдруг становится удивительно близкой.
А вокруг — целый мир, который невозможно не рассматривать.
Перевёрнутые настольные лампы, прикрученные к потолку и дающие свет. Картины, нарисованные панно, необычные предметы интерьера, маленькие памятники. Всё это постепенно перестаёт быть просто декорацией бара и становится частью происходящего.
Особенно меня зацепило большое панно в центре зала. Девушка словно поглощена зелёной травой — от неё видны только руки и ноги. Над ней светильник в форме бабочки, и кажется, будто она пытается поймать его руками.
В этом изображении есть что-то удивительно точное и немного тревожное. Как будто человек одновременно растворяется в окружающем мире и всё ещё пытается удержать что-то ускользающее.
И мне всё время казалось, что этот интерьер каким-то необъяснимым образом работает на пьесу. На её интонацию, на возникающие образы, на мои собственные фантазии. На мир двух стариков, который постепенно складывается из слов молодых актёров. На память, которая удерживает нас в прошлом, и на жизнь, которая продолжается, даже когда многое уже невозможно вернуть.
В финале ребята отправили бумажные кораблики в таз с водой.
И для меня это стало очень красивой точкой. Будто всё, о чём мы только что услышали, — целая жизнь, воспоминания, чувства, потери — медленно погружается в воду, растворяется в ней. Будто этот маленький мир уходит на дно, оставляя после себя только ощущение чего-то очень личного и настоящего.
Мне было удивительно тепло и комфортно сидеть и слушать эту историю. Она не требовала от меня сильных эмоций, не заставляла плакать, не пыталась впечатлить. Она просто рассказывала. Тихо, доверительно, почти исповедально.
И, наверное, именно поэтому так глубоко проникала внутрь.
На улице было холодно. А в баре — тепло. И это тепло постепенно становилось чем-то большим, чем просто температура в помещении. Оно рождалось из текста, из голосов, из внимательного слушания, из странного совпадения пространства и истории.
Ушла я с очень светлым чувством.
С ощущением, что иногда для настоящего театра не нужны ни большая сцена, ни сложные декорации, ни множество эффектов.
Иногда достаточно двух человек, нескольких бокалов вина, бумажных корабликов и текста, который позволяет на какое-то время заглянуть в чужую жизнь — и вдруг узнать в ней что-то своё.
Наверное, в этом и есть для меня человеческое лето. Не время года, а короткий момент тепла, который остаётся с тобой, даже когда за дверью холодно.
❤6👍1
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
«Найти человека». Ульяновский драматический театр
Есть спектакли, которые не столько смотришь, сколько постепенно впускаешь в себя.
«Найти человека» — камерная история на Малой сцене, основанная на документальной книге Агнии Барто. Восемь лет она вела на радио одноимённую передачу, помогая людям найти родных, потерянных в годы Великой Отечественной войны. За каждым письмом — чья-то судьба, память, надежда и огромное желание однажды узнать, что стало с близкими.
В этой постановке меня особенно тронуло то, как существуют артисты.
Подробно, внимательно, с внутренним подключением к каждой истории. Здесь всё очень бережно, без лишнего нажима, без попытки выжать из зрителя эмоцию. И от этого, наверное, ещё сильнее.
Кому-то спектакль может напомнить литературно-музыкальную композицию, кому-то — аудиокнигу, ожившую на сцене. Но постепенно ты проникаешь в эти человеческие истории, начинаешь слышать за словами чужую боль, тоску и надежду. И чувствуешь, как много значит возможность найти друг друга — даже спустя десятилетия.
Получился очень тёплый, трогательный спектакль. О памяти, о связи между людьми и о том, что даже после самых страшных потерь надежда на встречу продолжает жить.
Спасибо Ульяновскому драматическому театру за эту историю. За деликатность, за интонацию, за человеческое тепло, которое остаётся с тобой после спектакля. ❤️
Есть спектакли, которые не столько смотришь, сколько постепенно впускаешь в себя.
«Найти человека» — камерная история на Малой сцене, основанная на документальной книге Агнии Барто. Восемь лет она вела на радио одноимённую передачу, помогая людям найти родных, потерянных в годы Великой Отечественной войны. За каждым письмом — чья-то судьба, память, надежда и огромное желание однажды узнать, что стало с близкими.
В этой постановке меня особенно тронуло то, как существуют артисты.
Подробно, внимательно, с внутренним подключением к каждой истории. Здесь всё очень бережно, без лишнего нажима, без попытки выжать из зрителя эмоцию. И от этого, наверное, ещё сильнее.
Кому-то спектакль может напомнить литературно-музыкальную композицию, кому-то — аудиокнигу, ожившую на сцене. Но постепенно ты проникаешь в эти человеческие истории, начинаешь слышать за словами чужую боль, тоску и надежду. И чувствуешь, как много значит возможность найти друг друга — даже спустя десятилетия.
Получился очень тёплый, трогательный спектакль. О памяти, о связи между людьми и о том, что даже после самых страшных потерь надежда на встречу продолжает жить.
Спасибо Ульяновскому драматическому театру за эту историю. За деликатность, за интонацию, за человеческое тепло, которое остаётся с тобой после спектакля. ❤️
❤6⚡2
Forwarded from ТеатрФормаСодержание
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Друзья, сегодня был Мастер Класс для студентов четырёх курсов СКД УлГПУ от актрисы, педагога, режиссера и ученицы Вячеслава Ивановича Полунина- Оксаны Погребняк.
Два часа интенсивного тренинга: ребята знакомились с основами сценической клоунады и пытались самостоятельно прикоснуться, попробовать себя в этом наисложнейшем жанре.
Два часа интенсивного тренинга: ребята знакомились с основами сценической клоунады и пытались самостоятельно прикоснуться, попробовать себя в этом наисложнейшем жанре.
👏4❤3🔥3👍2
Москва, я к вам всего на один день! ❤️
Приезжаю, чтобы сыграть наш спектакль «86 мартобря» — историю, в которой есть место абсурду, неожиданным поворотам и тому самому театральному волшебству, ради которого мы и ходим в театр.
Если хотите увидеться, обняться и немного побыть вместе — приходите на спектакль!
Потому что уже на следующий день я сяду на поезд и уеду дальше.
Так что не откладывайте встречу на потом. Давайте встретимся в театре! 🎭❤️
БИЛЕТЫ
Приезжаю, чтобы сыграть наш спектакль «86 мартобря» — историю, в которой есть место абсурду, неожиданным поворотам и тому самому театральному волшебству, ради которого мы и ходим в театр.
Если хотите увидеться, обняться и немного побыть вместе — приходите на спектакль!
Потому что уже на следующий день я сяду на поезд и уеду дальше.
Так что не откладывайте встречу на потом. Давайте встретимся в театре! 🎭❤️
БИЛЕТЫ
❤10👍2