Цагаан сараар “хүнд хоол” идсэн бол үүнийг заавал хий😉

Нерегулярная рубрика "поддержка лоялистов".

Последние года два, а то и больше, нас окружает медиаозабоченность государства демографией. Медиалоялисты с огромной аудиторией пытаются обосновывать, почему нужно много рожать, но демография как будто старается делать все наоборот, сжимаясь год за годом.

Дело, возможно, состоит в том, что поборники роста демографии опираются на ложные основания вместо того. чтобы обрабатывать и подавать людям правду. Например, говорят о льготной ипотеке, хотя очевидно, что она помогает рожать не отдельным людям, а застройщикам; и не детей, а новые кварталы человейников со студиями явно не под крупные семьи.

Есть смысл выделить политику государства, очевдно ведущуюся и имеющую значимые демографические последствия - и работать уже, оформляя это действительную политику.

Если льготная ипотека и материнский капитал имеют более чем спорный КПД в плане демографической динамики, то иное направление государственной политики имеет очень ясно выраженный демографический эффект. Речь идет об инвестициях в мужскую смертность.

И до двадцатых мужская смертность в России была очень высока, удельно - как бы не самая высокая в мире. Но в последние годы государство хорошо платит за направление мужчин в пространство высокого риска для жизни, и платит за гибель мужчины. Эта политика ощутимо уменьшает количество мужчин в стране, и порождает социальную группу-выгодоприобретателя таких инвестиций (а может быть, даже не одну). Не будет удивительно, если эту группу выгодоприобретателей еще и оформят как новое сословие.

Хорошо это или плохо - сложно судить. Здесь просто фиксируется факт такой политики и очевидная эффективность этого вектора коррекции российской демографии. Едва ли кто-то станет спорить с тем, что явление имеет место быть.

И вот это явление блогерам-лоялистам стоит обрабатывать, обосновывать и подавать людям. Не апофатически, в стиле "эти люди должны умирать, чтобы через пять лет не пришлось умирать еще кому-то"; и с плотной привязкой к демографической повестке.

Сделать это не так трудно, как может показаться на первый взгляд. Навскидку даже стоит набросать варианты райсон д этат.

Например, очевидно, что мужчины живут меньше женщин и многие мужчины живут отдельно от своих детей. Если мужчин в целом станет намного меньше, чем женщин - в России очевидно вырастет возраст дожития и процент домохозяйств с детьми.

Также, очевидно, что криминогенная обстановка плохо влияет на желание рожать детей. Мужчины (опять же, вряд ли кто-то будет с этим спорить) совершают большинство преступлений в России. Чем меньше в России процент мужчин - тем лучше криминогенная обстановка и, следовательно, потенциал рождаемости.

Да, в моменте резкий рост смертности портит статистику - но на то это и стратегический вектор, чтобы временное ухудшение приводило к улучшению в целом. Плюс, при необходимости можно модерировать статистику, не торопясь фиксировать конкретные случаи работы этой стратегии.

Реакции на посты меня подчас неприятно удивляют, и вроде бы привык - но рукопожатие под концентрированно саркастичным текстом..

Шмитт всегда — децизионист-суверенменталист. Но его понимание того, что решение предполагает, расширяется: в начале 20-х Децизьон — моментальный акт суверена. В конце — тотальное решение Фолька о форме-способе-модусе своего политического существования. В 33-м — решение, вписанное в «покоящееся бытие». После войны — решение, отложившееся осадочком в пространственном порядке земли. Каждый раз решение первично — но его контекс меняется и уплотняется.
Решение нуждается в порядке, чтобы быть эффективным, — но порядок нуждается в решении еще сильнее — чтобы родиться. Это что-то вроде диалектики решения и порядка. Текст острога превращает Шмитта в какого-то легитимщика-институционалиста. Он убирает децизьон. А Решалово всегда у Шмитта должно оставаться, не надо вот в протоколизмцию погружаться.

Читатели "Гари" точно знают про книгу «Радикальная политическая теология» Клейтона Крокетта, в которой рассматривает такое явление, как прорыв теологии в политическую действительность после крушения границы между секулярным и религнозным. Крокетт исследует природу теологии как политического явления и в одной из глав рассматривает полемику Л. Штрауса и К. Шмиттом.

Согласно Клейтону, переход от эпохи модерна к постмодерну имел следствия и в плане изменения восприятия религии. Если эпоха модерна началась жесткой секуляризацией и становлением гражданских религий, то постмодерн наряду и со своими иными свойствами и особенностями несет с собой постсекуляризм, иными словами, возвращение религии в социальную и политическую жизнь мира. Это замечание позволяет иначе взглянуть на наследие К. Шмитта. Его работы по политической теологии написаны в период бурного развития высокого модерна, и стали основанием одной из модерновых диктатур. При этом политическая теология Шмитта отсылает к религии и квазирелигиозному пониманию политики.
Контекст же эпохи постмодерна легитимирует вмешательство религии как религии в политическое пространство.

Если искать примеры подобного в нашей реальности, то нельзя не вспомнить события Арабской весны, когда, казалось бы, довольно светским режимам пришли силы разной степени радикальности, но все довольно религиозные. Это и был тот самый прорыв, когда через многолетние границы прорвался ислам, готовый с революционном задором разрушить старый мир.

#новости@clubweareright

С днëм рождения, вечная память и вечная слава Ельцину Борису Николаевичу, истинному вождю Русского народа! Ура! 💪🇷🇺

Просим молитв о здравии тяжко болящего (раненого) р. Б. воина Димитрия

Приходит конспиролог к конспирологу и говорит:
— А быстро мы стали историками.

Чтобы быть конспирологом, надо иметь некоторую скорость и мы попробуем еще разок успеть выступить в этом качестве.

Что, если сериал про чекистов проявляет действительную силовую линию ордена ветеранов, сохранивших и усиливших свое влияние внутри государственных институтов новой России? Какой импульс психической энергии задает долгую волю этим людям?

Едва ли это красный миф: к нему и в лучшие времена относились эти люди как к элементу предания, не более того.

И не деньги пер се: создали орден люди, сколько-то лет управлявшие (довольно успешно) зарубежными валютными фондами и соответственно способные не сидеть на том, чем банчат.

Едва ли величие: оно не очень свойственно рыцарям плаща и кинжала, чья базовая «пехотная» задача - элементарная слежка.

Эти люди пережили несколько дней страха и унижения в августе 91го, наблюдали крушение статуи своего идола; потом немного адаптировались к новой действительности, обнаружив сохранившиеся связи, включённость в рынок силового предпринимательства и финансовый фундамент для контрудара.

Самым подходящим триггером, высвобождающим энергию под долгое действие, можно назвать месть.

Месть неистовым толпам под триколором, сметающим статую Феликса;

Месть перекрасившейся за четыре дня номенклатуре, успевшей подстелить соломки в виде собственности на пробку и лояльных региональных аппаратах управления;

Месть диссидентам, вчера уязвимым и местами заискивающими; теперь выступающими совестью нации по самым мейнстримным медиа;

Наконец - месть самому народу, посмевшему разрушить почти интимные прежде отношения власти, предавшему идеалы октябрьского Мифа.

Месть, в отличие от величия и коммунизма, и даже всевластия, хорошо объясняет многие феномены, вызывающие вопросы. Это и потакание организации человеческого трафика из Туркестана начиная с нулевых; и некоторые особенности ведения вооруженной борьбы (выведем за скобки вопрос о самом решении начать эту вооруженную борьбу на юго-западных рубежах); это и фискальные новеллы прошлого года, резко уменьшающие и так невеликие возможности государства продолжать вооруженную борьбу - но так приятные тем, кто пережил в памятном августе страх перед победившей буржуазной реакцией.

ставь лайк если предпочитаешь родной православный атеизм извращенному чужеземному христианству

В экранизации «Тихого Дона» 2015 года автор довольно сильно урезал политическую и идеологическую составляющие, сфокусировав внимание на личностях ключевых героев. Мы не видим ни огромного красного пласта в виде марксистского кружка в станице, персоны Штокмана и соответствующей «нравственной» линии; ни большей части белого пласта, который в книге выражен скорее цитатами документов и исторической хроникой - например, заседания Войскового круга, на котором Подтекло потребовал передать власть Советам, и соответственно ключевых персоналий вроде Каледина и Краснова.

Сначала такой ход режиссера вызывает неприязнь, ведь с ним уходят значимые сюжетные линии и мотивация ряда персонажей. Но, как и с любым крупным, серьезным произведением, с новыми просмотрами приходит понимание значения неоднозначного режиссерского шага.

В случае «Тихого Дона» редукция политического выполняет важную миссию: исторический нарратив ТД благодаря этому дешолоховизируется.

Вне зависимости от нашего отношения к авторству книги мы можем довольно хорошо увидеть социально-проективный замысел публикации романа: предложить читателю не героический красный эпос вроде «Разгрома» или «Железного потока», а большой исторический нарратив, с экскурсами в историю края и историческими документами - и с вкрапленной в него «красной» версией истоков и характера описываемых событий.

В этом плане неслучайно, что Шолохов имел доступ как к историческим документам, так и к следственным делам - например, Ермакова и Сенина, далеко не последних по известности участников событий. Через достаточно достоверный экскурс в личностную жизнь этих людей прописывается генеральная линия: о ключевой роли социального расслоения в истоках конфликта, о слабом понимании казаками своего действительного интереса, о том, что победу красных на Дону дали жертвенность и героизм последних.

Мы привыкли таким образом воспринимать и события ТД, и Гражданскую войну в целом - инерция поколений людей, выросших в логике этого нарратива, говорит о том, что ТД как проект оказался вполне успешным.

И это выбивает из оптики потенциального экранизатора или интерпретатора массу важных сюжетов. Ведь ключевой линией разлома, определившей в том числе характер земельного конфликта, была разница интересов казаков, иногородних и калмыков; ключевые победы красных были обусловлены амбициями казачьих лидеров от Миронова и Буденного до условного Якова Фомина (вот уж действительный пример шатаний казачества) и банальным истощением людского потенциала казачьей части ВВД.

В этом смысле деполитизация нарратива, сделанная Урсуляком, открывает новые возможности толкования событий ТД, да и вообще Гражданской войны на Дону - например, теми же игроделами либо исследователями.

Это дает простор для включения в будущие толкования ТД, в том числе экранизации, действительной фактуры там, где Шолохов описывает исторические события. Например, в сцене истребления плененных чернецовцев показать не плотненьких офицеров средних лет, как в фильме 57 года; и не относительно молодых казаков, как в фильме Урсуляка; а юношей, практически детей 14-15 лет, как было на самом деле. Это придаст решениям и действиям главного героя совершенно иную полноту и эмоциональную динамику.

Кстати, стоит отметить, что известных игр по Гражданской войне практически нет. Возможно, сложность игроделания по, казалось бы, актуальному и живо воспринимаемому конфликту вырастает из специфики портрета действий. Стрелялка по Гражданской войне не будет особо отличаться от любой другой стрелялки, РТСки и пошаговые стратегии будут либо проваливаться в специфику сеттинга, либо превращаться в плохие аналоги уже существующих игр про конвенциональные конфликты - потому что исторические сражения Гражданской войны выглядят, как правило, не очень эффектно.

Основным действием этой войны было не сражение, им был поход. Ледяной, Таманский, Дальневосточный, Степной, Астраханское отступление 11 армии и много иных (рейды можно поставить в этот же ряд как походы на максималках). Сражения плотно увязываются в линию и логику этих походов.

Через походы армии укреплялись и формировались, либо погибали; приносили власть на ту или иную территорию, и уносили остатки власти из проигранных земель. Характер решения логистических задач также вырабатывался в походах.

Соответственно, если хорошей игре про Гражданскую войну суждено появиться, это будет не РТС и не обычная «производительная» стратегия. Это будет логистически-политическая игра, в которой фокус внимания игрока будет прикован к лояльности и организации.

Задачей игрока будет провести подвластные части по карте, обеспечивая им корм и лошадей; сохраняя их собственно подвластными через оперирование митингами, политически верными кадрами, материальным поощрением; реагируя на внешнюю среду в стремлении сделать местное население союзниками, а окрестные враждебные отряды не только рассеять - но и сломать им мотивацию сражаться, а то и замотивировать присоединиться.

И по факту сложность не в том, чтобы сделать оригинальную игру по гв, а в том, что всем похуй