Ты чё зин не видел?

Это военное преступление на войне против академии

Они это заслужили и это повторится вновь

Если на ваш режим отдыха Святки влияют больше, чем гражданский календарь, и "Комитет" внезапно уже просмотрен - можно потратить оставшиеся дни батонования на нашумевших в 18 году "Спящих".

По выходе сериал оброс полемикой настолько плотной, что его режиссеру Быкову пришлось оправдываться и публично раскаиваться в том, что он снял лоялистский фильм. Однако на наш взгляд, зря: талант создателя проявляется вдолгую, и сериал очень хорошо состарился.

Его и сюжет, и фабула, и диалоги сегодня - после "Крокуса" и на четвертый год СВО - выглядят очень символично.

Это и пафос обережения народа от формального главного героя, полковника ФСБ; и убийство агентом ЦРУ адвоката-расследователя, по своей дурости не поверившего органам; и дурная от сытости московская оппозиция.

Социально сериал выглядит как не то что даже описание московской свары, а свары между выпускниками двух главных московских вузов: МГУ и МГИМО. Эта социальная камерность тоже элемент языка Быкова, любящего помещать своих героев в стылую глубинку.

Но самое интересное в плане социальной фабулы - действительный главный герой, в котором драма сериала как бы концентрируется. Это подрывник, которого играет сам Быков: русский мусульманин, выросший из юноши-призывника в последовательного и зрелого борца против некогда своего государства.

Интересное совпадение: аргумент "немцы забыли Дрезден, японцы – Хиросиму, хохлы тоже всё забудут" приводят те же, кто повторяет "никогда не забудем хохлам 2 мая 2014".

Как только логика начинает пугать ответственностью, она принудительно выключается. И тогда начинают тасоваться одни и те же аргументы – " мы не виноваты, они первые начали", "мы не виноваты, потому что они нацисты", "они всё забудут, ничего страшного". Из этого же парадоксы типа одобрения расстрела пленных или запрета сравнивать войну в Донбассе с войной в Чечне. "Это другое" (с)

Выключение логики - вынужденный шаг людей, которые лишены права принимать решения и которым стыдно это признать. Поэтому они находят третий вариант – перевалить вину вовне, любой ценой. Если логика мешает этому – тем хуже для неё. Выключив её и свалив на чужую голову, они начинают выглядеть в своих глазах достойно и невиновато. Вот только уже не соображают ничего. Без логики плохо.

Один из моих читателей, артиллерист-дроновод, так не делает. Он говорит – "да, мы делаем зло, но нашей стране это надо, и нужно это сделать быстрее и сильнее, чтобы быстрее закончить". Нет отрицания реальности. Логика цела. Можно вести разговор.

Я согласен, что теоретически "надо". Это как США "надо" Гренландию, или Румынии – Молдову, или Китаю – Тайвань. У всех есть своё "надо". Всем "надо" что-нибудь чужое, а объяснение найдётся, самое частое – "потому что это моё".

Не согласен только в цене. Мы уже переплатили в этом казино, и деньгами, и совестью. Но я не принимаю решения, и никто не спрашивает ни мое мнение, ни ваше.

Это и есть наша Главная Проблема. Мы политические дети, с паспортами и нулем политической субъектности. Наш спор о том, кто прав, лишен предмета и смысла. Мы спорим не за то, какое решение принять, а за то, является ли правильным решение, принятое не нами.

И в осознании этой Главной Проблемы – наш шанс на восстановление единства. Нам прежде всего нужна не Украина, а перестать быть стадом политических инфантилов. Я согласен воевать, если меня допустят к принятию решений о том, с кем и как, и согласен нести за это ответственность. Мне унизительно быть виноватым за ошибочные решения, принятые без моего участия. Отвечать за чужую вину – значит быть не гражданином, а рабом.

Вот это важно. Остальное – неинтересно.

Н - нейминг

Кто первый арестовал, тот и чекист: "Ну а наша республика не угомонилась: организовали Донбюро в Козлове и прислали в Царицын пять т[оварищей]: двое с мандатами ВЧК и трое с мандатами Донбюро. Два мандата достал т[оварищ] Трифонов в Москве, привез ребятам. Все пять т[оварищей] – молодые чекисты, приехали в «Донскую бедноту» и рассказывают, что они должны арестовать т[оварища] Изварина и еще некоторых т[оварищей]. Когда я пришел в «Бедноту», мне т[оварищ] Ушаков сказал, что приехали арестовать тебя. Они здесь четверо, а один куда-то вышел. Я сейчас позвонил в губчека, приехал т[оварищ] Локатош и забрал четверых т[оварищей], а я остался дожидаться последнего. Как появился, то я его пригласил сесть на извозчика и поехать со мной туда, где его тов[арищи]. Он сел, приехали, и я его привел наверх, туда, где его т[оварищи] были. И когда он понял, что попал в ловушку, и слезы – в три ряда: «Дядя, я не виноват». Я потребовал мандат и порвал его, и оружие отобрал, и сказал: «Я – самый Изварин, вот поучитесь у меня работать в губчека, а потом будете в ВЧК работать, еще молоды старого революционера арестовывать». Но конечно, долго не стали их держать, допросили, как они попали, и зачем их прислали, и освободили. Двое остались работать у нас, а трое уехали с докладом о моей проделанной истории."

Рост популярности политической теологии и Шмитта ведет к мемификации устойчивых фраз - и это сильно упрощает базовые посылы. В частности, это касается краеугольного камня ПТ: "Суверен тот, кто объявляет чрезвычайное положение". От этого нередко выстраивается идея, что шмиттов суверен правит через чрезвычайку - но это не так.

Преодоление прежней правовой нормы создает новую правовую норму - иными словами. действие Суверена всегда институционально, всегда вдолгую. Это не просто резкое решение - это переопределения русла, по которому течет политическая энергия государства.

Право в этом, политико-государственном ключе, представляет собой систему протоколов работы ансамбля государственных институтов. Чрезвычайное положение не ломает, а перенастраивает эти протоколы.

И для этого суверену недостаточно иметь дерзновение. Прежде всего, перемена правовой нормы должна быть легитимирована в недрах Левиафана и ключевыми субъектами власти в политии - чтобы новелла стала нормой, чтобы у нее было несколько лет для того, чтобы стать частью привычного хода вещей как для госухи, так и для всех, кто соприкасается прямо с политической энергией внутри политии.

Далее, Суверен нуждается в знании либо чуйке общества: внезапные с виду перемены должны быть легитимны в глазах ключевых социальных страт и в глазах медианного участника политии. Без этого новые потоки властной энергии не получат достаточной интенсивности. Можно, конечно, убить всех кто против и оглушить живых пропагандой - но тогда инструменты насилия и пропаганды должны быть ОЧЕНЬ хороши.

Наконец, надо суметь грамотно перенаправить: для этого нужна уже историческая чуйка как таковая, именно талант государя - коллективного или личного, не суть важно.

Субъект, включивший чрезвычайку и длящий ее, и оперирующий внутри нее, и перевключающий ее, и сливающий власть сразу после отмены чрезвычайки либо вскрытия факта невозможности ее держать - вовсе не суверен.

И в этом плане лучший тест на то, насколько суверен шмиттов - это его уход. Если субъект пооперировал в условиях чрезвычайки и ушел - через смерть, поражение на выборах, турму - и по уходу государство не влетает в кризис и тяжелые испытания - суверен настоящий. Если после ухода субъекта рушится политический режим, или политический порядок, или само государство - снова вспоминаем Хармса.

В этом плане просится к воспоминанию один из монологов в "Спящих". Главный герой, прослуживший 15 лет в Ливии, говорит - мол, "вот Ливия. Да, были вопросы к режиму. Но люди жили, нормально жили. Свергли власть, и началось совсем другое".

Проблема этого тезиса в собственно "вопросах". Если суверен взял в руки контроль над всеми институтами власти и держит их мертвой хваткой - значит, он должен отвечать на политические вопросы. Он может постепенно демократизироваться и исчезнуть; или даже применять насилие, параллельно утверждая свою легитимность.

Чем плотнее власть - тем больше рисков и собственно ответственности. Поэтому субъект, старающийся держать много власти и падающий, не должен стенать, повторяя участь Каддафи: он подписывается на такую участь в случае неуспеха, когда берет в руки эту "шмиттову решимость".

И, следуя за формально основным посылом "Спящих", мы видим, что вопрос иноземного влияния/воздействия выглядит вовсе не как "пришли плохие чужаки и все порушили". Чужаки вечно лезут и волей-неволей стараются рушить: проблема в том, что объект воздействия оказывается уязвим.

И в этом плане "ручное политическое управление", которое часто трактуют как практическое шмиттианство, суть создание сплошной зоны уязвимости политического уклада. И следовательно - страны в целом.

Пару дней назад через Озон ушел последний Варлордизм. Вы еще можете найти книгу в Москве и в Питере, совокупно там еще есть штук 15.

Яралтай вполне себе жив на Озоне. В целом же дефицит наличных книг говорит о том, что вам скорее нравится наш мерч - а нам удается его делать с относительно приемлемым качеством.

Кусочек издательской рефлексии в этот раз посвящен интерактивности книг. К тому, что книга должна быть интерактивной, я пришел примерно в 17 году, проводя внутренний аудит после расхода с лунарным Острогом. К 21 году эта идея светила кюар-кодами, которые были поставлены в "Гарь".

В принципе получилось подходяще, однако действие кюар-кода ограничено недолговечностью интернет-ресурсов и доступа к ним: кто мог сказать в 21 году, что для входа на ютуб нам будет требоваться включать ВПН?

Книги же 25 года проявили два хороших решения в плане интерактивности.

В зине она взята через форму диалога, в которой заключены основные мысли. Диалог подключает читателя к размышлению - и это хорошая находка, за которую стоит поблагодарить псоглавцев, любезно разрешивших записать их беседы.

В Warlordism 101 интерактивность взята через антизаключение: вместо громоздкого синтеза основных мыслей автор сформулировал ряд вопросов к читателю, делая его соучастником мышления. И если зин возрождает форму, известную как минимум со времен Диалогов Платона, то автор Варов нашел, как видится, принципиально новое решение, делающее книгу-как-продукт более живой, но минимально зависимой от технических приспособ.

Вечный русский выбор между Крымом и Грузией

США с 11 сентября 2001 года и по сей день живет при режиме чрезвычайного положения. Каждый год КАЖДЫЙ президент продлевает этот режим. Данный режим предоставляет президенту расширенные полномочия, включая возможность призыва резервистов, распоряжение военными фондами и упрощение процедур в сфере национальной безопасности.

Триумвират Милли-Пелоси-Пенса с 6-20 января 2021 года и в целом правление Байдена было пиком.

Просим молитв о здравии р. Б. болящего Сергея

Литералли лор нашего зина

"Тихий Дон" был успешной попыткой дать каноническое толкование гражданской войне на Дону в рамке красного мифа: как обостренную до предела социальную рознь.

В какой-то степени это так, но социальная рознь в данном случае - вовсе не рознь между бедными и богатыми; скорее, это рознь между социальными иерархиями.

"Красных" казаков можно разбить на две категории: профессиональные военные, просто продолжившие царскую службу у большевиков (Буденный, Городовиков и тп) и левые - с довоенным партийным стажем, такие, как Миронов и Подтелков. Последние входили в контакт с большевиками не особенно плотно и могли взбрыкнуть: известные игры казачества в поддавки имеют основанием поведение этих лидеров.

С белой стороны мы можем обозначить как маркер относительно успешную карьеру и ярко выраженный донской патриотизм. Благодаря последнему эти люди вовремя увидели, что никакого казачества при большевиках не может существовать - и начали сопротивляться.

Как правило, вопрос трений между Донской и Добровольческой армиями приписывают временам красновского атаманства: лидер с высоким ЧСВ, предельно лояльное его отношение к немцам. Однако напряженность между армиями существовала всегда, начиная с выбора Попова идти отдельным Степным походом в Сальские степи, и заканчивая разрывом между армиями в последние дни существования белого Юга. Точнее, даже Крымом: донцов не особо хотели эвакуировать, а эвакуированных офицеров в Крыму поставили в голодный невостребованный резерв.

Со знатностью у этих людей, конечно, неплохо: Сидорин, Денисов, братья Богаевские и Краснов происходили из донского дворянства. Но это было не особенно давнее дворянство: родоначальник Красноых как казачьей аристократии - выбившийся из рядовых казаков сподвижник Суворова, погибший в Бородинском сражении. Отец Богаевских начинал службу рядовым казаком, бежавшим на Дунай после того, как стал сиротой.

С чинами у них тоже неплохо - но практически все они выслужились в генералы и полковники во время войны, а как политические лидеры выдвинулись благодаря февральской революции.

А вот с богатством, за исключением Краснова, так себе. Голубинцев получал домашнее образование, и как остальные казачьи лидеры, рос в карьере начиная с юнкеров. Каледин с женой никогда не имели своего дома - классическая гарнизонная жизнь.

Определили же судьбу казачества локальные лидеры вроде Якова Фомина или Харлампия Ермакова - прообраза Мелехова. В их число можно включить и Подтелкова - он по большому счету просто не дожил до своих колебаний в плане выбора стороны. В целом это вовсе не выходцы из бедных семей: просто удачливые локальные лидеры, принявшие революционную и социалистическую риторику близко к сердцу. Вызваны их колебания идейными исканиями или поиском карьеры - вопрос скорее риторический, особенно если мы вспомним движения главной красной фигуры здесь: Филиппа Миронова, который летом 1919 года начал свой марш справедливости - по странному совпадению, синхронно с Мамантовским рейдом и периодом максимальной успешности деникинского наступления.

По итогу мы можем выделить две идейные и три иерархические/организационные линии, определившие динамику гражданской войны на Дону.

Идейно - это социальная справедливость и национальная государственность, в рамках которых казаки в иных станицах еще в 18 году устанавливали советскую власть, выгоняя коммунистов; а атаманы строили взаимоотношения с кубанцами-астраханцами-кавказцами, стараясь сохранять политес с Добровольческой армией. Если заострять национальный момент, можно отметить, что казаки-калмыки в целом оказались более стойкими антибольшевиками, чем "славянские" казаки, уступавшие в плане "лояльности лагерю" латышским стрелкам - которым, по большому счету, коммунистическое правительство было совсем не своим.