С абсентом на губах
СВО-роман. Продолжение.

Глава 4 (32). Возвращение строптивой. Глава 3 (31) тут.

Выйдя из здания вопреки всем предсказаниям совершенно свободной, Ника глубоко вдохнула вечерний воздух влажной после летнего дождя Москвы и пока шла до своей машины, резко разблокировала Груздева. Она хотела набрать ему, сев за руль, но он опередил её, словно ждал:

— Никаааа… Никаааа…, — замглавы ДНР был изрядно подшофе, последнее время из-за неё он всё чаще прикладывался к бутылке, и у него поэтому уже начинались проблемы по службе — главе докладывали об его пьяных выходках, и тот не в первый раз выговаривал Артёму, — Никушаааа, ты приедешь?

— Да, Артём, завтра буду в Донецке. Но я прошу тебя, вызови наркологов, пусть тебя прокапают. Я не хочу разговаривать с тобой в таком состоянии.

— Дааа…. А я не знаю, как это сделать…. И я так тебя люблю….

— Хорошо, если ты дома, я вызову их тебе сама. Дверь главное открой.

— Дааа, дома. Дааа, открою. Приезжай скорее…

— Сейчас вызову. Завтра буду. Очухивайся. И. Я люблю тебя.

Он там чуть не отъехал от счастья к праотцам от этого её «люблю», готовый ради неё буквально на всё: прокапаться сто миллионов раз, долететь до Луны, копать отсюда и до без конца, и словно мгновенно протрезвев, подумал: «А ведь я без неё не живу, черт бы всё это побрал. Колдунья, заворожила меня, не иначе. Ведьма, бл@. Но зато вся моя…».

Оказавшись в Донецке, Вероника первым делом напросилась на аудиенцию к главе и всё уделённое ей сразу же время просила за Артёма, мол, это из-за их личных непоняток он стал прибухивать, но сейчас с этим закончено и, пожалуйста, без санкций и дайте шанс. Ей было обещано войти в положение ценного управленческого кадра, но с условием, что она не бросает его ни при каких — все, более или менее знавшие Груздева понимали, что этого он не вынесет.

«Мужа» она застала на рабочем месте, бодрого, выбритого и выглаженного, он прервал совещание ради неё, закрыл кабинет и они долго целовались, как молодожёны: он — непомерно счастливый, что она сдержала слово и вернулась, она — расчувствовавшаяся и пожалевшая его. В этот свой приезд она отчётливо увидела всю глубину и прочность его привязанности и решила поберечь человека — ему как воздух нужна была точка опоры в её лице, ничего другого он не желал, и она зависла тут на несколько недель, чтобы облегчить ему.

Дома, наедине, он обладал ею жадно, неистово, ненасытно, словно боялся всё время, что она снова упорхнёт и он опять останется в душном одиночестве, и он старался, как мог удовлетворить все её запросы, чтобы ей было исключительно хорошо с ним, до крышесноса: и любил, и нежил, и баловал, и носил на руках, и засыпал, крепко прижимая своё сокровище к себе.

Они ходили в гости и принимали у себя, прогуливались теплыми вечерами по набережной, она полностью обновила его гардероб, сделав его ещё более ухоженным, холёным и уверенным в себе: ощущая рядом, чуть за спиной, её твердую поступь он расцвёл как мужчина и профессионал, это было видно невооружённым, глава передал ей благодарность, она по полной отрабатывала оказанное ей высокое, задач из Москвы пока не поступало и Ника располагала собой как хотела. И даже немножко всем этим увлеклась, снова ступая по тем же улицам, бывая в тех же местах, вдыхая тот же воздух, что и когда-то с Дёмой, но теперь уже без него и без особой ностальгии: её перерождение окончательно институализировалось, и было полностью закончено.

Но прошлое оказалось не готово так просто её отпустить — как-то, фланируя по магазинам, она словила звонок от Дёминого Бати — тому доложили, что она в городе и без Дементия, и что её часто видели с Груздевым, и что живёт она у него.

— Девочка моя, что ж ты ко мне-то не заезжаешь, коль сама в городе? Аль обидел тебя чем? Уважила бы старика…, — услышала она знакомый хриплый голос, и словно окунувшись мгновенно с головой в ледяную прорубь, только и выдохнула ему:

— Да, Бать, прости, закрутилась. Сегодня заеду👇.

ИИ в Замкадье

С абсентом на губах
СВО-роман. Продолжение.

Глава 5 (33). Без неё. Глава 4 (32) тут.

И прозорливый и умудренный богатым жизненным опытом Батя оказался прав: возвращаясь домой Дёма ещё с аэропорта заподозрил неладное, когда в поисках своего такси случайно наткнулся на машину жены, кое-как припаркованную на автостоянке. Не веря своим глазам, он дважды обошёл вокруг неё, ошибки быть не могло, видно было, что автомобиль стоит давно — на нём успела наслоиться толстая корка кирпичного цвета местной пыли.

Забыв про такси, он отошёл в сторонку и набрал Веронике, она ответила не сразу, каким-то не своим голосом и он напрягся ещё больше:

— Любимая, я наконец-то вернулся. В Мехико уже. Счас такси возьму и скоро буду дома.

— Хорошо, любимый. Я жду тебя, — и в трубке повисли долгие гудки.

«Не понял», — подумал про себя Дёма, но выясняться с ней не стал, отложив всё это до личной встречи, перевызвал такси и рванул в Веракрус, стараясь отгонять от себя тяжёлые мысли.

Дома он обнаружил незапертую дверь, на которой красовалось потрепанное сомбреро с кучей ругательств на испанском, он не отдуплил, что это означает, но ясно было, что ничего хорошего; по комнатам гулял ветер, на кухне стояла чашка недопитого Никой и высохшего уже кофе, её любимые цветы в вазе давно превратились в гербарий. Ему кольнуло сердце, разум помутился и липкий животный страх впервые за длительное время охватил Дементия — вот так, ему, дерзко и безбашенно бравшему вражеские укрепы в СВО и после, без упрека и тени сомнений, бросавшемуся на любое задание сверху, стало вкрай не по себе от ошеломляющего ощущения пустоты и покинутости. Но он ещё не до конца осознал произошедшее, он не хотел в это верить, надеялся, что это всё же какая-то ошибка, сейчас он наберёт её и всё объяснится и разрулится.

— Никуша, а где ты? — на глаза у него почти навернулись слёзы, пока она долго не отвечала на его звонок, он вздёрнулся уже не на шутку, когда в трубке водопадом зазвенел родной голос:

— Дёмочка, я у молочницы, скоро буду.

— У молочницы? У Габриэллы что ли? Что ты там делаешь?

— Да, да, любимый. Не волнуйся, это женские дела. Я скоро, — и снова в трубке долгие гудки.

«Да что, в конце концов, происходит-то?», — про себя рыкнул в пространство Дёма, но додумать ему не дали — к дому уже приближалась женская делегация во главе… да, именно, с той самой Габриэллой, вполне себе разъярённых латино-американских сеньор. Он вышел из дома, его в момент окружили, и затараторили одно и то же со всех сторон: «Твоя жена, русский, arruinó наших мужей, мы требуем сатисфакции, плати за наш позор или убирайся отсюда», ну и прочее подобное в том же духе.

Возмущенных мексиканок он быстро угомонил, пообещав удовлетворить их требования, но взамен потребовал подробных рассказов что-как, не выдержав и половины историй про Вероникину невоздержанность, пальнул в воздух, женщины с проклятиями кинулись в рассыпную, а он, постаревший сразу лет на десять, грязно выругался на англо-русско-испанской смеси, с трудом заставил себя войти в дом, с грохотом на весь город захлопнул за собой входную, и на него снежной лавиной налетела оглушающая и сбивающая с ног тишина, которая, теперь уже в этом не было никаких сомнений, материализовалась в его пристанище, знатно придушивая его.

Пока он жадно хватал ртом воздух, пытаясь переварить происходящее, телефон ожил, звонил Батя, он безвольно взял трубку, не в состоянии ни сопротивляться, ни коммуницировать, но его ответа и не требовалось — Дёмин наставник по-военному чётко изложил ему в кратком пересказе Никины подвиги и вообще обстановку, он вымолвил только: «Спасибо, Бать. Понял» и отрубился от внешнего мира, убредя на террасу, прихватив по дороге бутылку абсента из бара👇.

Ирония в Мкадье

С абсентом на губах
СВО-роман. Продолжение.

Глава 6 (34). Бессильная злоба. Глава 5 (33) тут.

Он сразу понял, что жена избавилась от сим-карты — прошаренный и прокачанный в коммуникациях всех видов Дёма срисовал это как только вместо долгих безответных гудков в трубке зашипело: «Абонент временно не доступен», он всегда ценил её ум и предусмотрительность, которые не отказали ей и в этот раз: «Стерва!», — подумал он про себя, — «Но я всё равно тебя найду. И возьму. А потом… убью. Сам. Своими руками».

С таким настроем он пересёк границу в Шереметьево и первым делом прискакал на её квартиру, откуда его крайне невежливо выпроводили: «Ваша жена продала квартиру нам и уехала на ПМЖ за границу. Всего хорошего». Потом наведался к себе и разбесновавшись не на шутку из-за выпотрошенных под ноль всех его тайников, за пару часов избавился от жильцов и, никому ничего не объясняя, начал строить в своей голове новый план.

Мысли путались, перемежались с неописуемой, охватившей его всё таки, злостью на неё, он не знал с какого конца потянуть этот клубочек, чтобы он начал разматываться, а не запутываться ещё больше, ничего не выходило, она опережала его во всём — попытки что-то разузнать через общих ни к чему не привели, все молчали как партизаны, пасынок с невесткой как сквозь землю провалились, от отчаяния он набрал Груздева, звонки упорно сбрасывали — казалось весь мир встал на её сторону и обратился против него.

Но он никогда не сдавался и сейчас, истерзанный и израненный, с разбитым на куски сердцем и не полностью подчинявшейся ему головой, он все равно полз, хоть и не мог идти, полз и сопротивлялся: обстоятельствам, её воле, собственным чувствам, своей неукротимой ярости на Веронику, ощущению бессилия, придавливавшей к земле опустошенности (не желая себе признаться в этом, он не хотел без неё, ничего не хотел и знал, что простить её будет очень, очень тяжело, практически невозможно, «что положено Юпитеру, не положено быку» и вся вина перед ней, о которой он помнил, испарялась вместе со стучащим в окно осенним дождём — её фортели многажды перекрывали все его паскудства, откуда в этой женщине столько силы и власти над происходящим, он не отдуплял, и от этого раздражался и бесился ещё больше, не в силах нащупать правильный путь по медленному, но верному возвращению своего владычества над ней).

Несколько дней он, развязавшись, тупо пробухал, строя самые замысловатые, изощренные и иезуитские схемы по сначала поимке беспутной, её наказанию (мучительному и болезненному) и великодушному прощению в конце, но совсем в самом финале, когда она уже отчается и перестанет в это верить (он не знал, да и не мог знать, что она с холодной головой всё это уже просчитала и даваться в руки ему не собиралась ни сейчас, ни в отдалённом, что никак не мешало ей любить его искренне, сильно, глубоко и по-настоящему, любить, но отказываться принадлежать).

Не знал он, и что давно прощён за все свои похождения, ложь и гульбища, что чувства её к нему, умершие на время и практически полностью отпустившие, возродились и ожили снова в её большой, щедрой и очень доброй душе, но здравый смысл и логика не давали ей сделать ни шагу ему навстречу — он не был готов к этому, и жаждал только мести и удовлетворения ущемлённого эго, а это так себе мотивация даже при мире между партнерами, что уж говорить о состоянии «войны всех против всех», в которую всё больше и глубже затягивались наши герои.

В столице она, быстро собрав вещи, резвой ланью метнулась в Будапешт, там ей было спокойно и привычно: и ласковый Дунай, и старинный Парламент, и осенние деревья склонялись к ней, нежно лаская в парке Варошлигет, и всегда подогретая вода купален Сеченьи обнимала её, не выпуская из своих объятий, как и некогда Дёма; и она вспомнила юность, и Миллениум тут же, и разнузданное мадьярское веселье, и чисто убранный город наутро, и все её невзгоды, тревоги и страхи, включая опасность, исходящую от любимого, отъехали на задний и перестали телепать возбуждённые сознание и мозг👇.