Со вкусом сухого розового. СВО-роман.

Глава 1. Две грации

Почти год назад, когда СВО шла уже месяцев 9, две современные московские барышни шли неспешным шагом по слегка припорошенному снегом ноябрьскому Арбату, рассуждая о насущном.

— Господи, ну зачем ты в это ввязалась? — говорила та, что постарше и поопытнее, — Дались тебе эти обвесы, униформы, броники и прочие генераторы. Тащить всё это в такую даль. Под обстрелы, с таким риском. Я не хочу, чтобы ты ехала.

— Господи, далось тебе это письмо, — звонко отвечала ей та, что помоложе, — Не верю я ни в какие истории на расстоянии, ещё привяжешься, ждать его неизвестно сколько или убьют, не дай Бог, мы тебя всем офисом не откачаем, знаю я тебя…

— Да что ты знаешь, девочка!? — Ника аж подпрыгнула и остановилась, притушивая едва раскуренную сигарету, — У меня в анамнезе 22 года ожидания кое-кого на фоне энного количества законных мужей и эйчного — всевозможных приключений. И да, могут убить. Это война. Там всякое бывает. Но ты знаешь, смерть может настигнуть тебя где угодно и в любой момент. У тебя же любимый муж в руках не умирал, нет?

— Нет, — устало согласилась Мира, — И что?

— А у меня умирал. Без всякой войны. И вообще. Если ты считаешь, что им по праву положено всё самое лучшее и пластаешься тут как не в себя, чтобы пацанам помочь, как ты можешь отрицать, что и любовь по первому классу положена им вне очереди? И вообще, это просто письмо. Общее. К ним ко всем. Просто поддержать. С чего ты взяла, что из этого что-то выйдет сразу прям такое романтическое? И твоя задача просто отдать, кому ты посчитаешь нужным. Всё на твоё усмотрение.

— Ок, пиши, я передам. Спорить с тобой всё равно бессмысленно.

На этом они подошли к цели похода — турецкому ресторану, и перешагнув его порог, больше к этому разговору не возвращались.

Неделю спустя Мирослава с радостным воплем ворвалась в Никин кабинет, мол иди, что покажу, закачаешься. На видео военный средних лет благодарил контору за оказанную роте гумпомощь, Миру аж свербило от удовольствия.

— Смотри какой. Дёмой зовут. Дементий то бишь. Странное имя, но не суть. Глазищи, а? И говорит правильно, почти без этого, южнорусского. И пишет без ошибок. Я ему твоё письмо отдала. Сказала: «А это вам!». Он засмущался так и во внутренний карман ловко убрал. Ну, смотри, милый же да?

— Милый?

— Да вообще, очаровашка.

Разговор происходил в присутствии посторонних, старшая сдержалась.

— Милый, говоришь...

Младшая что-то затараторила, расхваливая жениха и, главное, принятое три дня назад собственное решение, но Вероника уже молча стояла в проёме двери.

— Он тебе благодарность прислал, счас перешлю, — Мириному восторгу не было границ.

— Пересылай, — выдохнула коллега, полностью уверенная, что даже не откроет сообщение и выскользнула из кабинета, ловко прикрыв за собой дверь.

Но что-то не давало ей весь вечер покоя и сообщение она все же открыла. Там были дежурные слова благодарности за поддержку, что зачитал парням, что голос сбился, «ну вы понимаете», и она задумалась. Написала что-то теплое и нежное в ответ. И понеслось.

Они узнавали друг друга жадно, словно опасаясь, что всё это может оборваться в любую минуту, и так оно и было. Она не сразу привыкла к ежедневным историям про обстрелы, 300-х и 200-х, хотя он её жалел и избегал подробностей как мог.

Наши герои быстро поняли, что равны друг другу во всём: во внутренней силе, в интенсивности жизненного прохождения (она — по партийной линии, он — по бизнес-части, но не совсем), что у них схожие ценности и целевые ориентиры, что они смотрят в одном направлении и исповедуют одно и то же👇.

Со вкусом сухого розового. СВО-роман.

Глава 2. Притирка Глава 1 тут.

Здесь всё проходило не гладко с самого первого дня, отчасти из-за особенностей его несгибаемого и крутого характера, густо замешанного на собственных незыблемых принципах, которыми он раз за разом огорошивал Веронику, едва только успевшую хоть как-то адаптироваться к уже ранее заявленным. Он сыпал ими как из рога изобилия, удивляя, восхищая и увлекая собой свою новую знакомую, хоть и видавшую виды, но тут замиравшую каждый раз, как в первый, со всё усиливающимся блеском обожания в глазах. И она уступала, раз за разом, шаг за шагом, (с боями, но уступала) доставляя ему тем самым ни с чем не сравнимое удовольствие по медленному, но неуклонному завоеванию объекта своей симпатии.

Вторым камнем преткновения были её абсолютная самостоятельность и свободолюбие, сразу же возведенные Дёмой в разряд смертельных и должных быть поверженными врагов, и он сражался с ними всеми доступными, включая психоманипуляции разного рода, которыми недурно владел. Когда и это не срабатывало, включал, как она называла «проезд БМПэхой» и просто давил, жёстко и безапелляционно.

Однажды, не рассчитав правильно силу, додавил до того, что она пропала на сутки: просто не могла с ним разговаривать ни о чём, хотела побыть одна. Он этого финта не понял, и на следующий день как ни в чём заявил, что, мол, «давай остановимся» так спокойно, будто перечислял, что он ел на завтрак. Но Ника ситуацию вырулила и общаться они продолжили, еще более увлеченные друг другом, чем раньше.

«Доброе утро, Солнце!» — писал он ей почти всегда первым каждое утро, если не был на передке.

«Доброе утро, душа моя!» — ласково отвечала она ему и дальше целый день из Донецка в Москву и обратно летели разной степени теплоты и откровенности сообщения в телеге. Пару раз она аккуратно напомнила ему об остановке в рассказе о себе, он уходил на крыло: «Позже, ты еще не готова». Пока одним каким-то особенно холодным вечером, он не выдал ей базу: «Как ты думаешь почему мы вроде как входим в НМ ДНР, но на самом деле являемся ЧВК и нас называют «полосатиками»? У нее не нашлось конечно же ответа на такой заход и ему пришлось подводить её к правильному: «Ну, подумай, из кого преимущественно, набирают ЧВК и прочее?».

— Да что ты темнишь, Дёма, говори, как есть, я не слабонервная, вынесу. Что за приключения у тебя там начались в твои 29?

Он замолчал ненадолго в эфире. Подбирал слова и очень опасался её реакции.

— Я заехал. Первый раз. И сразу по серьезной статье, нет, не подумай, не убийство или что-то такое, в общем позже как-нибудь. Больше года отсидел. Вышел — поставили смотрящим по Харцызску. Отработал как положено, сдал общак, отошел от этих движений. Бизнес после был легальный. За год до СВО я заехал во второй раз, теперь по экономической (на ровном месте практически, ничто не предвещало), но с отягощающими, потому что повторно. Рвался на фронт, как только начались масштабные боевые, потом из наших сформировали подразделение, и я пошел воевать.

Он снова замолчал в эфире, ожидая. Она впала в когнитивный, девушка из другого мира (МГИМО, британская магистратура, ГосДума, СовФед, партия, партия, партия, бывший муж — кандидат в Президенты России, прадед — сталинский нарком), но быстро взяла себя в руки и виду ему не показала.

— Этим ты так опасался меня напугать, свет мой? Нормально всё. Я стараюсь принимать людей такими, какие они есть. Со всеми их достоинствами и недостатками.

Он подвыдохнул и больше они к этой теме в тот вечер не возвращались. Но бессонную ночь провели оба: он — в размышлениях, о том, насколько искренне она готова принять его такого, с его прошлым, настоящим и возможным будущим (его звали, он подумывал вернуться «к делам» после войны) наперевес; она — в полулихорадке от культурного шока и постепенного осознания, как им будет сложно вместе, во что бы всё это в дальнейшем не разложилось, и понимания, что его нужно принимать целиком и сразу, всего, со всеми багами и потрохами, а она никогда так резко этого не делала и учиться придется с колес👇.

Со вкусом сухого розового. СВО-роман.

Глава 3. «Под работающий пулемет» Глава 2 👆.

Не будет преувеличением сказать, что в этот период взаимного узнавания, оба были открыты друг другу и по-своему счастливы. Он, по понятным, был невыездным с территории республики, она, ясное дело, рвалась к нему — четыре раза по независящим срывалась её поездка в Донецк. Они были бережны – только с ней он демонстрировал исключительную вежливость и трепетность (и, заканчивая разговор с Никой, раз за разом снова реинкарнировался в себя обычного — неформального лидера этого безжалостного мира, где война перемешалась с отсидкой, и где безотказно работал только один механизм — грубая сила). Она изливала на него собственную, почему-то ни хрена ни на кого толком не истраченную нежность, не уставая поражать его этим — он, вечная одиночка по жизни, никак не мог привыкнуть к вот этому вот её совершенному принятию и готовности укутать его в бархат своей разгорающейся влюбленности. И ему это чёрт знает как нравилось.

Уходя на передовую, он всегда оставлял ей бойца на связь, чтобы поменьше переживала, и они несколько дней сдержанно переговаривались через постороннего, по сути, человека. Эта часть его работы давалась ей особенно сложно — она нервничала перед каждым сеансом связи, неизменно молилась за него, отвлекалась на свои дела и пыталась успокоиться, как могла. «Долго терпеть не беда, лишь было б чего ждать», — думала она про себя в такие периоды и взывала к Всевышнему: «Только бы живой!». Перед уходами «за ленточку» он обычно до последнего разговаривал с ней: «Ну что ты меня провожаешь. Не надо. Проводы — это к разлуке. Зачем нам разлука?», и шёл на штурмы, зная, что сражается как лев: за страну, за республику, за погибших пацанов, за своих красавиц-дочек, но теперь ещё, и за Нику, её покой и безопасность в заснеженной Первопрестольной.

И всё было бы ничего, пока однажды не случилось непредвиденное: он был на передовой, связь должна была быть в шесть, еще днем Вероника, сверхчувствительная ко всему, что связано с ним, начала ощущать нарастающее беспокойство. Когда в привычное время боец не ответил ей, хотя и был в сети, она задёргалась сильнее. Как не сразу удалось выяснить на передке был ахтунг: несколько часов назад Кострома снял всю амуницию, отложил автомат и выложил документы, обвешался гранатами и под работающий по нему хохлопулемёт, через поле, пошёл на позиции врага. Наши кричали ему вслед, никто ничего не понял, он не сказал никому ни полслова и всё это время с ним не было никакой связи. Вообще, подобное обычно называется дезертирством.

Едва успокоив истерившего как не в себя бойца, она не помнила, как вышла с работы, спустилась в метро, переходила на нужные станции. На её ветке ей, молодой цветущей женщине, уступили место — она была белее простыни и плохо соображала, где вообще находится. Пару раз практически не грохнувшись даже не в обморок, а чуть не отъехав раньше времени к праотцам, она мысленно, остатками сознания уже насовсем попрощалась с ним: шансы, что он вернётся оттуда живым, таяли с каждой минутой. На автопилоте вышла на своей станции. Поднялась наверх. Попытка вызвать такси не увенчалась успехом: руки дрожали, телефон выпал из её ладоней как раз в тот момент, когда на него прилетела смс: «Связь была. Вернулся. Живой. У наших. Всё норм».

Насколько она поняла позже, он успешно выполнил какую-то важную задачу командования, почему и не огрёб за сделанное положенных люлей, а скорее получил благодарность. Но говорить с ним об этом категорически не захотела ни после его возвращения в располагу, ни позже, когда он интересовался, почему она не задает ему на этот счет никаких вопросов👇.

Со вкусом сухого розового. СВО-роман.

Глава 4. Дорогами желаний Глава 3 тут.

Лишенные возможности увидеться (часть передислоцировали, боевые усилились, увалы отменили), они слали друг другу умеренно откровенные фоточки и видосики, стремясь показать себя в лучшем, записывали голосовые (и она млела с его выговора, он зачастую специально его подключал, чтобы сделать ей приятное), когда это получалось, болтали по телефону.

Он знал весь её распорядок, трогательно бдил, мягко контролил и немягко журил, если задерживалась где-то. Сам он летел к ней с боевых выездов или возвращаясь с передовой ночью, под утро или когда угодно, ещё не успев снять с себя экипировку, строчил: «Солнце, я вернулся. Цел. Всё хорошо. Ты спишь, наверное. До утра».

Дёма почти не рассказывал Нике про войну, берёг, да и нельзя было, как-то лишь однажды тяжело выдохнув на её немного наивное: «Чем ты сегодня занимался?» — «Ну как я тебе о таком могу рассказать…», и она аж поперхнулась, поняв — убивал и много. В другой раз, когда располагу обстреляли поздним вечером самовозгорающимися фосфорными, он, прервав разговор с ней, выскочил на улицу — посмотреть, что там: «Ниву» отогнать успели, прицеп сгорел. Вернулся расстроенный: «Хотел снять тебе как это выглядит, не успел…». «Ты в своем уме? — возмущалась она, — Мало ты рискуешь жизнью каждый день, чтобы еще из-за какой-то картинки красивой в полымя лезть? Не нужна она мне такой ценой».

Бережно окутывая его своим вниманием, заботой и поддержкой, она нередко баловала его, дистанционно разжигая в нем нешуточное желание, словами или картинками: на первые присланные в этом ключе ножки в пене из ванной, он выдал: «За такие ножки можно воевать бесконечно…». И она расслабилась — нравлюсь. Дёма, на порядок более сдержанный, в проявлении чувств, неожиданно для себя первым признался ей в любви, причем сделал это как-то так просто и естественно, что она даже не сразу поняла, что, собственно, произошло. Но её нежность к нему с той поры кратно усилилась.

Ей было приятно писать ему длинные истории, предназначенные только для его глаз, он кайфовал с этих эскизов будущего, нарисованных её уверенной рукой профессионала — так всё там выглядело органично, красиво и увлекательно, и прямо отвечало его собственным внутренним потребностям и желаниям.

Рождённые оба холодными зимами с разницей в год, он — чуть перед Новым годом, она — почти сразу после, оба представляли зодиакальный знак натур серьёзных, основательных, уверенных, знающих цену всему и готовых вновь и вновь карабкаться в гору жизни из сколь угодно глубокой предшествующей новому восхождению пропасти. Свой день рождения он встретил в окопе и ей пришлось раз пять переписывать передаваемое через бойца поздравление, чтобы оно стало более или менее похожим на то, что вообще можно огласить по солдатской связи.

— Зачитал. Он растрогался. Благодарил очень. Сказал, чтоб вы подумали — пока не поздно ещё отказаться от него. Он, ведь, известное дерьмо, — расстроенно докладывал ей о результатах своей миссии боец, но девушка не велась на подобные Дёмины пробросы, отлично зная, что ему просто постоянно нужны видимые подтверждения её крепнущей привязанности к нему.

На её ДР он успел первым, с самого ранья, написав ей что-то такое нежное, тёплое, очень интимное, доверительное и трепетное, с таким явно неприкрытым, сквозившим через строки обожанием, что растрогал до глубины души и сделал её день, и никакие последующие потрясения и неприятности не смогли ей его испортить.

Новогоднюю ночь они провели, можно сказать, вдвоём, постоянно на связи, она в промежутках успевала накрыть на стол и угодить домашним, послушать обращение Президента и загадать желание. Его располагу обложили несколько раз за ночь, он то и дело срывался по приказу, но тут же возвращался, как только мог: к ней, в их уютное воркование. Уже глубокой ночью в ТГ-эфир отсалютовавшей Москвы полетел короткий ролик от него прямо с передка: горячо, матерно, боевые стрельбы в ночи. Видео с её легкой руки быстро завирусилось, он был доволен как ребёнок👇.

Со вкусом сухого розового. СВО-роман.

Глава 5. Ложка дёгтя Глава 4 тут.

Но было во всём этом благорастворении воздусей и то, что тревожило, настораживало, не давало покоя им обоим.

Иногда, не часто, но такое случалось, они словно бы переставали понимать друг друга и ей от него летело с обидой: «Ника, ты вообще меня сейчас не слышишь!». «Радость моя, я прекрасно тебя слышу, а вот ты меня нет», — не желая дальнейших споров, отвечала она ему и так оно чаще всего и было, ибо она гораздо гибче реагировала на непонимания, стараясь учесть и его точку зрения, он же твёрдо желал быть правым всегда и во всём, но мощи нередко не хватало.

Он был не прочь повоспитывать её, по возможности, занимая непреклонную доминирующую позицию учителя взрослого, по сути, человека. Его изрядно смущало, что она привыкла быть во всём и в отношениях в том числе «номером один», а он, по его собственному, «подчиняться никому не собирался». И хоть ей ни зачем не сдалось это его подчинение и следовать в фарватере его решений, с оговорками, она была готова, убедить его в этом была та ещё по сложности задача — он, как будто бы истерзанный предыдущими любовными осечками (единственный брак распался, «роман для души» изжил себя), опасался довериться полностью с тем, чтобы потом не испытывать разрывающей душу на части боли, если вдруг что пойдет не так (а любил он неизменно глубоко и штытрило его после фейлов долго и мучительно, хоть он этого никому старался и не показывать).

Ему хотелось управлять её поведением, привычками, временем и где-то даже другими ресурсами, что называется, здесь и сейчас, он как-то влёгкую вошел в роль хозяина всего этого, как будто владел её волей уже много лет как, и был в собственном нерушимом праве. Она почти не отказывала ему ни в каких личных просьбах: то одно требовалось найти на просторах необъятной и отправить как можно быстрее в Донецк, то другое, то третье. И когда однажды от усталости и нездоровья помочь не смогла — словила от него первоклассную обиду — такую грубую и неэстетичную манипуляцию, что впала в форменное расстройство: в самом деле, ну что за нафиг.

Накануне 8 марта они чуть не разругались вхлам по ничтожному поводу — её дежурные слова про переутомление на работе вызвали бурю его негодования: «Да что ты знаешь про изнеможение, это вот когда идёшь уже километров двенадцать в полной боевой, и ноги уже еле ступают, и башка ничего не соображает вообще, а ещё почти столько же идти, и метель, и холод и хочется только одного — сдохнуть прям там, только что бы всё это закончилось!». Обалдев от такого разворота, она отвечала без особого шёлка: «Нисколько не умаляя твоих боевых подвигов, любимый, что ты знаешь про то, чтобы лежать неделями смотря в одну точку, не в силах не то, что встать, а хотя бы пошевелиться, когда вообще не берут нейролептики и ты худеешь за месяц на 20 кг?». «Да, слышал, мнимое «выгорание руководителя», выдуманная болезнь больших городов…». «Ах ты так, ля, ну держись!» и влепила ему, что как рассказал ей знакомый, прошедший горячие точки, офицер, мол мужчины почему с охотой идут на войну — ничего особо делать не надо и ты герой. Он, разумеется, взвился, охренел («Ты действительно так думаешь?» — «Нет, но такое мнение существует»), пытался дискредитировать источник неприятной информации, всё впустую, в итоге, остаток вечера они не разговаривали. С женским праздником он поздравил её запоздало, дотянув чуть ли не до последнего, но расчувствовался и в итоге был нежен, она, конечно же, мгновенно все простила.

В другой раз они зацепились насчёт выражения эмоций, и он менторским тоном поучал её, что мол вот в интернате меня воспитывали, что мои чувства и все остальное никого не интересуют, и нечего это выставлять напоказ, нужно уметь всё держать в себе. «Твой детдом это не референтная история, чему хорошему тебя могли там научить, да и проехано это уже давно как, что вспоминать об этом. А по поводу того, что всем плевать на твои эмоции — не скажу за всех, но мне лично на твои чувства не плевать, прикинь». И он, редкий случай, не нашёлся что ей ответить👇.

Со вкусом сухого розового. СВО-роман.

Глава 6. Друг без друга Глава 5 тут.

Как и следовало ожидать, однажды всё-таки рвануло, причем оба вулкана одновременно, и как позже, поостыв, поняли оба — слава Богу, что на расстоянии — её ярости не было предела, его злость и бешенство зашкаливали за все мыслимые.

Сцепились они снова практически на ровняке: он, измученный большими потерями в роте и тем, что восполнять было по сути некем (замену присылали, но парням требовалось обучение и адаптация, а позиции нужно было удерживать сегодня), а также запаздывавшим приказом, по которому им давали «вольную» — снятие всех обвинений, возврат документов, открытие выезда в РФ, не смог адекватно оценить её повышенную тревожность (рабочее выгорание и временный разлад с руководством), и на её резкость разрезчился в ответ. Они какое-то время помолчали, дуясь друг на друга, пока она в его отсутствие не разболталась с бойцом, которого Дёма, вернувшись с передовой, чуть не убил: его до глубины задело, что с ним не беседуют, а с его подручным — сколько угодно.

На её попытку к примирению он включил «С-400» — зашёл с шантажом об окончательном и бесповоротном расходе, и она, уже потеряв всякий контроль над собой, отработала по нему оказавшимися под рукой «Ярсами»: вроде бы не сказав ни одного оскорбительного слова, разнесла его самолюбие ко всем чертям с матерями. Ясное дело, ничего подобного она ни, до ни после себе не позволяла с ним, но тут ей словно бы сорвало вентиль, и кто-то толкал под руку: совладать с обидой она в тот момент не могла. Опомнившись, Ника несколько месяцев в разных формах приносила ему свои извинения, включая публичный вариант, но он был непреклонен в своей молчанке — первое время ему казалось, что все чувства к ней разом умерли, так же, как и у неё, потому что невозможно проявлять столь крайнюю степень неуважения к любимому человеку, а она оказалась на это способна.

Пару раз он попробовал реабилитироваться, прежде всего, в собственных же глазах, но столь иезуитским способом, что неожиданно для себя снова налетел: финт его был раскрыт, он недостаточно простроил свою «месть» и вместо удовлетворения получил еще больший внутренний разлад: я тут беснуюсь, ну какого хрена она-то так невозмутимо спокойна? На его манипуляшки она реагировала ассиметрично — уже утихомирившись и нисколько не обижаясь, писала ему длинные тёплые сообщения, где просто разрисовывала сладкие и приятные глазу иллюстрации их будущего и это нет-нет трогало даже его, закаменевшее на тот момент, сердце.

А потом она надолго замолчала в эфире, и он не сразу, но забеспокоился — а что, а где, а почему? И самое главное — неужели забыла его так быстро и укатила в другую жизнь, справившись с происходящим без него? И по мере того, как его «отпускало» приходило всё большее понимание, что чёрт бы все это, конечно, побрал, но вот не хочется никого другого, что нужна именно она — такая далекая и теперь неприступная, но в то же время близкая и необходимая.

Надо отдать должное Никиной выдержке и воле, за эти полгода их жизни друг без друга, она не позволила себе ничего, что могло бы бросить тень на её репутацию в его глазах, будучи почти на 100%-но уверенной, что он-то гульбанит в каждый увал — обычная поведенческая модель неправедно обиженного мужика, в Дёмином случае возведенная в абсолют. Нет, она ходила на свидания и нередко возвращалась домой с цветами, но дальше этого дело не шло: ей не хотелось и чужие возможные прикосновения предощущались неприятными👇.