История с петербуржской уличной певицей, которая вчера была подвергнута задержанию и административному аресту за исполнение на улице песен иноагентов, в очередной раз поднимает весьма щекотливую тему доносительства, которое расцвело сейчас буйным цветом с явного поощрения властей. Само задержание певицы произошло уже постфактум по доносу неких двух общественников, увидевших выложенную в сети запись уличного выступления.

В российской культуре отношение к доносу весьма неоднозначное. Доносительство рассматривается скорее как отрицательное явление, морально осуждаемое. Строго говоря, донос — это разрыв интересов общества и власти, поэтому по уровню доносительства в какой-то мере можно судить о степени антинародности режима.

Здесь следует уточнить один специфический момент. В российском уголовном праве есть обязанность сообщения о преступлении, если заявитель знал о подготовке к нему или его совершении. Но перечень этих преступлений четко ограничен и затрагивает 20 составов преступлений. При этом существует и механизм контроля — ответственность за заведомо ложный донос. Однако сегодня вал доносов не имеет к этому списку практически никакого отношения, общественники сигнализируют обо всем кажущимся им подозрительным, а отдельные личности сделали донос своей профессией.

При этом не стоит забывать, что Россия уже шестой год находится в экстремальной обстановке, которая в силу своей экстраординарности безостановочно и всё сильнее невротизирует население, создает в обществе состояние хронического стресса. Самое тяжелое в этом состоянии - стресс стал латентным, он спрятан в подсознание, вследствие чего психические проблемы большого числа людей существуют «в глубине», вырываясь наружу безо всяких видимых причин.

Соответственно, немалое число людей с лабильной психикой впадают в состояния, которые являются предметом компетенции врачей соответствующего профиля. В том числе такие люди становятся теми самыми общественниками, строчащими доносы в режиме нон-стоп, реализуя свои комплексы и накопленную неструктурированную ненависть вокруг себя через практику доносов. Конечно, профессиональные стукачи, делающие на этом свой персональный бизнес — это иная категория, у них с психикой как раз все в порядке, у них проблемы с моралью и совестью.

В любом случае профессия стукача выглядит морально сомнительной во всех отношениях.

Между прочим, в рамках тех самых традиций, борьба за которые сейчас идет по всем фронтам, в отношении доносчиков есть вполне четкая позиция, выраженная в известной поговорке: «Доносчику — первый кнут». Это не фигура речи, это реально существовавший механизм, регулировавший практику доносительства. На Руси на дознании первым подвергали пытке доносчика, и если под пыткой он отказывался от доноса, обвиняемого оправдывали, а доносчика наказывали дополнительно. Власть, которая ввела и применяла это правило, понимала, что волна стукачества попросту опасна для нее самой. Сегодня, к сожалению, никаких попыток пресечь мутную волну доносительства не предпринимается. Что лишь усиливает тенденцию.

(Любопытно, если стукачи, настрочившие телегу на питерскую уличную певицу, знали бы, что их самих для начала вздернут на дыбу, чтобы они подтвердили свой сигнал — рискнули бы они на донос или решили, что оно того не стоит?)

Так или иначе, но эпидемия доносительства — явление крайне отрицательное. И в краткосрочной и тем более в долгосрочной перспективе. Оно размывает моральные принципы, расчеловечивает, а главное — повышает в обществе и без того высокий уровень стресса. Со всеми вытекающими из этого последствиями. Разумная власть должна пресечь или по крайней мере притушить разрастание этого явления. Но пока, видимо, оно будет только расти и дальше.

|Закрытый канал: https://t.me/no_open_expansion_bot

(1) Гадание на настроении Трампа сродни гаданию на кофейной гуще. Сами придумываем, сами комментируем. Между тем позиция Трампа предельно цинична и столь же прагматична и совершенно не менялась с самого начала его нынешней каденции. Он прямо называл конфликт Россия-Украина войной, которую запустил Байден, это не его война, она не отвечает его интересам. Поэтому он хочет ее завершить, причем ключевым параметром является время. Компромисса достичь не удалось, значит, заканчивать конфликт придется на условиях какой-то из сторон. И Украина здесь явно не в приоритете. Заканчивать будут за ее счет, а любые «доброжелательные» сигналы в ее адрес — это просто инструмент понуждения Кремля к нужному Трампу решению и не более того.

Трампу вообще плевать на этот конфликт. Тем более ему совершенно неинтересны исторические экскурсии в прошлое с печенегами, половцами, выкопанным Черным морем и тому подобной ахинеей. Ему просто некогда вникать в эту муть.

У Трампа при всей его внешней хаотичности есть совершенно вменяемая стратегия. Она очевидно ошибочна, так как возвращение к примату национальных интересов над глобальными в условиях фазовой катастрофы индустриальной фазы развития не разрешает накопленных неразрешимых проблем. Отыграть назад невозможно. Фазовый кризис всегда разрешается двояко: либо деградацией до предыдущей фазы развития (с сохранением текущей лишь в обособленных локусах, причем их придется постоянно поддерживать за чей-то счет, так как они однозначно не смогут быть самодостаточными и устойчивыми), либо переходом на новую фазу развития (опять же — вначале в отдельных локациях глобальной социосистемы, а затем они начнут стремительное поглощение территорий с предыдущей фазой, создавая на них принципиально новые рынки, которых сегодня просто не существует).

Ничего нового у Трампа нет, как нет этого нового и у его противников-глобалистов. И он, и они намерены лишь законсервировать текущую ситуацию в выгодной для себя конфигурации. Но это ничего не даст, у катастроф есть незыблемое правило: любое решение только приближает саму катастрофу, правильных решений у нее не существует. В этом и заключается фатальная ошибка любой стратегии консервации и стабилизации в этот особый период. Стратегии Трампа в том числе.

Но это не отменяет того факта, что он все равно обладает такой стратегией и пытается ее реализовать, причем критическим условием является разгром стратегий и проектов его идеологических и политических противников-глобалистов. Это задача-минимум: к концу его каденции на месте этих проектов должна остаться выжженная пустыня, а структуры глобального управления должны быть размонтированы до состояния, при котором создать и реализовать такие проекты глобалисты просто не смогут. Трамп уже сейчас всерьез рассматривает либо себя, либо вице-президента Вэнса на посту следующего президента с тем, чтобы начать реализовывать свой проект в гораздо более стерильной обстановке.

Основные структуры глобализма, обладающие политической властью, сосредоточены в Европе. Поэтому разгром Европы с принуждением ее к миру на условиях Трампа — это задача-максимум нынешнего срока Трампа. Но побежденная Европа должна стать союзником Трампа, а значит — США не могут своими руками осуществить этот разгром. Для этого ему и требуется торпеда, способная сделать всю грязную работу, после чего придет он весь в белом и установит мир. На своих условиях.

(2) Вопреки расхожему мнению Трамп вряд ли сильно обеспокоен возможностью Китая стать его конкурентом. Здесь целый ряд причин. Во-первых, объективно Восток стал промышленной площадкой мировой экономики, и разрушать ее, не имея взамен ничего, неразумно. Другой вопрос, что следует пресекать попытки конвертировать это положение в право принятия исключительных политических решений, но здесь сама структура экономики, наверху которой находится производство технологий и инноваций, а внедрение их — это уровень ниже, существенно урезает возможности Китая диктовать свои условия и волю. Во-вторых, в истории не существует положительного примера вертикальной мобильности в индустриальной фазе. Страна (а точнее, социальная система), попавшая в привилегированную группу в начале фазы, остается в ней навсегда, а вот страна, бывшая ранее колонией или полуколонией, подняться наверх и получить статус, сравнимый с привилегированными странами, не способна. Есть единственный пример — Япония, но этот пример только подчеркивает, что плата за попадание в высшую группу «с опозданием» неимоверно велика, и японский кризис 90 годов, который фактически так и не был преодолен, тому лучший пример. В этом смысле Китай принципиально не способен попасть в «высшую касту», а даже если на какой-то период это и произойдет, его судьба может оказаться еще более печальной, чем судьба СССР, который пробился на вершину, но продержался на ней буквально четверть века, после чего вошел в штопор.

В общем, Китай — не ровня и не противник США, и хотя является серьезным фактором неопределенности, однако вряд ли способен оказать определяющее влияние на их стратегию.

Стоит оговориться — речь идет об индустриальной фазе. Когда она завершится (причем неважно — переходом «вверх» или «вниз», будет новый список привилегированных стран и социальных систем, не обязательно совпадающий с нынешним. Но стратегия Трампа — не про это, а наоборот, про «стабилизацию» индустриальной фазы, что, конечно, является просто ошибкой.

Не Китай противник Трампа, а глобалисты. Что совершенно логично: все изменения происходят внутри высшей группы управления индустриальной фазы, то есть, внутри Евро-Атлантической цивилизации. Эта группа - тот самый «абсолютный хищник», который и запускает трансформацию системы. Все остальные в этой борьбе — статисты или инструменты борьбы.

Отсюда и вытекает логика Трампа применительно к российско-украинскому конфликту. Это не его конфликт, поэтому его нужно заканчивать. Причем настолько быстро, чтобы успеть провести короткий, но максимально ожесточенный локальный конфликт, в котором Европа окажется на грани поражения. И на всё про всё — чуть больше трех лет. Вроде бы еще есть время, но его мало.

При этом Трамп (и не только он) отдает себе отчет в том, что после перемирия на Украине Россия не сможет вернуться к «нормальной» мирной жизни. Скоро начнется седьмой год непрерывного кошмара экстремальной обстановки, в которой существует страна. Система управления настроена только на экстремальное управление, возвращение к мирной жизни для неё станет шоком, который может разрушить всю нынешнюю «стабильность», а потому продолжение экстремального управления даже после перемирия — витальная необходимость всей системы управления. Она не может сойти с системы, она попросту умрет, если ее лишат доступа к капельнице. Поэтому особенных сомнений в том, какие решения будут приняты после «перемирия» на Украине, у Трампа, скорее всего, нет. Хотя, конечно, варианты могут быть, особенно, если в противниках Трампа — изощренная британская аристократия. Она может устроить пожар на южных рубежах, она может взорвать Центральную Азию, на что Россия не сможет не отреагировать — и тогда столкновение с Европой либо вообще не состоится, либо состоится в гораздо более комфортных для Европы условиях.

Но главное здесь в другом — у Трампа нет ни малейшего интереса помочь Киеву. Он скормит столько Украины Кремлю, сколько тот сможет переварить. Лишь бы зафиксировать текущий конфликт и вычеркнуть его из списка отвлекающих факторов.

|Закрытый канал: https://t.me/no_open_expansion_bot

(1) Возникает вполне интересный вопрос: почему вообще индустриальная фаза развития вошла в непреодолимый системный кризис, который с неизбежностью завершится ее катастрофой?

Дело здесь в том, что индустриальную экономику принципиально невозможно сбалансировать по трем базовым показателям: потреблению, производству средств потребления и производству средств производства.

Производство средств производства (в советском понятийном пространстве промышленность группы А) является ключевым отличием индустриальной экономики от традиционной. В традиционной экономической модели производство средств производства, естественно, тоже существовало, но создание и внедрение технологий (что, собственно, и является базовым параметром промышленности группы А) происходило крайне медленно, очень неравномерно, поэтому этим параметром при балансировании экономики можно было попросту пренебречь.

Более того: даже индустриальная экономика очень быстро вошла в кризис. Находясь на самой первой стадии частного «классического» капитализма, она обладала слишком малым коэффициентом инверсии (соотношения стоимостных эквивалентов продукции промышленности группы А и Б). Поэтому кризис был преодолен в ходе двух катастрофических мировых войн (первой и второй), по итогам которых доминирующее положение в мировой экономике занял иной тип индустриальной экономики: государственно-монополистической. Частый классический капитализм при этом остался, но перестал быть базовым в рамках индустриальной фазы.

Коэффициент инверсии позволяет математически определять уровень государственно-монополистического капитализма в экономике отдельных стран или региональных экономических таксонов. Для «классического» капитализма коэффициент инверсии ниже единицы (в пределах 0,3-0,5) и постепенно снижается за счет увеличения доли производства товаров потребления и самого потребления, для государственно-монополистической модели он ближе к единице и всегда растет. В СССР коэффициент инверсии составлял заоблачные показатели от 3 до 5 в разные периоды.

При этом нужно понимать, что государственно-монополистический капитализм принципиально не замкнут в национальных границах, и, к примеру, понятие «американская экономика», если рассматривать ее исключительно в рамках национальных границ, является бессодержательным термином, так как американская экономика фрактальна — она сегодня разбросана по всей планете, и в любой национальной экономике любые две субъекта экономических отношений при создании связи между собой всегда пересекут деятельность субъекта, относящегося к американской экономике. То же самое, хотя и в меньшей степени, относится к экономикам развитых западных стран (в какой-то мере и японской), а также теперь и китайской экономике в силу перехода глобальных производственных площадок на территорию Китая.

Возвращаясь к невозможности балансировки индустриальной модели экономики. Отсутствие баланса и его принципиальная недостижимость создает необходимость непрерывного экстенсивного расширения этой экономики — отсюда и погоня за таким показателем, как рост экономики. Здесь же возникает и критическая необходимость в кредитном характере такой экономической модели. Любой товар должен быть оплачен еще до того, как будет создан, причем никто не может дать гарантий того, что он будет куплен. Иначе говоря, товар приобретает стоимость всегда раньше, чем приобретает полезность для потребителя. Всё это приводит к классическому кризису капитализма, на который указали еще Маркс и Энгельс: в конкурентной экономике цена товара всегда стремится к себестоимости, и в тот момент, когда рентабельность производства падает ниже ставки кредита, производство начинает генерировать долг. Долговой кризис — это критическая и неустранимая проблема индустриальной экономической модели. Переход к государственно-монополистической модели не устранил этот кризис, а лишь отложил его. Фактические банкроты вроде американской или китайской экономики сегодня способны существовать, перекладывая проблему долгового кризиса на будущие поколения, но это не выход, а лишь отложенная катастрофа.

(2) Проблема решается через расширение рынков, но здесь всегда есть два ограничения. Первое связано с географической конечностью процесса расширения, второе ограничение связано с тем, что кредитную экономику интересует не просто спрос, а платежеспособный спрос. В каком-нибудь Бангладеш численность населения превышает численность населения любой европейской страны, но оно настолько бедное, что рынок Бангладеш не представляет интереса с точки зрения его развития.

Кстати, это второе ограничение создает столь же критическую проблему и для космической экспансии человечества. При нынешних технологиях связность удаленных колоний-поселений на иных планетах Солнечной системы будет настолько малой, что рынки этих колоний можно будет поддерживать исключительно притоком внешних по отношению к ним ресурсов. А значит, они будут пренебрежимо малы и главное — убыточны с точки зрения любой модели экономических взаимоотношений с метрополией. Даже какие-нибудь фотонные, ионные или ядерные двигатели ракет не решат эту проблему, тем более, что их стоимость будет избыточно велика по сравнению со стоимостью любого «колониального» товара. Равноценный торговый обмен с планетарными колониями (даже на Луне) пока невозможен. Хотя само по себе это направление экспансии является крайне перспективным — но вряд ли прямо сейчас. То же самое можно сказать и об освоении Мирового океана: рынки подводных поселений при уровне нынешних технологий будут так же несамодостаточны в плане равноценного торгового баланса с экономикой «материка».

Примерно лет тридцать-сорок назад была предпринята попытка создания рынка, который должен был стать альтернативной географическому расширению — это рынок экологических технологий. Борьба за сохранение экосистем, «зеленые» технологии, Парижское соглашение, квоты на парниковые газы и «всё вот это». Под эту историю возникла теория вначале «озоновых дыр» (своего рода «пилотный вариант» всей этой деятельности), затем — глобального потепления (которая в силу абсурдности незаметно переросла в теорию борьбы с изменениями климата — что абсурдно в квадрате). Какое-то время этот рынок рос и «распухал», однако в силу того, что вся экологическая деятельность в таком разрезе является чистым фантомом и иллюзией, создание этого рынка привело лишь к дополнительной нагрузке на саму индустриальную экономику, снизив коэффициент полезного действия и приблизив ее катастрофу (чем в очередной раз подтвердился принцип невозможности принятия разумных решений в период катастрофы — любое решение в ее ходе лишь приближает саму катастрофу, но не разрешает причин, породивших её).

Подводя некоторый итог: индустриальная фаза развития себя исчерпала. Не существует источника развития, который может трансформировать ее для продления срока ее относительно устойчивого существования. А это означает, что нарастание неразрешимых противоречий переводит эту модель из состояния системного кризиса в состояние катастрофических процессов. Естественно, они неравномерны, начинаются на периферии, но ключевым параметром катастрофы становится переход ее процессов в ядро всей этой модели — в развитые страны.

Маркировать катастрофический сценарий в развитых странах можно по появлению неразрешимых противоречий уже внутри самой Евро-Атлантической цивилизации, в которой сформированы две идеологически несовместимые платформы, каждая из которых не имеет позитивного проекта развития и трансформации, но при этом ориентирована на уничтожение конкурирующего проекта и попытку «фиксирования» текущего положения в формально выгодной для себя конфигурации. Победа любой из этих платформ (равно как и их обоюдное поражение) не решает проблему стабилизации и балансирования индустриальной фазы, а значит — лишь ускоряет ее переход в хаотический сценарий, из которого технически есть два выхода — преодоление фазового барьера «вверх» к новому развитию и созданию новой его фазы, либо преодоление барьера «вниз» и возвращению к базовым основам предыдущей фазы. Но сохранение нынешней в любом из этих сценариев невозможно.

|Закрытый канал: https://t.me/no_open_expansion_bot

(1) К теме экологической повестки, которая была упомянута ранее. Идея формирования иллюзорных и фантомных рынков, как заменителей географического расширения индустриального пространства, возникла достаточно давно в работах и заседаниях Римского и Бильдербергского клубов. Так как эти структуры относятся к глобалистской идеологической платформе, неудивительно, что именно глобалисты в итоге оседлали процесс формирования подобных иллюзорных пространств (не только они, но они в первую очередь).

Научное обоснование создания таких пространств по заказу Римского клуба в 1970 году провела структура Джея Райта Форрестера, основателя системной динамики, который еще в шестидесятые годы в рамках изучения прикладных инженерных задач занимался обширным кругом вопросов развития систем — кибернетических, городской среды, а позже написал фундаментальный труд «Мировая динамика». Логично, что именно такой человек был приглашен для решения задачи трех принципиально небалансируемых параметров, составляющих основу индустриальной экономики.

На базе своих исследований и моделирования Форрестер представил Римскому клубу в 1970 году модель динамического развития человечества World1, состоящей из сорока с лишним нелинейных уравнений, описывающих связи и взаимную зависимость заданных ключевых переменных модели. Впоследствии группой Форрестера, в которой ведущую роль занял его аспирант Деннис Медоуз, были созданы дополнительные модели World2 и World3, в которых были учтены выявленные погрешности предыдущих моделей. На базе этих исследований Римскому клубу были предложены сценарии, суть которых заключалась в формировании принципиально новых рынков в семантическом пространстве смыслов, фактически искусственных и иллюзорных, но при этом обладающих полноценной капитализацией. Так возникла идея создания экологического рынка инноваций, первой ласточкой которого можно считать историю «озоновых дыр» над Антарктидой.

Было объявлено, что виной всему являются фреоны — (бром)-хлорорганические соединения, являющиеся основой для создания промышленных и бытовых хладагентов. Любые рациональные возражения (вроде того, что молекулярные массы таких соединений слишком велики для возможного проникновения их в стратосферу или, к примеру, полное отсутствие озоновых дыр над источниками промышленного производства фреонов) были объявлены маргинальными. Впрочем, это классическая история с «натягиванием ёжика на кактус» - точно так же любые рациональные возражения против официальной версии теракта 911 отметались сразу без рассмотрения).

По итогам кампании за спасение атмосферы от «озоновой» дыры был принят Монреальский протокол, и это стало полным циклом новой технологии создания иллюзорного рынка экологических технологий. Далее этот рынок начал стремительно развиваться, что в конечном итоге привело к теории «глобального потепления» (которая трансформировалась в еще более абсурдную теорию климатических изменений), но по итогам администрирования этой теории был заключен Парижский протокол, регулирующий выделение квот на выделение парниковых газов, чем, собственно, и была обеспечена денежная капитализация этого рынка.

Еще одним примером фантомного рынка, правда, пока отложенного в сторону, можно назвать рынок метавселенных, наиболее известным представителем которых можно назвать метавселенную корпорации Фейсбук (ради продвижения её корпорация вообще изменила свое название на «Мета»). Однако отдать контроль над таким весьма перспективным рынком в руки одной конкретной корпорации было признано избыточно рискованным, и проект был буквально задавлен усилиями национальных и глобальных структур. В России «Мета» объявлена экстремистской организацией просто по причине полной зависимости российского руководства от внешних центров управления. Цукерберг сумел «выжить», но фактически теперь у его корпорации нет будущего, и с утратой импульса развития соцсетей бывший «Фейсбук» в течение ближайшего десятилетия, скорее всего, либо вообще сойдет со сцены, либо трансформируется в некий экосистемный конгломерат отдельных сервисов. Глобальное значение он уже утратил.

(2) В любом случае проблема иллюзорных фантомных рынков тоже выглядит неразрешимой. Семантическое пространство само по себе инфинитно — оно бесконечно. Однако речь идет о семантическом пространстве, в котором может существовать очень конкретная индустриальная фаза развития, а значит — в этом бесконечном пространстве смыслов она может оперировать только индустриальными смыслами, которые могут быть капитализированы. Что создает конечное, финитное, пространство таких смыслов, причем по большей части оно уже занято. Хотя теоретическая модель Форрестера и позволяет создавать бесконечное число рынков, большинство из них попросту непригодно для формирования внутри них индустриальной капитализированной экономики. Это примерно как попытаться внедрить интернет среди туземцев Америки со стороны конкистадоров. И сами конкистадоры понятия не имели об интернете и тем более они не могли бы внятно изложить суть и преимущества этого рынка американским индейцам.

Главная проблема фантомных рынков (и всей иллюзорной деятельности) заключается в том, что каждый новый иллюзорный рынок формирует определенный локалитет выгодополучателей, однако он способен существовать лишь за счет принуждения всех остальных локальных рынков. Как правило, через систему прямого или косвенного насилия. Если рынок экологических технологий еще может поддерживаться за счет санкционного давления на всех прочих, вынужденно принявших его правила, то каждый последующий иллюзорный рынок будет создавать еще большее давление и перекос в отношениях между выгодоприобретателями и всеми остальными. Даже не прибегая к строгим расчетам, можно предположить, что уже второй после экологического рынка станет неподъемной ношей для мировой экономики, не говоря уже о третьем и так далее.

Собственно, и экологическая повестка себя почти исчерпала. «Экологические организации» всё больше напоминают банальных террористов, а циничные лидеры и иконы стиля движения вроде той же Греты Тунберг уже переключились на иные пространства борьбы: теперь Тунберг фигурирует в основном в повестке действий за права палестинского народа. Экология перестала ее интересовать ввиду бесперспективности этого вида деятельности в плане ее монетизации.

Тем не менее попытки создания таких виртуальных рынков продолжаются. В качестве примера можно привести взрывной рост так называемых «доткомов» в конце девяностых годов, равно как и стремительный рост криптовалютного рынка и рынка искусственного интеллекта сегодня. По своей сути это точно такие же фантомные иллюзорные рынки — но их будущее предопределено уже сейчас — они лопнут точно так же, как лопнул рынок «доткомов», вопрос лишь в масштабах обрушения. Судя по всему, оно будет куда как более серьезным. Этот момент стоит тоже учитывать при сколь-либо долгосрочном планировании. Извлечь текущую выгоду, как и в рамках любой финансовой пирамиды, безусловно, возможно. Однако перспективно все эти фантомные рынки критически зависимы от процесса катастрофического развития событий в рамках существования всей индустриальной фазы развития. И они лопнут вместе с ней, причем наверняка значительно раньше, чем процессы коллапса этой фазы станут очевидными.

Кстати, вдогонку: известный рынок «здорового образа жизни» во многом тоже является иллюзорным, так как продвигает ценности, мало совместимые со здравым смыслом, а экстремальные виды такого рынка по мере исчерпания базы его расширения принимают всё более тяжелые формы, сопровождаемые периодическими сообщениями о смертях тех, кто всерьез воспринимает смыслы этой фантомной деятельности. Узость этого рынка не позволяет масштабировать его в силу высоких затрат на поддержание пропагандируемого образа жизни и низкой его капитализации, но здесь суть в том, что на самом деле попытки создания такого рода рынков предпринимаются постоянно, и всегда с одним и тем же финалом.

Пандемия 2020/2021 годов - еще один показательный пример попытки формирования рынка, основанного на страхе. Технология его создания полностью аналогична той, которая была применена при борьбе с «озоновой дырой».

|Закрытый канал: https://t.me/no_open_expansion_bot

Одной из фантомных болей нынешнего российского руководства является желание занять «подобающее место» и стать «центром принятия решений», что озвучивается в виде концепции «многополярного мира». Причины этой боли вполне понятны: предыдущий советский проект обладал своим местом и занимал его по праву. В определенной степени такая фантомная боль может быть определена как реваншизм — весьма опасный мотив любой деятельности, так как он всегда направлен в прошлое, которого нет. Лангольеры истории уже переработали это прошлое, и его просто не существует в реальном мире, поэтому реваншизм в любом из своих проявлений всегда обречен.

Проблема заключается в том, что центрами любого мирового порядка могут быть социальные субъекты, обладающие целым рядом необходимых для этого условий.

Первое условие: государство (и полностью разделяющий хотя бы на уровне смыслов народ) должны обладать сформированной (а значит, осмысленной и консенсусной) уникальной по отношению к любым иным цивилизационной миссией. Должен прозвучать ясный и внятный ответ на вопрос: для чего мы существуем? Иначе говоря, должен существовать образ и проект будущего, разделяемый и правящей стратой, и управляемым ею социумом. Принципиальное условие — это согласие должно носить добровольный и осознанный характер.

Второе условие: государство должно занимать четко определенное место в мировой системе разделения труда на уникальной позиции, причем в достаточной близости от верхнего положения мировой иерархии, на позиции (или рядом с ней) «абсолютного хищника» мировой системы — то есть, обладая всем необходимым набором признаков для инициирования эволюции и трансформации мирового порядка.

Третье условие: наличие господствующей идеологии как проявленной пассионарности одного из составляющих нацию этносов.

Это ключевые условия, отсутствие хотя бы одного из них вычеркивает страну из списка претендентов на «место за столом» принимающих решения.

С первым условием пока всё очевидно: проекта будущего у правящей страты нет. Есть проект «будущего в прошлом» — те самые «традиционные ценности», но это не будущее, это его отсутствие. Логично, что правящей знати попросту нечего предложить народу, и раз так, то говорить о консенсусе не приходится — нет предмета.

Второе условие в определенной мере выполняется: место в мировой системе разделения труда есть, но на данный момент оно находится глубоко внизу на уровне банального сырьевого придатка, причем это место вполне устраивает правящую страту, которая в свое время даже обозначила его лукавым термином «энергетическая сверхдержава». Потенциал изменения этого жалкого положения всё ещё не исчерпан: в России осталась хотя и изуродованная, но система образования, на высоком уровне по сравнению со странами третьего мира остается состояние социальной системы, в России осталась хотя и серьезно пострадавшая, но всё ещё уникальная культура. Это дает возможность изменить нынешнее положение вещей, но без выполнения первого условия и получения ответа на стратегический вопрос: для чего мы? - весь этот потенциал рано или поздно, но пойдет прахом.

Третье условие тоже вызывает вполне обоснованные вопросы. Ни о какой пассионарности сегодня говорить не приходится. Курс государства на стерилизацию любой социальной активности, террор как метод управления, провозглашение «стабильности» как смысла существования государства полностью вычеркивают для России выполнимость и этого условия.

Подытоживая: на сегодняшний день объективных предпосылок для претензий на статус «центра принятия решений» у страны нет. Никому не интересны лекции по истории и рассказы про злых печенегов, которых кто-то когда-то где-то там победил. Значение имеет здесь и сейчас. В этом смысле СВО, как заявка на «место за столом», возможно, и выглядит логичной, но по исполнению она, напротив лишь укрепляет «партнеров» в мысли, что эта претензия явно преждевременна и не может быть даже рассмотрена.


|Закрытый канал: https://t.me/no_open_expansion_bot

События, которые происходят в Грузии, а также явное вмешательство в них со стороны европейцев, могут иметь подоплеку, связанную с тем, что сейчас происходит на северо-западных границах России. Подготовка к столкновению в Балтийском регионе уже практически никем не скрывается — ни с европейской стороны, ни с российской. Кстати, с этим может быть связана внезапная активность белорусского руководства на американском направлении: Минск наверняка хотел бы продолжить политику фактического нейтралитета, которой он придерживается сейчас в ходе российско-украинского конфликта, но в случае столкновения Россия-НАТО «выскочить» для Лукашенко будет крайне непросто. Поэтому ему нужна дополнительная точка опоры.

Если столкновение России и европейского НАТО весьма вероятно, то логика европейцев читается достаточно прозрачно.

Во-первых, для них необходимо продолжение российско-украинского конфликта, как прикрытия для подготовки к войне. Очевидно, что воевать на два фронта Кремль не рискнет, а если это и произойдет, то задачи, которые будут поставлены на Балтике, будут крайне ограниченными просто в силу ресурсной недостаточности.

Во-вторых, европейцы будут продолжать санкционное давление на Россию, и хотя оно почти перестало работать (каждый новый пакет санкций всё менее эффективен), но в данном случае работает правило Льюиса Кэролла: чтобы оставаться на месте, нужно быстро бежать. В этом смысле новые пакеты санкций — это уже, скорее, поддержание сложившегося баланса, чем дополнительная нагрузка на российскую экономику.

В-третьих, европейцы становятся прямо заинтересованы в нагрузке Кремля дополнительными проблемами, а потому им нужны их источники. Внутренние проблемы сегодня в России создать невозможно в принципе — оппозиции нет, правящая страта деморализована террором, ее структуризация в какую-либо аппаратную оппозицию бесперспективна. Значит, остается возможность создания внешних проблем и угроз.

Грузия вполне подпадает под третий фактор подготовки Европы к войне. Фактически сегодня Грузия по отношению к России нейтральна. Нельзя сказать о дружественных отношениях, но они точно не враждебные. И пока российское руководство это устраивает, особенно на фоне ухудшения ситуации в отношениях с Арменией и Азербайджаном. Поэтому любое изменение политики Грузии в отношении России в сторону ухудшения этих отношений будет воспринято в Москве весьма тревожно, а зажечь психоз на тему «Можем повторить», имея в виду войну 08.08.08 — это вопрос недели. И трех выпусков с Соловьевым. Даже если столкновения удастся избежать, усиление военной группировки на границе с Грузией — это в любом случае снижение угрозы на балтийском направлении.

Стоит отметить, что в самой Грузии сейчас немало людей, которые воспринимают времена правления Саакашвили достаточно позитивно. На его упражнения во внешней политике они внимания не заостряют, но тезис «При Мише было лучше» существует и поддерживается немалым количеством людей. При этом особенной поддержки у радикальной грузинской оппозиции в реальности нет — она непонятна для большинства населения, ее лозунги слишком абстрактны, а призывы «В Европу» уже мало кого трогают. Правда, и в Россию никто не рвется. Нынешнее нейтральное состояние устраивает большую часть населения.

Новой цветной революции в Грузии, скорее всего, не будет — для нее нет (по меньшей мере пока) сколь-либо внятных причин и у нее нет поддержки, даже пассивной. Но создать нестабильность в этой небольшой стране, что может вызвать неадекватную реакцию в Кремле — скорее всего, расчет строится на этом.

|Закрытый канал: https://t.me/no_open_expansion_bot

(1) Даже если предположить, что позиция украинского президента Зеленского является его самостоятельной, она вызывает ряд вполне обоснованных вопросов.

Вначале есть смысл уточнить: упомянутая самостоятельность выглядит во многом виртуальной, так как слишком очевидной является определенная вынужденность самой позиции, ее вторичность по отношению к решениям, принимаемым далеко за пределами Киева. Говоря прямо — за спиной Зеленского слишком явно «торчат уши» британских визави, и начиная с событий развала Стамбульских соглашений эта откровенная вторичность просматривалась неоднократно. Внезапной смене риторики и действий Зеленского обязательно предшествовал либо визит премьер-министра (а затем и в статусе отставного премьер-министра) Джонсона, а также контакты с представителями британской политической элиты. Когда подобные совпадения происходят регулярно, совпадениями это назвать уже затруднительно.

Но даже если предположить, что здесь всё в порядке, и эта позиция является выражением воли самого Зеленского (и, соответственно, разделяемая правящей украинской стратой), то главный вопрос, который возникает при этом: насколько она адекватна тому объективному положению вещей, которое сложилось в ходе российско-украинского конфликта?

Вопрос непраздный. Жизнь началась не с 24 февраля 2022 года, этой дате предшествовали многие другие. Стоит напомнить, что Зеленский пришел к власти на твердом обещании завершить конфликт на востоке. Во многом это обеспечило ему победу на выборах над Порошенко, который предлагал украинскому избирателю классическую «войну до победного конца» и никак иначе. Однако Зеленский не сделал ровным счетом ничего, чтобы выполнить предвыборные обещания. Возражения, что ему мешали — внутренние противники, внешние враги — не принимаются. Он обязан был понимать и учитывать их наличие, а потому любые внешние по отношению к нему самому обстоятельства не могут являться сколь-либо значимым фактором, который можно было бы предъявить. «Боишься — не делай, делаешь — не бойся, сделал — не сожалей».

Зеленский не сделал ничего, да и собирался ли — будем говорить откровенно, вопрос вопросов. Первая, и как впоследствии выяснилось, единственная возможность продемонстрировать стремление к завершению конфликта у Зеленского была в декабре 2019 года на заседании «нормандской четверки», однако уже в ходе встречи оппозиция во главе с Порошенко предупредила Зеленского, что капитуляция Украины неприемлема, и Зеленский не рискнул сломать безнадежную линию, которая и завела ситуацию в тупик. Стоит напомнить, что ключевым разногласием, по которому Порошенко и создал этот тупик, был вопрос о передаче границы «до» или «после» выборов на Донбассе. Пойти на компромисс Зеленский, чтобы изменить эту заведомо тупиковую ситуацию, не рискнул, а значит, остался в том же самом пространстве, которое обещал на выборах полностью пересмотреть и переиграть.

В отношении жителей Донбасса риторика Зеленского осталась той же, которая и привела к восстанию 2014 года — вопреки предвыборным обещаниям рассматривать всех украинских граждан равным образом деление на «правильных» и «неправильных» так и осталось мейнстримным. Здесь он откровенно пошел на поводу у командиров наци-батальонов, для которых «с той стороны» украинцев не было.

Всё остальное не имеет никакого значения, дела всегда говорят больше любых слов. С делами у Зеленского было никак. Он так и не смог озвучить собственную линию, отличную от линии тех, кто с 2014 года определял политику Киева, хотя пришел к власти на ее отрицании. По сути — обманув тех, кто за него голосовал.

Но ключевая угроза, которая, безусловно, стала причиной принятия решения о СВО — это курс на вхождение Украины в НАТО, если потребуется — и явочным порядком. При любом отношении к режиму в Кремле обеспокоенность любого российского руководства получить в 400 километрах от Кремля явно не дружественный военный блок со всей его инфраструктурой выглядит абсолютно обоснованной.

(2) В начале 2021 года Россия развернула крупную группировку вдоль границ с Украиной под видом учений (которая так и осталась на месте вплоть до февраля 2022 года) — это фактически было последним предупреждением, и у Зеленского был почти год для того, чтобы осмыслить происходящее. В свое время Карибский кризис случился по похожему сюжету — вначале американские ракеты в Турции, а затем советские на Кубе стали причиной, по которой война между СССР и США стала из вероятного крайне возможным событием. И только ценой очень большой и напряженной работы удалось остановиться буквально на краю. НАТО в Харькове и на Полтаве — это угроза более чем серьезная, и стоит лишь повторить — Киев имел целый год на то, чтобы оценить возможные действия «одвичного ворога» при продолжении этой угрозы. Сделал ли что-нибудь Зеленский для того, чтобы устранить ключевой фактор будущего конфликта? Вопрос, как и ответ, риторический — нет, ничего.

И теперь, возвращаясь к текущей ситуации. Позиция «война до победного конца» всегда выглядит патриотической. Однако патриотизм иногда заключается в том, чтобы оценить реальное положение дел. Оно таково, что у Зеленского есть только один вариант, при котором он (может быть) сумеет вернуть свои территории по прошествии почти четырех лет боевых действий — развал России в случае коллапса власти в Москве. Не будем обсуждать вероятности такого сценария, в нём важно то, что от самого Зеленского это не зависит никак. Это фактор, который может возникнуть, а может — и нет. Строить политику государства, в особенности воющего государства, от фактора, на который оно не способно повлиять, нелепо. Но именно это и происходит.

На нынешнем этапе Украина при любом исходе конфликта — проигравшая сторона. Тяжелейшие последствия потребуют от нее экстраординарных усилий по восстановлению, и чем дольше длится конфликт — тем выше вероятность того, что даже этих усилий окажется недостаточно. Долг руководства Украины в подобных обстоятельствах — не тешить себя иллюзиями, а фиксировать убытки, тем более, что оно привезло эту ситуацию себе само. «Революция достоинства», которая победила расстрелом на Институтской, залила кровью вначале восток страны, а теперь продолжает заливать её всю, метастазами разбросала себя по всей стране. Причем те, кто стоял у руля событий 2014 года, уже давно вышли в тираж, а самые умные (или хитрые) вообще исчезли с горизонта. Парадоксальным образом ее «завоевания» сейчас защищают те, кто от этой революции не получил ничего, кто не был с ней согласен, кто дистанцировался от нее.

По сути, долг украинского руководства — это сохранить то, что еще можно сохранить, и главное — людей. Пускай ценой унижения. Что, безусловно, дело очень опасное, так как оно очень быстро может перерасти в оголтелый реваншизм. Но эта проблема — уже следующего поколения политиков. Если они вменяемы, они сделают всё, чтобы пройти по краю, но не свалиться туда. Однако всё это не имеет никакого смысла, если страна и народ будут попросту сожжены.

Государственный деятель — это тот, кто принимает на себя ответственность за будущее. Однако Зеленский, который сделал максимум для того, чтобы война пришла к нему в феврале 2022 года, явно не похож на государственного деятеля. Собственно, и на политика он похож не слишком — политик управляет толпой, а не она им, а Зеленский в апреле 2022 года пошел на поводу толпы, умело «раскочегаренной» признанными мастерами подобных историй британцами, когда сорвал Стамбульские соглашения, заключенные на гораздо более мягких условиях, чем те, которые выставлены ему сейчас. И это не считая сотен тысяч погибших и искалеченных, которые погибли просто потому, что он не стал держать свое слово.

С другой стороны, если согласиться с тем, что позиция Зеленского — это просто трансляция воли каких-то внешних по отношению к нему сил, тогда все вопросы снимаются. Что можно предъявить пану старосте, который всего лишь выполняет указания герр коменданта? Но тогда и разговаривать нужно не со старостой, а с тем, кто дает ему распоряжения.

|Закрытый канал: https://t.me/no_open_expansion_bot

(1) Трамп и Путин могут и не встретиться в Будапеште. По крайней мере, это следует из того, что известно о разговоре Лаврова и Рубио. Позиция Кремля остается прежней и выражается достаточно известной из прошлого фразой «Война до победного конца». Несколько абстрактная формула «СВО продолжится вплоть до устранения первопричин конфликта» не оставляет никаких возможностей для компромисса. Нет компромисса — нет повода встречаться, чтобы еще раз послушать рассказ про половцев.

Теоретически любая война (если шире — то вооруженный конфликт) ведется либо тотально, и тогда единственное завершение такого конфликта — капитуляция (или тотальное поражение) одной из сторон, либо завоевание каких-то приемлемых позиций для заключения мирного договора.

Победа — это положение сторон, лучшее для победителя, чем оно было в начале конфликта. Хотя бы по мнению победителя. Достаточно ёмкая формула, в которой есть возможность для остановки конфликта на каком-то промежуточном этапе. Однако пока Кремль максимизирует свое видение победы до полного разгрома Украины. Вопрос лишь в одном — насколько реалистична эта задача.

Проблема усугубляется еще и тем, что идущий конфликт находится не в космическом вакууме, а в совершенно определенном контексте более общей обстановки. Война на Балтике (пускай пока в гипотетическом варианте) является частью этого контекста. При этом положение сторон будущего конфликта динамически меняется — Европа, обладая временем на подготовку, усиливается, проводя предвоенный период с расчетом на выход к готовности к 2030 году, но скорее всего, готовность наступит даже раньше (полной готовности, как известно, не бывает никогда, поэтому любая страна вступает в войну, всегда имея ряд нерешенных в предвоенный период задач)

В этом смысле завершение конфликта на Украине более выгодно для Кремля, чем для Европы, так как российская военная машина уже находится в состоянии воюющем, причем воюющем на достаточно высоком уровне готовности. Продолжение СВО с перспективой войти в войну с Европой, имея незавершенный конфликт на Украине — эта ситуация однозначно ухудшит общее стратегическое положение. При этом вариант со скорым завершением СВО на условиях «ликвидации первопричин» пока явно не проглядывает. Это означает лишь то, что отказ от перемирия сейчас может поставить Кремль перед фактом войны на два фронта.

Не стоит также забывать, что география России достаточно обширна, и в перспективе к конфликтам на западе (и возможно, синхронно с ними) могут возникнуть обострения ситуации и в других местах. Наиболее тревожным со всех точек зрения является ситуация в Таджикистане. Транзит власти от Эмомали Рахмонова к его сыну Рустаму уже начался, пока в латентном виде. Тем не менее, 2026 год — это год очень вероятного запуска процедуры передачи власти, что может стать поводом для вскрытия всех накопленных противоречий, как внутри страны, так и за ее пределами.

Таджикское Исламское государство «Вилайет Хорасан», предположительно, активно готовится к этому транзиту и весьма вероятно проявится в его ходе, так как любая передача власти на время ослабит любую государственную машину, которая может пропустить обострение извне. Если же учесть, что ИГ вполне способно взаимодействовать с внешними игроками (хотя и во многом на своих условиях), возникновение горячей точки на юге может стать весьма вероятным и очень неприятным сюрпризом для России в следующем (либо в 2027 году), Если это обострение будет синхронизировано с обострением на Балтике, можно будет говорить уже не о двух, а минимум о трех фронтах.

(2) Не стоит забывать и внутренние противоречия в самой России. К ним вполне может быть отнесена Чечня в силу неясного положения дел в ее руководстве. Если к этому моменту еще и в Чечне произойдет передача власти, и, соответственно, обострится ситуация и там (а ни первая, ни вторая чеченские войны не разрешили внутренние чеченские противоречия, которые вылились во внутричеченскую гражданскую войну, которая сегодня прекращена, но находится в скрытом состоянии, так что причин для обострений — более чем достаточно), то число фронтов начнет угрожающе расти и увеличиваться.

Наконец, есть и фактор слабо подконтрольных мигрантов. В спешном порядке на суверенной территории России открывают представительства министерств внутренних дел стран Центральной Азии, так как в этнической среде российской правоохранительной системе превентивно работать практически невозможно, но создать систему контроля за короткий срок нереально. Теракт в «Крокус Сити Холле» показал, что террористические группировки вполне способны работать в этой среде, а что особенно тревожно: аномальный характер привлечения для совершения терактов не идейных сторонников, а просто наемников за деньги создает обширный ресурс возможного применения этого горючего материала в любой требуемый момент.

У любого жонглера есть предел числа предметов, которыми он может жонглировать. У умелого их больше, но достаточно ли у российского руководства умения, чтобы заниматься всем и сразу — это вопрос. Нужно при этом учитывать, что достаточно большой ресурс, сопоставимый со всей воюющей на Украине армией, сегодня задействован внутри страны (а может, и больший). Поддерживать стабильность в задавленной репрессиями стране — серьезный бизнес, и отвлечь задействованный на это поддержание ресурс на иные задачи без последствий не выйдет.

Стоит отметить, что «с той стороны» играют умелые мастера подобных комбинаций, для которых создание катастрофических проблем для противника всегда было частью колониальной политики, позволявшей управлять практически половиной всего мира. Уж на такие-то пустяки у них хватит и опыта, и возможностей.

В общем, вопрос, кому всё сильнее нужен сегодня мир на Украине, выглядит риторическим. Однако всегда бывают ситуации, когда выхода особенно-то и нет. Характерный признак любой катастрофы: любое решение лишь приближает коллапс.

|Закрытый канал: https://t.me/no_open_expansion_bot

(1) Введенные США санкции против Лукойла и Роснефти, а также структур с их участием можно будет оценивать только после того, как на них отреагируют Индия и Китай, которые обеспечивают большую часть объема экспорта этих компаний. Рискнут ли китайские и индийские переработчики подпасть под вторичные санкции. Если не рискнут — экспорт этих компаний может сильно просесть, и тогда встанет проблема срочного перенаправления потоков с неизбежным и очень большим дисконтом, причем в значительной мере по «серым» схемам.

Если санкции ЕС и «потолок» цен были продиктованы тем, что Европа хотела снизить поступающие в российский бюджет средства, так как европейцы сами прямо или косвенно, но потребляют российскую нефть, то США просто лупят дубиной безо всяких тонких подходов.

Правда, тут есть нюанс, связанный с тем, что в отличие от Европы, отмена санкций не увязывается с возвращением Крыма, возвращением на позиции 22 февраля 2022 года, вообще какие-то условия как таковые отсутствуют. Трамп говорит предельно прямо, что если только наступит перемирие по текущей линии фронта, и это перемирие будет как-то оформлено, надобность в санкциях (этих и всех прочих) отпадет. То есть — Трамп рассматривает санкции исключительно в качестве инструмента давления в переговорном процессе. И более никак. Дайте ему Нобелевскую премию, и он снимет все санкции. Ну, а с европейцами вам разбираться отдельно, он тут ни при чем.

Этот подход Трампа теперь будет применяться ко всем его действиям в отношении России. Американские СМИ сообщили, что Белый дом дал разрешение на дальние удары американским оружием вглубь территории России. Белый дом сообщил, что он ничего не разрешал, он всего лишь продает оружие НАТО, а все остальное его не касается. Трамп снова заговорил о «томагавках», сообщив, что обучение их применению длится не менее полугода, а потому применять эти ракеты по России должны будут американские специалисты, «но мы этого не хотим». По факту, это алаверды Трампа известной фразе про то, что военное снаряжение можно купить в любом военторге, а нас там нет.

Цель — та же самая. Сядьте за стол и подпишите сделку. Рук можете не пожимать. «Семенов, делай что хочешь, но баркас мой со дна достань!» И тогда не будет ни дальних ударов, ни томагавков, ни санкций. Ну хорошо же сидели, чё вы?

***
Буквально вчера враги и иноагенты-экономисты опубликовали многостраничный доклад (естественно, за рубежом), в котором они сделали вывод о том, что расчет на крах российской экономики в краткосрочной перспективе — вещь весьма нереальная. Правда, модель, которой они воспользовались, выглядит очень ограниченной, в докладе они сами признали, что не рассматривали достаточно большое число значимых факторов, которые могут серьезно изменить и всю модель, и выводы. В частности, в докладе сознательно была опущена вероятность возникновения параллельных украинскому вооруженных конфликтов, а пока дело идет к тому, что из вероятностного пространства такие конфликты могут в скором будущем перейти в пространство действительное.

Тем не менее, выводы доклада с учетом отсутствия целого ряда условий однозначны: устойчивость российской экономики вполне достаточна, чтобы продолжить конфликт на Украине в обозримой на несколько лет перспективе. Объяснение этому в докладе было сложным, но в сухом остатке вполне понятным: за последние десятилетия российское население «накопило жирок», возник немалый слой среднего и малого бизнеса, который развивался далеко не в тепличных условиях, но тем не менее обладает ресурсом, который теперь пришло время изъять на благо страны. Да, после этого экономика будет представлять из себя руины, но для оперативных надобностей возможность выдавить из этого слоя достаточно большой ресурс есть. И его начинают давить — повышение налогов, изъятие всех льготных режимов налогообложения, начавшийся процесс перераспределения собственности, больше напоминающий банальные реквизиции — все это уже происходит.

Ну, и не нужно забывать про ухудшение материального положения населения — а это тоже немалый ресурс. На повестку может быть поставлен пересмотр социальной политики, и авторы доклада решили не заострять вопрос на этом колоссальном ресурсе, который тоже способен добавить устойчивость экономике военного времени.

В общем, пока резервы есть, и эти резервы выглядят настолько существенными, что любые санкции не способны подорвать общее положение России в плане экономической и финансовой устойчивости. Стоит лишь согласиться с этим выводом, хотя нужно уточнить, что отброшенные в докладе факторы слишком существенны, чтобы не пересмотреть выводы, если они проявятся.

Военные удары «вглубь» территории России в том формате, который имеется сегодня, тоже не способны хоть как-то изменить положение вещей. Что тоже вполне логично, так как «доктрина Дуэ» в любом из своих форматов является чистой воды фантомом - «выбомбить» страну из войны не удавалось никогда и никому. Авторы доклада обоснованно приводят в пример несравненно меньшую по сравнению украинскую экономику, по которой Россия применяет кратно большее число ракет и беспилотных аппаратов, и ни малейших признаков коллапса этой экономики не наблюдается. Так что угрозы применения дальних беспилотников, ракет с дальним радиусом действия могут вызвать лишь психологический эффект, да и то ненадолго.

Однако основная проблема, которая препятствует мирному урегулированию на условиях Трампа, заключается даже не в этом. Она звучит одинаково для Киева и для Москвы: ну хорошо, допустим, мы остановимся. Что дальше?

Ни Россия, ни Украина на нынешнем этапе в принципе не могут пойти на заключение какого-либо мирного договора. Не могут и не хотят.

Во-первых, как себе это представляет Трамп? Линия фронта остается, на ней перестали стрелять — и куда девать сотни тысяч военных в условиях, когда ни один, ни другой противник друг другу не доверяют? Значит, ни о каком переходе к мирному строительству речи нет и быть не может, а значит — и ни о каком доверии друг к другу. Это закончится однозначно: новой войной.

Во-вторых, конфликт на Балтике никто не отменял. НАТО готовится к войне, было бы нелепо предполагать, что Россия на это смотрит благодушно. Поэтому логика российского руководства — ликвидировать один фронт до того, как будет открыт второй. Просто перемирием этого не добиться, так как столкновение на Балтике одномоментно приведет к новой войне на Украине. Откуда брать две армии, чтобы воевать и там, и там?

Третий момент. Как и в пандемию, вокруг кризиса возник круг структур и лиц, на нём наживающихся. А значит, обладающих влиянием на принятие ключевых решений, в том числе решений о войне и мире. И как прикажете им сводить бюджет, если завтра наступит мир?

И, наконец, в-четвертых. Вокруг конфликта сложились интересы внешних участников. Европейцев, китайцев и прочих всяких. Они разные, они зачастую противоречат сами себе, но главное в них то, что сам по себе конфликт укладывается в эти интересы. И главное — они обладают влиянием на его участников.

СВО сама стала устойчивой самодостаточной системой, разрушить которую крайне сложно. Можно — но для этого нужно вбросить ресурс, сопоставимый с тем, который удерживает эту систему в равновесии. Санкции ЕС или Трампа похожи на детское ведерко с водой, которым поливают горящую заправку. И с таким ведерком рассчитывать, что она вдруг потушится — очень наивно. И это при том, что огонь пока не добрался до вкопанных под ней цистерн, полных бензина.

|Закрытый канал: https://t.me/no_open_expansion_bot

Европа активно обсуждает тему конфискации российских активов. За исключением Венгрии, категорических возражений, похоже, нет ни у кого, разногласия касаются лишь процедуры и формулировок.

У нас идея конфискации преподносится как нарушение международного права, способного поколебать и разрушить систему гарантий права собственности. Поэтому Запад, хотя и хочет, но боится последствий и создания прецедента.

Скорее всего, такая трактовка неверна. Право в кризисных и «пограничных» ситуациях всегда вторично по отношению к политике, и если есть политическое решение, правовая система встраивается в него, а не наоборот. Здесь важно уловить момент: это еще нормальная ситуация или уже нет. Примеров вторичности права по отношению к политике так много, что их и перечислять большого смысла нет.

Банковская тайна в Швейцарии была важнейшим элементом и ключевым конкурентным преимуществом ее финансовой системы, зафиксированном в законодательстве еще от 1934 года. Но когда было решено, что поигрались и хватит, швейцарских банкиров прогнули, и в 2014 году было введено законодательство об автоматическом обмене информацией (AEOI) в соответствии с международными стандартами — и швейцарская банковская система не рухнула, а вполне встроилась в новые правила.

Ужесточается положение офшоров, в которых мыли и хранили непосильно украденное многие и многие представители как западного мира, так и менее респектабельных бантустанов. И опять же — бездна не разверзается, офшорные юрисдикции продолжают оказывать услуги, но с оговорками, которые принимаются в качестве новых рисков.

После ливийской революции миллиарды Каддафи, формально принадлежащие разным ливийским структурам, были заморожены и в значительной степени буквально испарились в суммах с девятью нулями — и опять же, мировая финансовая система героически выдержала этот удар судьбы, предпочтя не заострять на нем внимание.

Говоря иначе, конфискация российских активов ничего не обрушит и не создаст никаких прецедентов. Все причастные к этому мероприятию отнесутся с пониманием. И никаким прецедентом это не станет, так как проблема носит не юридический характер.

Вопрос: так почему до сих пор не конфисковали — является почти риторическим. Ответ на него достаточно очевиден. Заморозка активов — враждебный акт, конфискация — акт войны. Европа еще не готова к войне, но готовится. И когда активы будут конфискованы (а это, по всей видимости, вопрос как раз уже решенный), это будет означать завершение предвоенного периода и переход к военному противостоянию. На первом этапе — латентному, но качественный переход к новому состоянию сомнений больше не будет вызывать.

Другое дело, что Украина, которая уже мысленно поделила эти миллиарды и любовно разложила по ухоронкам и счетам, может сразу забыть о своих мечтах, так как не для нее мама цветочек растила. Есть и более солидные люди, которым эти деньги нужнее. Если Европа будет воевать с Россией, то с чего бы ей отдавать уже завоеванное каким-то голодранцам? Пару крошек на пол, конечно, смахнут, но за столом побирушек не ждут.

ПС. Пока ЕС «подвесил» ситуацию до декабря, отложив рассмотрение этого вопроса с целью уточнения позиции Бельгии. Эту процедуру можно повторять не раз, пока не будет принято политическое решение.


|Закрытый канал: https://t.me/no_open_expansion_bot

В восьмидесятые годы и начале девяностых в США царили несколько апокалиптические настроения относительно опасения, что стремительно растущая японская экономика просто «задавит» Америку. Эти настроения можно проследить на голливудской продукции (если взять хиты того времени - «Робокоп» или «Крепкий орешек» - японские корпорации буквально заполонили американские города и фактически управляют страной — по меньшей мере на местных уровнях). Однако случился обвальный кризис, «потерянное десятилетие», и Япония перестала быть кошмаром для Америки.

Теперь что-то похожее можно наблюдать вокруг Китая. Быстро растущая экономика, захват позиций в мировой торговле, опасения относительно геополитических амбиций Пекина, рассуждения о биполярном мире, одним из полюсов которого становится Китай. Однако именно стремительность, с которой китайская экономика выросла и стала выглядеть как угроза существующему мировому экономическому порядку, вынуждает обратиться к японскому «чуду» и его стремительному обвальному «схлопыванию».

Вопрос непраздный, так как есть целый ряд совпадающих признаков, хотя, конечно, имеются и серьезные отличия.

В 1980 годы японский сценарий выглядел приблизительно так: быстрый рост, рост цен на землю и акции привели к гигантскому пузырю активов. Недвижимость и фондовый рынок оказалась сильно переоценены. При этом Банк Японии максимизировал процессы инвестиций через очень низкие ставки и предельно облегченному доступу к кредитным ресурсам. Итог: «пузырь» лопнул, рухнули цены на недвижимость и акции, резко подешевели залоги, в результате чего возник и стал стремительно расширяться банковский кризис. Возникли банки-зомби с огромным объемом невозвратных кредитов. Правительство боролось с кризисом стимуляцией госрасходов и госкредитами, чем еще сильнее усугубило ситуацию. Все это привело к 20-летней стагнации с последующим очень медленным на уровне 1 процента роста выходом экономики из рецессии.

В Китае наблюдается очень сильное сходство: в нулевые-десятые годы главным источником роста стала недвижимость, создавшая аналогичный японскому «пузырь». Застройщики перекредитованы, стоимость недвижимости росла быстрее доходов населения, которое было вынуждено залезать в долги, чтобы компенсировать возникающий разрыв.Экономические субъекты Китая закредитованы выше любых разумных уровней. Нагрузка на муниципальные бюджеты колоссальна.

Следствие не стало неожиданностью: началось падение цены на жилье (с соответствующим падением его залоговой стоимости, что вынуждает банки «зомбироваться» и накапливать «плохие» долги выше любых разумных пределов. Внутренний спрос слабеет, при этом демографическая ситуация в стране крайне тревожная. Стареющее население объективно генерирует падение спроса потребления. Рано или поздно (скорее рано) это приведет к обвальным процессам и переходу к устойчивой стагнации не только в отдельных отраслях вроде строительства, но и по всей экономике.

Естественно, существуют серьезные различия. Китай — развивающаяся экономика, что позволяет ей обладать большим потенциалом для перераспределения ресурсов в новые отрасли, которые могут стать новыми источниками роста: высокие технологии, зеленая энергетика. Сегодня ввод Китаем в строй новых генерирующих мощностей в энергетике на базе возобновляемой энергии составляют практически половину всех новых мощностей в мире. У Японии, которая к началу девяностых уже была развитой экономикой, потенциал экстенсивного роста был крайне ограничен, соответственно, у нее просто не было пространства для маневра.

(2) Еще одно критически важное отличие — китайская финансовая система жестко централизована, юань неконвертируемая валюта, государство имеет возможность продлевать долговую пирамиду за счет контроля над ликвидностью, проще говоря — препятствовать бегству капиталов. Собственно, поэтому категорический императив финансовых властей Китая не позволять юаню стать конвертируемой валютой как раз связан с пониманием того, что введение конвертируемости приведет к обвальному бегству капиталов из страны. Япония в этом плане имела существенно более либеральную финансовую систему, что резко снижало способность властей прямо контролировать негативные процессы, связанные с движением и оттоком капитала. В таких условиях Китай способен достаточно долго избегать валютных шоков, но исключительно за счет ограничений на движение капитала.

В любом случае вероятность повторения именно «японского» сценария выглядит довольно высокой. Власть с высокой вероятностью не допустит обвала банков, по крайней мере системообразующих, но в таком случае избыток долга, дефляция и медленный рост приведут к стагнации экономики, причем это продлится, как и в Японии, даже не годы, а десятилетия.

Соответственно, политические амбиции Китая пойдут прахом, он будет просто не в состоянии проецировать свои проекты в глобальное пространство, ограничиваясь локальными решениями. Конкуренция с развитыми экономиками сойдет на нет, так как Китай не сможет опережать их на тех направлениях, которые в данный момент являются источниками глобального развития.

Пока японский сценарий для Китая является вероятностным, для него только складываются предпосылки, однако в течение этого десятилетия либо китайские власти сумеют преодолеть складывающиеся тенденции (причем даже неясно, каким образом), либо накопленный груз противоречий приведет к сдвигу, который переведет ситуацию в необратимую.

В этом смысле действия противников Китая (в первую очередь США) направлены на то, чтобы не дать китайскому руководству разрешить накатывающую на него волну проблем. Далее объективные факторы сделают все сами.

У Китая может быть соблазн решить эти проблемы иначе — через войну. Не обязательно прямую со своим участием (это как раз крайне рискованная история, так как переводит игру в состояние ва-банк: либо победа с неочевидным выигрышем, либо поражение с катастрофическими потерями. Поэтому «война за Тайвань» - это, скорее, угроза, которая не будет воплощена). Однако прокси-войны могут позволить Китаю раздвинуть временной диапазон, необходимый ему, чтобы как-то «расшить» существующую систему внутренних проблем. Проще говоря — ему нужно время. По возможности - много времени.

В этом плане Россия, как инструмент ведения прокси-войн в интересах Китая, выглядит для Пекина достаточно важным приобретением последних лет. Поэтому китайцы молчаливо и неявно поддерживают Кремль в ходе российско-украинского конфликта, хотя это ведет к ухудшению отношений Китая с крайне важным для него европейским рынком. Но Китай рассчитывает выиграть время, поэтому текущие оперативные потери для него менее важны, чем выигрыш в стратегии.

Для России быть китайским инструментом — это, конечно, и унизительно, и проблематично в том смысле, что ведет к закрытию возможностей выхода из своего кризиса. Но у инструмента нет права на собственное мнение. Он просто выполняет то, что ему предназначено. После чего его либо повесят на стену, либо вообще выбросят. Главное, чтобы он сделал свою работу.

|Закрытый канал: https://t.me/no_open_expansion_bot

В свете возможной агрессии США в отношении Венесуэлы и гипотетической задачи смещения правящего режима под вывеской борьбы с наркомафией, возникает вполне резонный вопрос: а как вообще получилось, что Венесуэла попала под контроль наркокартеля «Солнц», который является совершенно реальной мафиозной структурой, созданной генералами чавистской революционной гвардии (отсюда, кстати, и название картеля — по звездам на погонах генералов)

Здесь стоит вспомнить, что Венесуэла была во многом сельскохозяйственной страной, основу аграрного сектора составляли крупные латифундии, принадлежащие местной аристократии-креолам. В 19 веке в стране была найдена нефть, в 20 годы 20 века началась ее активная добыча, и в первой половине 20 века Венесуэла превратилась в одного из ведущих производителей нефти в мире после США и СССР и одного из крупнейших её экспортеров (что неудивительно, так как внутреннее потребление в самой Венесуэле было крайне низким). Естественно, что у Венесуэлы не было своей нефтяной промышленности и технологий, вследствие чего нефтяная отрасль вся принадлежала американским компаниям, добывавшим ее по лицензии и отчислявших правительству страны роялти.

В принципе, прежнюю венесуэльскую власть и знать это все устраивало. Отчисления капали без малейших усилий с их стороны, можно было жить, не особенно беспокоясь о будущем, положение отчаянно нищего народа никогда особенно власть не интересовало, так что подобная ситуация могла продолжаться еще достаточно долго.

(В скобках можно сказать, что мотивация венесуэльской власти в корне отличалась от мотивации саудовской элиты, которая также не обладала никакими возможностями для добычи, производства, переработки, экспорта нефти, но довольно последовательно проводила стратегию на создание собственного кадрового потенциала, способного взять под управление весь нефтяной комплекс страны. Добившись этого, Саудовская Аравия справедливо выплатила западным компаниям выкуп и национализировала всю нефтяную отрасль, не разрушив ее при передаче права собственности, а главное — сохранив все отношения с западными коллегами. Весь процесс занял более полувека, но оно того стоило — и теперь Саудовская Аравия — один из ключевых игроков на мировом нефтяном рынке)

Под влиянием левых идей Латинская Америка в третьей четверти 20 века «забурлила», появление левых (хотя и с очень латиноамериканской спецификой, да еще и с упором на троцкизм и маоизм) стало нормой, победа левых на Кубе — всё это привело к социальным потрясениям, и в конечном итоге в Венесуэле к власти пришли чависты, социальной базой которых являлись метисы и индейцы — те самые нищие и обездоленные. За основу идеологии чависты взяли боливарианские идеи, густо замешанные на идеях Троцкого с весьма отчетливым националистическим оттенком, что сразу предопределило мессианский и экспансионистский характер всей новой власти Венесуэлы на базе национал-социализма латиноамериканского толка. По своей природе чавизм, скорее, ближе к германскому нацизму, чем к классическому левому интернационализму. Впрочем, для Латинской Америки в силу сложившегося смешения разных привнесенных извне идеологических конструкций (нацизм, троцкизм, маоизм, марксизм, анархизм) и своих собственных существует огромное количество разнообразных течений, которые сложно однозначно маркировать с точки зрения привычной нам европейской классификации.

Уго Чавесу крупно «подфартило», когда мировые цены на нефть начали стремительно расти буквально в самом начале его руководства страной (в каком-то смысле это аналогия с российским руководством президента Путина, который вдруг и ничего не предпринимая, получил подарок судьбы в виде резко растущих цен на нефть и газ). Естественно, что у Чавеса возник непреодолимый соблазн национализировать под вывеской справедливости нефтяную промышленность, а по факту — она была попросту реквизирована. Американским владельцам были предложены отступные по произвольно назначенной и крайне низкой цене, и Венесуэла получила весь промышленный комплекс буквально «за так».

(2) Один важный нюанс, который стоит упомянуть: практического опыта руководства нефтяной отраслью у Венесуэлы не было. Не было своих кадров, не было технологий, промышленности, не было ничего. Было желание получать нефтедоллары.

Естественно, что на этой волне выдвинулись социальные паразиты вроде венесуэльских профсоюзов, которые ранее рэкетировали американских нефтяников требованиями повышения отчислений на нужды рабочего класса, но по факту просто присваивавших эти ресурсы. Нынешний президент Мадуро — как раз руководитель крупнейшего автобусного профсоюза водителей, делавший свой бизнес на организации бесконечных стачек и забастовок, целью которых и был рэкет. В советском фильме «Рафферти» в свое время Олегом Борисовым был прекрасно выведен тип такого профсоюзного босса, его методов и его связей с организованной преступностью, босса которой талантливо сыграл Армен Джигарханян.

Вполне ожидаемо венесуэльская нефтяная отрасль при Чавесе начала технологически деградировать, а когда цены на нефть поползли вниз, венесуэльская нефтянка попросту рухнула. В 2003 году добыча составляла 3 млн баррелей в сутки, 2,5 млн шло на экспорт. В 2019 году экспорт рухнул до 1 млн баррелей в сутки, в пандемийный 2020 год — до 0,5 млн баррелей.

Купаясь в нефтедолларах, Чавес в начале нулевых годов провел аграрную реформу, разукрупнив сельскохозяйственные латифундии (в том числе и с политической целью подорвать ресурсные возможности своих противников из числа креольской аристократии), но добился этим лишь того, что аграрная отрасль держалась на плаву лишь за счет государственных субсидий. После того, как поток нефтедолларов иссяк, субсидии закончились, аграрная отрасль фактически умерла.

В итоге чависты разрушили две базовые отрасли страны — нефтяную и аграрную, что привело к чудовищной инфляции, обеднению и без того нищего населения и, как следствие — бегству из страны примерно четверти всего населения. При этом в начале своего правления Чавес, раздавая поступления от нефтяных сверхдоходов, получил мощнейший заряд доверия со стороны хронически нищих венесуэльцев, однако и здесь он практически ничего не сделал, чтобы создать самодостаточный средний класс страны, предпочитая просто раздавать пособия, превращая огромные массы людей в социальных иждивенцев. Сегодня для миллионов венесуэльцев раздача государственной продовольственной помощи — практически единственный источник выживания. И, естественно, Венесуэла — это чудовищная преступность, причем организованная ее часть подконтрольна правящему режиму и существует на легальной основе (так называемые «коллективос»), наводящие ужас в трущобах-барио Каракаса и иных венесуэльских городов.

На этом фоне наркотрафик стал одним из важнейших источников поступления доходов. Понятно, нелегальный источник. Но революционные генералы, взяв под свой контроль пути доставки колумбийского кокаина, фактически стали бюджетообразующим предприятием страны. Чем-то это напоминает Сирию, в которой торговля каптагоном, монополизированная семьей Асада, так же позволила ему более десяти лет держаться в гражданской войне в условиях разрушенной экономики страны.

В определенной мере Трамп, обвиняя режим Венесуэлы в наркоторговле, совершенно прав — Венесуэла в силу катастрофических ошибок и просчетов нынешнего руководства пришла к состоянию, когда наркотрафик — это единственное, что позволяет хоть как-то удерживать власть нынешнего режима. Отказаться от него Мадуро и его коллеги по бизнесу уже не в состоянии: ничего другого у них попросту нет. В этом смысле любые требования прекратить преступный промысел равнозначны требованию ухода из власти. Чего они, по понятной причине, делать не собираются.


|Закрытый канал: https://t.me/no_open_expansion_bot

Желание ФБК стать монопольным лидером оппозиции мало чем отличается от точно такого же желания действующей власти выжечь все политическое пространство внутри России и ликвидировать вообще понятие «оппозиция». В этом смысле не совсем понятно, какую именно альтернативу в принципе намеревается предложить эмиграция.

Стоит отметить, что Россия сегодня уникальна — у нее нет ни элиты, ни контрэлиты. Состояние, характерное для несостоявшихся государств, но весьма необычное для государств, формально входящих в клуб «настоящих». Здесь нужно понимать, что элитой называется особая социальная группа, обладающая проектом будущего страны и обладающей властью для воплощения этого проекта в жизнь. Контрэлита — аналогичная социальная группа, обладающая принципиально иным и несовместимым с властным проектом будущего страны, но не имеющая доступа к власти. А потому стремящаяся к ней.

Есть еще одна группа, которую можно назвать антиэлитой — у нее нет ни проекта будущего, ни власти. Но есть желание властью стать. И иногда это происходит. Как правило, именно в несостоявшихся государствах, так как там просто не успела сформироваться ни элита, ни, соответственно, контрэлита.

Россия тем и уникальна, что на сегодняшний день невозможно сформулировать в непротиворечивых терминах проект развития страны, который мог бы ассоциироваться с какой-либо социальной группой.

Образ будущего для страны — это не нечто абстрактное, а жесткий каркас из целого ряда составных элементов: ценности и идеалы с ясно выстроенным балансом между ними — свобода, справедливость, безопасность, устойчивость, развитие личности, технологическое лидерство. Следующий элемент образа — это цели и ориентиры с относительно внятно изложенными направлениями и этапами развития в экономике, науке, культуре, образовании, экологии, качестве жизни. Крайне важный элемент — источники развития, то есть какие именно технологии, отрасли и формы хозяйствования будут развиваться для того, чтобы стать локомотивом роста всей системы в целом. Ну, и естественно, место страны в мире, ее роль в международном разделении труда, уникальная роль в межгосударственном общении. И, наконец, ключевой элемент образа будущего — это человек будущего. Тот идеал, который должен будет жить в нем. Идеальный человек — стержневой элемент любого образа будущего и проекта развития, так как он должен ему соответствовать. Без правоверного мусульманина нет ислама, без строителя коммунизма — нет коммунистического будущего, без человека свободного мира не может существовать либеральная идея.

То, что с образом будущего у правящей в России страты дела обстоят неважно — факт. Свой собственный персональный проект будущего у нее, без сомнения, был в наличии («украсть и вывезти»), но и он сегодня, будем говорить откровенно, перестал существовать. Для страны и для народа его не было вовсе, а те зияющие высоты, которые периодически озвучивались, менялись так часто, что предсказывать, как именно они изменятся в любой следующий момент — дело совершенно безнадёжное. На данный момент, поняв, что с будущим не выходит, его нашли в прошлом. Дичь средневековья была названа «традиционными ценностями», которые в сложившихся практиках предельно упрощенного управления внедряются максимально свирепыми методами, включающими и уголовное преследование.

Проблема «оппозиции» в том, что у нее точно так же нет никакого проекта будущего. А тот факт, что она сплошь и рядом буквально «прикручена» к западным структурам и спецслужбам, ставит вообще вопрос о ее национальной принадлежности. У нас уже строили светлое рыночное будущее агенты, прошедшие точно такое же обучение в тех же самых западных структурах. Все эти чубайсы — это просто предыдущее поколение тех, кто сегодня называется «оппозицией в эмиграции». И если когда-либо они появятся здесь, то обязательно снова прозвучит известная фраза: «Ну вымрет тридцать миллионов. Они не вписались в рынок. Не думайте об этом — новые вырастут»

|Закрытый канал: https://t.me/no_open_expansion_bot