М: май, музыка, Москва

В мае Реми пригласили играть в московский клуб. Нет, не в футбол, как подумал пограничник Домодедово, когда узнал о цели визита, а диджеить. Тогда мы жили в Берлине, год как поженились и старались по возможности не разлучаться. Решив что Москва — это вдвойне особая возможность не разлучаться, не просто вместе полетели, а еще и маму из Казахстана на пару дней пригласили.

— Смотри-ка, как совпало: Май, Музыка, Москва! — говорила я.
Реми готовился в дорогу, раскладывал на полу пэчворк из виниловых пластинок и цветную вермишель из проводов.
— Магазин, Молоко, Мавзолей, Мама, — вспоминал он другие русские слова на «М», которые успел к тому моменту выучить.
— Точно, Мама!

В аэропорту, как и полагается, нас встретил представитель организатора — улыбчивая девушка с конским хвостом. Наверное, оттого-то и улыбчивая, что с конским хвостом, думала я. Девушка везла по городу в дорогой машине, интересовалась творческими планами и угощала ледяным кофе. Реми прилежно отвечал, я поддакивала. Казалось, мы были "очень важными персонами". В пробке, однако, стояли, как самые обычные.

В гостинице, вместо того чтобы прилечь, мы то ли от перевозбуждения, то ли от кофе, скинули сумки и пошли гулять по Тверской. Московский полдень смеялся, стекал с балконов, отлетал от витрин, растворялся в шуме автомобильного прибоя. Я импульсивно забегала то в книжный, то в кондитерскую, то в продуктовый, скупала там, все, по чему так сильно скучала в Германии: русскую прозу, пирожные «картошка», селедку. А Реми купил мне нарциссов. Я радовалась, поминутно вдыхала их и ликовала: «Самые чудесные цветы!» Кофеин еще действовал. Позже, стоя на светофоре, обнаружила, что цветы еще и прикладные — они удобно прикладывались к лицу, закрывая собой кусачее солнце.

Вот именно тогда что-то больно кольнуло в глаз. «Ай!» — заорала я. Реми от неожиданности тоже. В моем веке торчало пчелиное жало, а на жале — часть прикрепленных к нему внутренних органов.

С детства боюсь пчел: они меня кусают. Хотя мама говорит, что кусают именно оттого, что боюсь. Но боюсь я, скорее, не самих пчел, а страшную аллергию после их укусов, страшную в прямом смысле: кожа краснеет, и под нее будто закатывается апельсин.
— Только не это! — лепетала я от обиды.
В этот раз под кожу закатывался не апельсин, а грейпфрут, размером со свернувшуюся в клубок чихуахуа.

Но в клуб я все же пошла и даже протанцевала там всю ночь. Девушка с конским хвостом, глядя на опухоль, сочувствовала и… улыбалась.
— Устала? — спрашивала она.
— Ни в одном глазу! — не моргая, отвечала я.

На следующий день из Алматы прилетела мама, обкладывала глаз холодными чайными пакетиками и гладила по голове. А я лежала и вспоминала, как прохладные невесомые лепестки нарциссов касались моих вчерашних век, как на зубах хрустел сахар из «картошки», как голова кружилась от танцев и как за пультом стоял мой серьезный Реми.

И на десерт: наша Лена доступна не только для интервью.
@elena_timokhina - напишите Лене, чтобы обсудить с ней стратегию вашего продвижения.

Велосипед
- Уже? - Валера стоял на пороге высокого крыльца, стараясь не смотреть Алевтине в глаза. Он еле успел вытащить из почтового ящика районную газету и скрутить первой полосой внутрь, пока Алевтина шла открывать. И теперь держал бумажную трубку, будто собирался прихлопнуть муху.
- Что мне теперь? - голос Алевтины, как приглушенное радио, звучал монотонно. - Постоянно перед глазами - почти не сплю.
Они помолчали. Футболка прилипла к спине Валеры, образуя угловатое серое пятно. Алефтина же, будто не замечая жары, куталась в толстый махровый халат. Сквозь открытую дверь виднелся прямоугольник яркой краски на полу.
- Шкаф все-таки забрали? - Валера почесал затылок газетой.
- Слава богу, нашелся покупатель. Остальное... Ваня заказал контейнер и на вокзал отправил. - Алевтина посторонилась, открывая обзор в длинный просторный коридор, где валялись газеты и стояли наволочки, заполненные бельем. - Вернется - эти тюки заберет.
- Как он? - Валера хотел спросить что-то еще, но так и остался с приоткрытым ртом.
- Как? - Алевтина переступила с ноги на ногу. - Дер... дер... - ей скрипом вторили половицы. - Держится. - Глаза Алевтины что-то нашли на потолке.
- Слушай, Аля, - Валера шумно вдохнул, чтобы продолжить фразу, но женщина его опередила.
- Знаю... Не надо... - она сунула руки в карманы, одновременно приподняв плечи. - Они все с ним общались. Наш дом, площадка, садик - рядом же. Оля моя вообще заявила, что он ей нравился - молодой, весёлый. - Алевтина поморгала. - Представляешь такое отцу заявить... Как только Ваня сдержался?
- Ага... Веселее не придумаешь, - Валера с хрустом сжал газету.
Они снова помолчали.
- Не услышала, как она ночью встала. - Алевтина достала руки и поскребла ногтями пергаментную кожу, на тыльной стороне ладони. - И Оля... Из пушки не разбудишь.
- Аля, - Валера уже перенес вес на одну ногу - Алевтина выставила руку.
- Стой! Я не для этого тебя позвала, - она отвернулась и скрылась за открытой дверью.
Валера провел пальцем по шершавой приталке, перевел взгляд на раму окна, где по свежей паутине ловко перебирался паук.
Глухой стук и металлический звон заставили Валеру обернуться: в дверях снова стояла Алевтина, одной рукой придерживая розовый двухколесный велосипед.
- Нет! - Голос Валеры взвился, как в момент автомобильной аварии, но сразу перешёл на шепот. - Я не возьму!
- Перестань! - настойчивым тоном, глядя в себя, произнесла Алевтина. - Яна на нем и месяца не каталась. А твоей Маше он очень понравился: говорила, что попросит такой же, и будут они, как сестры, на одинаковых ездить.
- Не попросила...
- Валер, я не буду продавать - когда мне?
Валера молчал, постукивая газетой по бедру.
- Тут еще в корзине кукла, - Алевтина достала рыжую Барби и помахала. - Её я с ней положила, - она перевела дыхание, - а этой всегда Маша играла.
Ещё одна пауза прервалась жужжанием мухи, бьющейся о стекло. Валера вздрогнул:
- Хотел бы я искренне тебя поблагодарить...
- Понимаю, Валер... - Алевтина неловким движением, задевая дверь, выкатила велосипед. - Приходите вечером на вокзал. Поезд в семь.  
- И куда вы?
- В Ростов, к сестре. Не могу я сейчас по-другому…


Плотный мужчина в мокрой футболке и льняных штанах неуклюже катил по улице розовый велосипед. У мусорного контейнера он остановился и выбросил газету. Бумага медленно развернулась, не встречая сопротивления. Первая полоса жирными буквами кричала: "Сторож детского сада, признанный виновным в убийстве шестилетней Яны Михальцовой, направлен на принудительное лечение в психиатрическую больницу".

Сказка Самайна

Тот, кто идёт один, сквозь череду и полынь, осыпает себя дождём из сухих семян. Не боится, что следят за ним из густой чапыги, тоньше облетевшей ветви, невесомей клочка тумана.

Тот, кто идёт один, замирает, не дойдя полшага до полуночи. Ладони к ушам: не ветер шумит - грядёт зимняя тьма.

Тот, кто бежит домой, заколотит окна, подопрёт дверь. Чтоб не впустила ночь себя в его дом, не просочилась в подпол, не проросла бледным вьюнком сквозь щели.

Тот, кто ложится спать, птицам приказывает не петь до весны - тссс! - все по жёрдочкам, по клеточкам, по линеечкам. Да не услышит нас стужа.

Тот, кто лежит под одеялом пуховым, лбом прижавшись к стене, старается не дышать.
- Тонк! - дрогнет в сенях колокольчик. То входит ночь.