Не пытайся его забыть

Очнувшись, Нелли попыталась сесть — сердце пропустило удар — щиколотки и запястья связаны длинной веревкой. Неужели все еще…ночной кошмар?

Воспоминания о прошедшей ночи одно за другим словно привидения просачивались в голову. Вот ее, наконец, после трехчасовой задержки рейса, выбрасывает в будто наскоро сбитый из досок крошечный аэропорт Куала-Лумпура. Скоро она встретится с другом детства розовощеким Вадиком, с которым не виделась тринадцать лет. Еще месяц назад она и не подозревала, что он переехал так далеко от Москвы… и тем более, что еще помнит ее.

На эти две праздничные недели Нелли копила целый год. Уже запланировала добротную четверку в Турции — чтобы хоть куда-нибудь выехать из пыльного полуподвального офисного рабства… а потом ей вдруг написал Вадик.

Тринадцать лет назад восемнадцатилетняя глупая Неля оскорбила бывшего одноклассника в лучших чувствах, бросив его ради другого более интересного кандидата. Да-да, Неля тогда встречалась с двумя сразу: в дни, когда Вадик уезжал на дачу копать бабушке картошку, за Нелей заезжал на отцовской десятке долговязый пятикурсник с блестящей залаченной челкой и наглыми черными глазами. Спустя год отношений долговязый предложил жениться. Только тогда она, наконец, порвала с Вадиком, вывалив на него всю инфу сразу, чтобы все быстро отмучились.

Вадик тогда коротко ответил матом, и на этом — всё, пропал, как тогда казалось, навсегда.

С тех пор Неля не ждала от него ничего хорошего. Письмо перечитала несколько раз прежде, чем поверить: Вадик не смог забыть ее за эти годы, ждал ее развода как манны небесной и теперь хотел бы попробовать начать заново.

Нелли вновь попыталась присесть, и грубый ворс веревки тут же больно врезался в бок. Ее бросило в холодный пот — точно не сон. Неужели. Так. Вообще. Может. Быть.

Сердце бешено застучало гулкими пустыми ударами, всплыв куда-то ближе к горлу, и вызвало одновременно озноб и тошноту. Перед привыкшими к сумраку глазами поплыли высокие, как в колодце стены, покрытые грязной в мыльных разводах керамической плиткой. Над головой умывальник и свесившийся с него шматок туалетной бумаги.

Проталкиваясь сквозь усиливающуюся толчками боль в висках, проявилось ночное воспоминание. Еле дождавшись когда выкатят запоздавшие чемоданы, Нелли скорее бежит в уборную. Там, как ни странно, пусто, и она запрыгивает в первую попавшуюся пустую кабинку. Толкает приоткрытую дверь. Удушающий запах, тошнота, холодный пол.

В голове крутятся колкие бесполезные мысли: зачем? Кто? За что? Она же никому ничего…

Нелли стонет, затем кричит. Тряпка с тошнотным запахом материализуется прямо под носом - и снова темнота.

Взрыв света. Нелли щурится. Словно из давних воспоминаний всплывает знакомое лицо одноклассника-Вадика.

- Ну что, дорогая…

Голос Вадика звучит как по-настоящему, и эта мысль пробирает Нелли до мурашек.

- …я решил, что пора уже. Ты решила, что я забыл, да ты и сама уже…

У Нелли запершило в горле, она, закашлявшись, уперлась пятками в ледяной пол, чтобы вернуться в реальность.

- … Ты же сама понимаешь, насколько мерзкой сучкой оказалась тогда? Еще и тупой к тому же: я написал, что не прощу тебе — неужели не помнишь?

В глазах у Нелли запрыгали алые зайчики, отразившиеся от несуществующих стекол. Нет. Это. Не. Может. Происходить. С. Ней. Хватит.

Отрезвляющий шлепок по щеке. Вадик все еще был там. Настоящий тридцатилетний Вадик, напоминающий того розовощекого парня только отечным лицом бордового оттенка.

- Ладно… Судя по лицу ты все поняла уже. И… да — в этой дыре тебя никогда не найдут…

Одноклассник ухмыльнулся. Одной рукой он вытащил откуда-то скомканную тряпку, а другой булькнул в нее два раза пахучую жидкость. Нелли открыла рот, чтобы попытаться закричать, но горло сдавило ворсистой тугой веревкой, и она захрипела. Из глубины подсознания ей грустно улыбнулась восемнадцатилетняя девчонка и успокаивающе кивнула. Нелли-Неля послушно закрыла глаза.

Текст: Надя Тихомирова
Иллюстрация: Настя Ларина

Мать, сестра или дочь

Сегодня я работаю на похоронах.
Волосы, обычно собранные в косу, нужно распустить — не просто так нас называют «раскосмаченными». Поправляю рукава простого чёрного платья, повязываю на голову платок. Он тоже чёрный, но по краям вышит орнамент из красных и синих цветов.
Кусочек моей родины, который отказывается раствориться в большом Городе.

Я спешу на похороны не чтобы попрощаться. И даже не чтобы поесть и опрокинуть пару рюмок огненной воды — хотя некоторые знакомые до сих пор так делают. Я действительно собираюсь работать.
У нашего народа есть традиция: каждого умершего нужно оплакать на похоронах. И не просто пустить несколько скупых слезинок, а биться и кричать у могилы, чтобы там, за вечной чертой, поняли — твоя жизнь прошла не зря.
Но не всегда мы умираем в окружении друзей. Не всегда наши близкие готовы страдать у гроба: чьё-то горе остаётся тихим, а кто-то просто цепенеет, увидев покойника. Но можно обратиться к таким, как я.
К профессиональным плакальщицам.
На похороны съехалось не меньше сотни человек — попрощаться с сыном человека, очень известного в нашем сообществе. Немногие из нас способны позволить себе участок на лучшем кладбище Города, среди старинных мраморных памятников, дорогой гроб и облака белых цветов, его окружающие.
Этот мужчина с усталыми глазами — один из них.
Получив увесистый конверт с купюрами, я не смешиваюсь с толпой, а скольжу в сторону, мимо тёмного провала могилы, куда скоро опустится гроб. Бросаю взгляд на лицо покойника. Говорят, наш богач нашёл лучшего гримёра во всём Городе, чтобы сыну закрасили порез на лице. Одна из многих ран, которые тот получал в пьяной драке.
Драке, где оборвалась его жизнь.
Замечаю знакомые лица: ещё две женщины в чёрных платьях, из-под платков выбиваются распущенные волосы. Одна годится мне в матери, а вторая очень молода.
Сразу три плакальщицы будут рыдать у этого гроба. Скорбеть о юноше с фарфоровыми щеками, юноше, чьё молодое и яростное сердце пронзили насквозь.
У каждой из нас в руках белый конверт. Внутри — немалая сумма. Больше, чем я зарабатываю на фабрике за целый месяц.
Мы обмениваемся взглядами. Чёрные платки. Белые конверты.
За спиной раздаётся крик.
Суматоха разгорается моментально — характер у моего народа взрывной, можем устроить переполох даже на похоронах. Я вижу, как двое мужчин оттаскивают от гроба женщину в синем платье — никакого чёрного. Вижу, как она плюёт на землю у могилы и кто-то охает.
Конечно, я знаю, кто она. Мы все знакомы, если не лично, то через одно или два рукопожатия. Каждая здесь чья-то мать, дочь или сестра. И пусть я не могу назвать имя этой женщины — но хорошо помню её историю. Юноша, который лежит в гробу, изнасиловал её дочь.
Я помню даже несколько таких историй.
Если чему меня и научил большой город — деньги решают всё. Там, откуда я родом, его бы подкараулили в тихом месте, достали, нашли. Здесь его отец с лёгкостью откупался от полиции и нанимал охрану. Вроде тех мужчин, которые тащат даму в синем к выходу с кладбища.
Мы переглядываемся и сжимаем конверты. Гул рассеивается среди могил. Лишь покойник остаётся невозмутимым.
Наконец приходит время прощания. Отец произносит сухую речь. Сестра юноши, его друзья по университету — все находят лишь несколько слов. Мраморные ангелы прислушиваются к неловкой тишине.
Наступает наш черёд.

Я снимаю платок, холодный ветер тут же лохматит волосы. Столетиями плакальщицы запускали в них руки и дёргали с исступлением. Кричали и царапали себе лица, отдавали все силы ради людей, которым нужна помощь.
Ради тех, за кого некому больше плакать.
Я привыкла к этой работе. Слёзы сами наворачиваются на глаза. Старшая плакальщица оборачивается, смотрит на меня и — поднимает руку.
Там, где на землю упал плевок, оказывается конверт с деньгами.

Ещё один. И ещё. Три конверта — и три молчаливые плакальщицы. Отец рычит на нас, родственники удивлённо шепчутся, а покойник лежит без движения. Мы молчим. Сегодня никто не будет кричать. Не проронит ни слезинки.
Каждая из нас — чья-то мать, сестра или дочь.
И каждая — будет молчать.

Текст: Алина Кононова
Иллюстрации: Настя Ларина

Ветер

— С чего всё началось? — спросила девочка, подперев рукой подбородок и приготовившись слушать.
— Ну, ты же всё знаешь! — усмехнулась бабушка. — Я столько раз рассказывала.
— А я хочу ещё! — не унималась внучка. — У тебя каждый раз получается по-особенному, никогда не повторяется.
— Ладно, раз просишь… — бабушка подошла к столику, взяла в руки белую рамку со старой фотографией. На снимке они стояли, обнявшись, а за спиной виднелась вывеска «Кафе». Именно там они и встретились впервые. «Как это было давно… и словно вчера», — подумала она и сказала вслух:
— Случилось это однажды летом. Было прекрасное солнечное утро с проливным дождём.
— Разве так бывает? — удивилась девочка.
— Ещё как! Именно в то утро я вышла из дома без зонта. А всё потому, что была молодой и недоверчивой — не знала ещё, что солнце и дождь большие друзья. Иногда они встречаются, чтобы поболтать…
— И ты промокла и простудилась?
— Вовсе нет! Как только упали первые тяжёлые капли, я успела забежать в маленькое кафе. Я и раньше там бывала. Заняла свой любимый столик в углу у окна — благо он был свободен. — Она замолчала на мгновение. — А знаешь, он, кажется, всегда пустовал. Только сейчас это поняла… Странно…
— Бабушка, а дальше-то что?
— Дальше?.. Дальше дверь открылась, колокольчик над входом тренькнул и влетел он…
— Кто?
— Ветер.
— Ветер?
— Да-да, именно Ветер. Быстрый, задорный, сильный. Он подлетел и сел напротив — я даже опомниться не успела.
— И ты влюбилась?
— С первого взгляда!
— А потом? Он улетел?
— Нет, он подхватил меня и закружил, понёс по свету…
— И?
— Мы неслись вперёд, кружили над морями, поднимались выше гор. А когда я уставала — засыпала под его ровное дыхание. Была счастлива… Но недолго.
— Почему?
— Знаешь, я всё пыталась создать тепло и уют, чтобы его душа отшельника оттаяла и он остался со мной навсегда. У меня получилось — он смягчился, утратил резкость, исчезла сырость… но ненадолго. Ветер — это свобода. Ему нужен простор. И однажды утром он улетел.
— Навсегда?
— Я так думала. Горевала, плакала, боялась потерять. А чего терять? Он мне никогда не принадлежал. Разве удержишь ветер? Потом пришла обида. Она зажала мне рот, закрыла уши и заставила затворить все окна, чтобы не осталось ни одной щели. И вот однажды холодной ночью он постучал: впусти, замёрз, устал, одичал… Я не соглашалась, отворачивалась, а сама тряслась…
— От холода? Он заморозил?
— Я сама себя заморозила.
— И что же?
— Ах, какая ты нетерпеливая… Потом я открыла. Не смогла не открыть. Ведь любила же. Распахнула все окна настежь. Он ворвался стремглав. Сначала выл, свистел, плакал и кружил вокруг. А потом вдруг… утих.
— Он полюбил? — с надеждой спросила внучка.
— Если любишь — разлюбить нельзя. Я это поняла, когда открыла окна, хоть и обида душила. И он понял, когда один носился по свету в погоне за призрачной свободой…
— А он ещё улетал после?
— Это уже другая история. Пойдём лучше накрывать на стол. Скоро обед, и дедушка вот-вот вернётся из магазина.

Текст: Наталья Тимченко
Иллюстрации: Настя Ларина

Сделка

В комнате нестерпимо пахло клубникой, прямо сейчас, посреди декабря. За вдохновенно вдыхавшей клубнику Светой наблюдали трое – два риелтора и Алевтина Сергеевна.
- Отлично, я беру, - сказала Света. Трое выдохнули с облегчением. – Только знаете, нам нужна будет справка из ПНД.
- Что-о? – хором спросили Алевтина Сергеевна и риелтор Алевтины Сергеевны.
- Вы что, новости не читаете? Вот, смотрите.
Света вытащила из кармана распечатку.
«Независимая газета: жертвы мошенников могут отобрать квартиры у честных покупателей.
Новые известия: как старики отставляют без жилья и денег молодые семьи
Infox.ру: Московская пенсионерка отсудила проданную квартиру
Фонтанка.ру: Петербурженку заставляют вернуть квартиру владелице».
Риелторы переглянулись. Эта битва будет легендарной.
- Вы что, называете меня старухой?
Как же хотелось риелтору Светы просто пойти уже домой, в конце концов, это не ее цирк и не ее обезьяны, ну неужели нельзя просто хоть раз закрыть сделку, боже, сжалься, сколько эта курица будет перебирать квартиры?
- Вы поймите правильно, просто не хочется потом судиться, мне через три месяца рожать, не до судов, - вытащила первого козыря Света.
- Вы что, называете меня мошенницей?
Ну давай, давай, веселилась риелтор Алевтины Сергеевны, думаешь, одна такая умная. Да если эта беременная возьмет над старухой верх, я ей лично куплю шампанского. Безалкогольного.
- А может, и называю, - пошла ва-банк Света. – Я вас вообще-то в первый раз вижу. Может, и Листьева вы убили, почем мне знать.
- Да как ты смеешь, да он в соседнем доме жил, да я его вот таким помню…
«Понеслась моча по трубам, ну за что, за что, когда эти молодые поймут, хотя не такая уж она молодая раз листьева помнит миллениалка чтоб ее больше не буду таким продавать вообще продавать не буду уеду обратно в саратов там устроюсь бухгалтером как в песенке буду по волге гулять а тут и не погулять и зумеры эти тоже откуда только деньги берут берут брют щас бы брюта а не вот это все да с камамбером а подают ли к брюту камамбер и с судаком судак тудак квартирой больше квартирой меньше всех бабушек не облапошишь давайте уже быстрее» - думала риелтор Алевтины Сергеевны, разглядывая розочки на обоях.
- Ладно, ладно, - примирительно сказала Света. – Просто давайте оформим справочку, чтобы не было проблем, да?
Светин риелтор чувствовала, что это должна была сказать она, но сил почему-то не было.
- Не буду я оформлять.
- А я тогда не буду покупать. Вы, кстати, где собирались жить после продажи?
Алевтина Сергеевна уставилась на нее, как на умалишенную.
- Понятно, так я и думала. Клубникой не по сезону пахнет, под третьей половицей Барабашка, а в зеркале у вас чей дух? Не Листьева же?
- Догадалась, значит.
- Почти сразу, кто ж зимой клубнику-то растит. Кончаем притворяться?
Женщины синхронно щелкнули пальцем, и оба риелтора исчезли в дыму, телепортировавшись каждая в свой офис с приступом внезапной амнезии и запахом коньяка. Солнце погасло, из зеркал полился тихий лесной шорох и вой.
- Я слишком давно жду, не до приличий уже. Значит, ты моя преемница?
- Я, я. Сдавай печь, котел, остатки зелий. Ну ты забралась конечно, в самое Бибирево. Никто ехать не хотел сюда. Подписывай вот заявление об отставке. Тут и тут, где паучки. И вот это, на получение пенсии.
Алевтина Сергеевна поставила печать в указанных местах. Света обошла квартиру, дотошно проставляя по описи галочки. «И духа из зеркала забери, у меня свой. Кто это, кстати?»
- Старовойтова. С умной женщиной и поговорить приятно.
- Согласна. Ну, бывай. Домик тебе выделили на Волге, в Саратове. Раз в неделю будут приезжать, если что по огороду помочь там…
Женщины усмехнулись в унисон. Алевтина Сергеевна плюнула себе под ноги – и исчезла в воронке, забрав и духа, и запах клубники, и котомку с вещами. Света довольно огляделась – ну наконец-то свое жилье. Стоило ради такого записаться в ведьмы.

Текст: Ольга Савчук
Иллюстрация: Настя Ларина