Задолго до открытий Коха и Пастера, и продолжительное время после, одной из наиболее влиятельных теорий распространения заболеваний была теория миазмов. Миазмами называли «вредоносные зловония», возникавшие в результате распада органической материи. Проще говоря, утверждалось, что гнилостная вонь повинна в тифе, холере, чуме или хламидиозе. Распространение теорий и практик деодоризации в XIX веке связано вовсе не с тем, что люди внезапно осознали окружающий смрад, устыдились, начали активно мыться-душиться и ступили на порог новой цивилизованной и ароматной эры. Дурные запахи воспринимались как прямая угроза болезни. Развитие системы общественного здравоохранения и борьба за «чистый воздух» во второй половине XIX века были связаны с весьма насущной проблемой выживания в «губительных городах».

Протестующие жители Чикаго требовали от городского правительства выселения мясников за черту города, утверждая, что вонь от гниющего мяса приводит к хроническим заболеваниям у детей. Престижное жилье на Вашингтон-Хайтс на Манхэттене дорожало из-за доступа к свежему воздуху, «повышающему продолжительность жизни». Жены промышленников объединялись в Flower Missions — благотворительные инициативы по изготовлению и рассылке цветочных букетов в тюрьмы. Предполагалось, что понюшка фиалок спасет заключенных от туберкулеза. Пока муниципальные комитеты чесали репу и сажали деревья, городские жители придумывали собственные стратегии выживания среди «смертельного зловония».

Харриетт М. Планкетт, санитарка из Бостона, наставляла своих читателей страшной историей о том, как у одной богачки с Пятой авеню два ребенка умерло из-за запаха гниющего лука и заплесневевших губок, лежавших на чердаке. Почему мать не почувствовала вони? Планкетт разъясняла, что миазмы копятся постепенно, нос горожанина к ним привыкает, сознание их вытесняет, и оттого угроза миазматических болезней становится лишь ужаснее. Многие санитары, химики и городские активисты сходились в одном действенном бытовом совете, способном уберечь от миазмов: аккуратно принюхиваться, запоминать и избегать. Нос получил в прессе статус основного инструмента, способного сохранить жизнь горожанина. Предлагалось тщательно фиксировать и записывать домашние запахи, пристально следить за ольфакторным фоном при перемещении на улице, основываться на запахе при выборе маршрутов и мест жизни. С целью сохранения рецепторов в боевой готовности, домохозяйки даже отказывались от использования ароматических масел и парфюмированных вод. Возможно, единственный раз в истории столько усилий было приложено для развития привычки к «активному» обонянию.

Даже спустя долгие годы после принятия микробной теории, бытовые практики борьбы с миазмами оставались неизменными. Газета Sanitarian рассказывает об одной показательной сдаче экзамена в этот период. Преподаватель спрашивал: «Зачем нужны дезинфицирующие средства?» — «Они так воняют, что сразу хочется проветрить комнату, а это очень полезно!» — отвечал студент.

Есть два текста, не связанных между собой непосредственным литературным процессом, между которыми, тем не менее, возникает примечательное напряжение. Оба они, при помощи совершенно разных литературных инструментов, затрагивают вопросы «мужского» и «женского» в ольфакторном опыте. Рассмотренные одновременно, как мне кажется, и вовсе подымают разработку темы в литературе 1970-80 годов на несколько уровней выше, чем маркетинговые баталии или вымученные интерпретации «Парфюмера».

Первый текст это эссе-триптих «Имя. Нос» (Il nome, il naso) мирового любимца итальянской литературы Итало Кальвино от 1972 года; второй — повесть «Авария. Хроника одного дня» (Störfall. Nachrichten eines Tages) Кристы Вольф, влиятельнейшей дамы в литературе ГДР, от 1987 года.

«Имя. Нос» — зарисовка из трех сюжетов о поиске самки по запаху. Три протагониста — французский аристократ эпохи рококо, первобытный человек переходного периода, еще не освоивший прямохождение, и лондонский барабанщик из рок-группы поздних шестидесятых — в разных обстоятельствах обоняют «женское» и, влекомые, пытаются найти и идентифицировать объект желания. Поскольку действие стремительное, а форма повествования короткая, довольно быстро все протагонисты проделывают полный цикл: обонял, совокупился, нашел труп. Первая самка лежит во гробе в своем поместье, вторая в яме, раздираемая шакалами, третья на отходняках травится угарным газом.

«Авария. Хроника одного дня» — зарисовка одного апрельского дня из жизни немецкой писательницы; не самая изящная попытка передать поток внутренней речи в период от утренней подчистки зубов до очередного ночного кошмара. В этот день происходит два события: в Восточной Германии узнают о катастрофе на Чернобыльской атомной электростанции, в то время как брату героини проводят операцию на открытом мозге в попытках удалить раковую опухоль. На фоне бесконечных сообщений о мерах предосторожности во время аномального радиационного фона, доносящихся из радиоприемника, хирург принимает решение о том, какими же сенсорными способностями пациента ему придется пожертвовать. Криста в долгих рассуждениях того дня довольно прямолинейно противопоставляет «мужское-научное-индустриальное» и «женское-литературное-природное». Мужчина-врач, воплощение могущества прогресса, спасает другого мужчину в ходе сложной операции, лишая его наиболее бесполезного чувства — обоняния.

«Имя. Нос» начинается так: «Неразборчивыми надписями на старинных каменных плитах с полуистершимися под наждаком песчаного ветра буквами тарабарского алфавита — такими вы предстанете, парфюмерные лавки, перед грядущим человеком без носа». В «Аварии» человек без носа вполне приходит и понемногу сползает с операционного стола.

Оба текста де-эротизированы до предела: в первом вся ебля дисфункциональна (маска на карнавале, другие самцы в стае, подруга под кайфом), во втором протагонистка и ее брат вовсе половой функции лишены, им остались инцестуозные полунамеки. При этом если в первом случае речь идет об активно обоняющих мужчинах, неспособных к наслаждению, то во втором об обоняющей женщине, к нему способной по наитию. Вместо простого переворачивания, однако, у Вольф героиня обоняет не мужчин, а кофе, лес, угрей и уксус, заполучая таки запах и некую полноту опыта. Оба текста полны пространных отсылок к эволюции: первобытный мужчина у Кальвино после драки решает подняться на две ноги и, держась за деревья, рассуждает о преимуществах использования глаз вместо носа; у Вольф короткие пассажи о развитии лимбической системы у высших приматов чередуются фантасмагорическими картинами развития «встроенного счетчика Гейгера» и «окончательного отмирания обоняния» уже не в результате эволюции, но технического прогресса. Удивительно во всем этом то, что героиня Кристы Вольф в «Аварии» руками хирурга методично оскопляет не своего брата, а трех мужчин из «Имя. Нос», решая проблему приближения ядерной катастрофы через уничтожение мужчин, эротизирующих запахи.

Я уже как-то слишком много тут написала, но просто хотела сказать, что если планов на воскресное чтиво нет — почитайте, может, оба текста вместе, они короткие и думать о них крайне увлекательно.

Недавно в Нью-Йорке отмечали десятилетие раскрытия Maple Suryp Event, что литературно можно перевести как «кленово-сиропное происшествие». 25 октября 2005 года местные газеты написали о «странном, но приятном сладковатом запахе» и шутили о кленовой бомбе и спрятанных блинчиках. Из Ист-Сайда и Вест-Сайда, с Морнингсайд Хейтс и Гринвич-Виллидж — отовсюду сообщали об устойчивом запахе кленового сиропа на улицах и в домах.

Тут следует добавить немного контекста из области городских легенд. После теракта 9/11 в Нью-Йорке ждали нападения с применением химического оружия, а потому первая реакция горожан на запах сиропа была настороженной. Когда запах продержался в воздухе пару дней, в коммунальные службы стали поступать звонки с вопросами о его потенциальной опасности. Люди начинали паниковать.

Office of Emergency Management взял пробы воздуха в разных районах города, и хотя не обнаружил в образцах ничего опасного, так и не смог определить источник запаха. К расследованию подключился Department of Environmental Protection, а уже в феврале 2005 года мер Нью-Йорка Майкл Блумберг выступил с обращением к прессе об «Обнаружении источников таинственного, но безвредного запаха кленового сиропа». Их тогда не обнаружили. Запах возвращался в 2006, 2008 и 2009 годах, пока, наконец, городские власти Нью-Йорка, рассчитав направление и скорость движения ветра, не вычислили, что запах каждый раз приносило с индустриальных производств в Нью-Джерси. Как сказал Блумберг, «мы направили по следу лучшие носы».

Паника среди горожан была столь велика, что для расследования источников запаха сиропа создали межведомственную комиссию. Достопочтенная комиссия в ходе расследования выяснила, что источником запаха было пищевое производство Frutarom, занятое переработкой семян пажитника для получения пищевых ароматизаторов, используемых при имитации кленового сиропа. На финальной пресс-конференции десять лет назад Блумберг официально заявил, что дело о запахе закрыто, а ньюйоркцы могут только радоваться, что с производств приносит запах блинчиков, а не чего-то похуже. Вот тут можно послушать во всех отношениях очаровательную резолюцию Блумберга.

На этой неделе в весеннем Нью-Йорке запах травы, травки и травушки разных уровней насыщенности стоит такой, что ушатать может за пару часов прогулки. Познанный в сравнении, пажитник вообще норм, думаю.

‘Spray responsibly’ — Twisted Lily Fragrance Boutique, Brooklyn.

Can I get an amen?

Если не заниматься откапыванием Аристотеля, что в данном случае было бы крайне неуместным, то начать разбираться с историей классификации запахов придется с Карла Линнея. В 1752 он пишет эссе Odores Medicamentorum, а в 1756 издает его в многотомнике Amoenitates Academicae. Здесь я позволю себе отступление: многотомник этот притворяется сборником диссертаций учеников Линнея, и некий Андерс Магнус Вёлин якобы защищал Odores Medicamentorum в качестве своей диссертационный работы. Но не дайте академическим авантюристам ввести вас в заблуждение. Автором большинства текстов многотомника был сам Линней, отец всея классификации, а по совместительству — владелец маленький диссертационной фабрики.

На 30 страницах текста Линней предлагает сразу две классификации, из которых в популярной литературе почему-то упоминают только одну. Смотрите, какой трюк: сразу он классифицировал запахи, а потом классифицировал эти классы в соответствии с их приятностью для нюхальщика, т.е. классифицировал классификацию. Начнем с 7 классов Линнея в вольном переводе: i. aromaticos (ароматические); ii. fragrantes (благовонные); iii. ambrosiacos (амброзийные aka амбро-мускусные); iv. alliaceos (около-чесночно-луковые); v. hircinos (около-козлиные); vi. tetros (вонючие); vii. nauseosos (тошнотворные).

После представления классификации Линней немедленно добавляет, что ароматические и благовонные запахи суть приятные (suaveolentes), вонючие и тошнотворные — неприятные (fœtidi), а «амброзийные» и около-козлиные могут быть приятны для одних и неприятны для других. Он также добавляет (и в будущем это будет связано с теорией миазмов, о которой шла речь в одном из постов ранее), что ароматические и благовонные запахи воспринимаются людьми как полезные для нервов и даже самой жизни.

Можно сразу задать два вопроса: почему во второй классификации потерялись около-чесночно-луковые запахи и почему ambrosiacos (т.е. буквально «амброзийные») пришлось перевести как амбро-мускусные? В первом случае Линней, видимо, указывает на остроту ощущений, а не запах как таковой; более того, чесночно-луковые запахи для него слишком близки к восприятию вкуса; нечистый класс он в дальнейшем исключает из рассмотрения. Во втором случае история следующая. Мы можем предположить, что имей Линней (какой каламбур) ввиду под «амброзийным» запах мифологического божественного нектара, он не поместил бы его в группу «приятных для одних и неприятных для других», но точно бы поместил в приятные. Далее, в качестве примеров запахов этого класса он приводит амбру, мускус, цибет и прочую животину. Видимо, в латыни что-то пошло не так с корнями, говорят грамотные комментаторы, и «амброзийными» называли амбровые запахи вплоть до Хенрика Звардемакера, о котором мы поговорим чуть позже.

Одновременно с Линнеем, швейцарский физиолог и анатом Альбрехт фон Галлер тоже занят изданием многотомника, включающего классификацию запахов. В 5 томе Elementa physiologiae corporis humani в 1763 году Галлер предложил разделять запахи на приятные (suaveolentes), срединные (medicæ) и неприятные (fœtores). При этом в его классификации приятные запахи уравниваются с «амброзийными», а основным «амброзийным» запахом он называет мускус. Далее Галлер все еще больше усложняет, заявляя, что часть приятных запахов изначально — неприятные, но становятся получше после обработки (как, например, запах свежего цибета). Тем не менее, даже вонючий свежий цибет — приятный запах, заключает Галлер, равно как и запахи фруктовые, шафрановые, бальзамические и смолистые. Потом он набрасывает еще и про запах золота, но там уже совсем ничего не понятно. Остальные классы Галлера связаны с куда меньшей путаницей. Интересно, что помимо прочего в число «срединных» Галлер вводит группу «горелых» запахов (empireumaticum, в пример приводит обжаренные зерна кофе и хлебные гренки). Его группа «неприятного» включала клопов, беладонну, разлагающуюся плоть и фекалиии.

Линней и Галлер предлагают спектр классификации «приятные/промежуточные/неприятные» с разницей примерно в 8 лет без упоминания друг друга. Это не хамство, просто ссылки стали частью научного аппарата только ближе к Первой мировой. Состояние университетской латыни в их времена оставляло желать лучшего, а потому путаница с переводом класса «амброзийных» запахов сейчас решается через анализ приведенных примеров. Примеры, кстати, они приводят одинаковые, что может натолкнуть нас на мысли о консенсуальной природе их классификаций. Семь классов Линнея станут основанием для большинства работ вплоть до 1970-х, а спектр «приятности» всплывет в физико-химических анализах, к которым тоже еще вернемся. Текста многовато, но этих двоих лучше рассматривать вместе. К тому же дичи по поводу ранних классификаций в интернетах столько, что ее расчистка требует превышенного объема знаков. И да, если вдруг решите взглянуть, то первые издания двух текстов лежат на archive.org в полном и открытом объеме.

Пресс-релизы я не читаю, а вот с трэш-учебниками сталкиваюсь постоянно. На днях обнаружилось, что доктор психологических наук Сергей Гарькавец и доктор психологических наук Виктория Третьякова в 2007 году опубликовали учебное пособие (учебное пособие, sic!) «Феноменология запаха и обоняния (социально-психологический аспект)». Мои любимые эпизоды это про намазывание мужского пота над верхней губой для лечения нерегулярного менструального цикла, ну и по мелочи (сохранено авторское все):

~ Наличием острого обоняния у женщин, видимо, можно пояснить и происхождение женской интуиции. Это особенно интересно, если исходить из того, что женщины достаточно неплохо могут чувствовать наличие определенных качеств у того или иного мужчины. Видимо подсознательно анализируя всю гамму запахов, исходящих от партнера по общению, женщина и выражает свое к нему отношение.

~ Сильными обонятельными средствами, которые безотказно действует на женщин, являются детские присыпки и все то, что связано с уходом за младенцами. Это поясняется тем, что между матерью и младенцем на первых порах жизни роль телесного контакта доминирует и соответственно отношение заботы, нежности и ласки переносится на другой объект, от которого исходит аналогичный запах.
~ Интересным является и тот факт, что французский исследователь Галюци установил зависимость вагинальных запахов от цвета волос. Так, у блондинки это запах фиалки, а у шатенки – запах слоновой кости или же мускуса. При этом среди мужчин, которые страдают от обостренного обоняния, наблюдается такая поляризация, которая приводит к тому, что на блондинок они «западают», а от брюнеток бегут, как черт от ладана.

~ Мужская сперма имеет механизм, благодаря которому мужчина может выбирать партнершу, которая должна будет произвести жизнеспособное потомство. Причем делает он это вовсе не хаотично, а с «умом». «Ум» продуцирует именно сперма.

~ Глупо 45 летней женщине возбуждать потенциального партнера тем ароматом, который исходит от 17 летних девушек (конечно, если партнер в норме). Такая женщина будет страстно источать аромат, который исключительно полон надежды и желания. Ведь это естественный процесс и не стоит идти вопреки природе.

~ Запах любви должен быть неповторимым, если можно так выразиться, эксклюзивным, чтобы он мог воспроизвести все самое сладостное, нежное, светлое, действительно незабываемое, даже преследуемое и вести к новой встрече. Это своеобразный запах-код (ольфакто-код), который является ключом к заветному замку счастья и сексуального наслаждения. Наверное, не многие могут сказать, что они нашли такой запах и теперь купаются в море эротического счастья. Конечно, это та цель, к которой необходимо сильно стремиться.

~ Рецепт приготовления возбуждающего аромата. Взять по 2 чайных ложки листьев рябины, тополиных почек и фиалки душистой (лучше брать траву вместе с цветами), а также 2 чайные ложки лимонной кислоты и заварить 1 литром кипятка. Затем дать настояться 6 часов в термосе, после чего отфильтровать. Перед приемом вожделения легко обрызгать спальню этим одорантом при помощи обычного пульверизатора.

Еще там есть про психотипы, НЛП, астрологию запахов, летних и зимних женщин и прочее добро, заставляющее нас очередной раз задуматься не о духах, конечно, но о системе присвоения научных степеней.

Всем прием вожделения, как говорится!

В Бостоне цветут все уважающие себя растения, а пахнет все равно шмалью. Ольфакторный фон весенней Кембридж-эреа варьируется от «нарцисс-и-шмаль» до «магнолия-и-шмаль». За легализацию рекреационной марихуаны в Массачусетсе проголосовали в 2016, в лицензированных магазинах в продаже появилась в ноябре 2018 года. То есть, это первая такая весна в городе. Младшие научные сотрудники мирно пыхтят под деревьями. Мне только интересно, разовьется ли в будущем у постоянных обитателей ассоциативный ряд, следующий, например, за запахом талого снега. Выходит так на крыльцо человек, вдыхает полной грудью что-то в духе «вишня-и-шмаль» и с легкой улыбкой заключает, что весна пришла.

Ольфакторное пространство Англии в десятилетия, предшествовавшие Реформации, было строго зонированным. Связка «запах/территория» использовалась монахами, врачами, мастеровыми гильдиями и многими другими для разграничения символических пространств власти (вот когда поистине существовали signature scents). Пока над королем еще стоял папа, а власть его имела неоспоримо божественное происхождение, королевский двор пах так же, как католические церкви — ладаном, смолами и бальзамами (за исключением тех случаев, когда он пах дерьмом).

Когда Генрих VIII и Елизавета I решили побороться за учреждение новой формы королевской власти, понятой в протестантских категориях, им пришлось заняться, помимо прочего, вопросами запаха. С середины 1520-х годов присутствие Тюдоров на троне сопровождалось запахами розовой воды, отделяя ольфакторный фон мирской власти от фона власти небесной, то есть ладанного дыма католической церкви.

Дамасскую розу в Англию в начале 1520-х привез королевский лекарь Томас Линакр, который успел поучиться в Падуе и насмотреться там всяких прелестей итальянского возрождения. Использование розовой воды во времена Генриха VIII стало возможным благодаря совпадению развития сельского хозяйства и ранних промышленных технологий: одомашнивание дамасской розы в Англии происходило вместе с развитием искусства дистилляции, которое позволило получать относительно большие объемы розового масла. Дамасская роза была ценной и с геральдической точки зрения. Цвет и количество ее лепестков метафорически соответствовали гербу дома Тюдоров — красно-белой розе — объединившей две розы домов Йорков и Ланкастеров, перебитых в ходе предшествовавшей гражданской войны.

Розовые кусты были высажены на территориях королевских владений, а сам Генрих VIII и его ближайшие придворные носили на теле бутыльки, полные розового масла. Египетские ритуальные сосуды, приобретенные двором в 1524 году, подвешивались на золотой цепочке и распространяли запах вокруг грешного тела своего владельца. Здесь также интересно смещение: подобные украшения, заполненные бальзамом, были в ходу у церковных служителей и практически не использовались мирянами. После того, как кардинал Томас Уолси передал Генриху VIII во владение Хэмптон-Корт, последний велел разбить на территории сад удовольствий с оранжереями, «сладостными рощами» и аллеями кустов дамасской розы, исчислявшихся сотнями.

В этот же период тюдоровские юристы вовсю занялись развитием и распространением фикции «двух тел короля», одно из которых было мистическим и освященным вечной благодатью, а второе — земным и вполне смертным. Последнее пахло гидролатом дамасской розы. Если бы я знала об этой истории во времена, когда угорела по политической теологии, то научная жизнь моя могла бы сложиться иначе. Удивительная история.

Писала тут когда-то об исследовательнице Кейт Маклин, которая составляет ольфакторные карты городов, основываясь на гайдах, оценочных шкалах и прогулках. Как это обычно бывает в около-социальных науках, пока одни ходят по городу и нюхают закоулки, другие щупают бигдату. Трое пацанов взяли записки участников нюхательных прогулок Кейт Маклин. На основании записок пацаны составили ольфакторный словарь. Потом они собрали по геолокациям миллионы постов с Flickr, Instagram и Twitter, достали тэги, имеющие отношение к запахам, генерировали классификацию, соотнесли ее с ольфакторным словарем, который составляли вручную, и перенесли на карты.

Вышло десять категорий городских запахов: метро, природные, животные, мусор, синтетические, очистительные, табачные, еда, промышленность и выбросы. Они разделяются между собой на базовые, срединные и верхние (последние не вошли в анализ). Базовые запахи — это вытесняемый восприятием макроуровень (дорожные развязки, парки, жилая застройка). Срединные запахи — это более яркие и локализованные, воспринимаемые эмотивно (порты, рынки, свалки). На карту наносили базовые, а в анализе использовали и те, и другие. Плоды трудов пацанов доступны в виде интерактивных карт для Лондона, Барселоны, Мадрида, Нью-Йорка, Бостона, Чикаго, Вашингтона, Майями, Сан-Франциско, Сиэтла, Милана и Рима (карты здесь) и публикации по исследовательской методологии и анализу (в открытом доступе здесь).

На картах можно выбирать город и тип запаха для выдачи по слоям, а при указании на улицу показывает соотношение запахов, источник данных и связанные описательные категории. От себя могу сказать, шо бродить по их картам здорово. Видит бог, шоб найти, где в буржуйском Бостоне воняет, нужны гигатонны данных и мегаватты человеко-часов, одними прогулками тут не обойтись.

На картинках (немногое, что я натыкала):
1. Зоопарк Линкольн-парка в Чикаго;
2. Манхеттенская сегрегация: крутой переход Верхнего Вест- и Ист-Сайда в Гарлем;
3. Локализация мусора в Лондоне: яркое пятно Фицровии.
4. Вид выдачи при поиске по улицам.

Слово perfume намекает на собственную историю, но на всякий случай. Долгое время это был, скорее, глагол, а не существительное, и обозначал он практику ароматизации пространства per fume, посредством дыма. Perfumer также не было профессиональным или ремесленным званием вплоть до первой половины XVII века; существовала только практика «парфюмирования», т.е. распространения запаха в помещениях. Когда читаете о «парфюмере Екатерины Медичи» или еще какой важной средневеково-нововременной персоны, то должны помнить, что в зависимости от традиции и устройства гильдий речь идет об аптекарях, фармацевтах или бакалейщиках (и терках между ними).

Духи для пузатых монархов делали те же люди, что делали притирки от проказы или торговали заморскими специями. Парфюмировать покои Елизаветы I двумя фунтами ирисовой пудры приходилось служанке без разряда и звания. Итак, до XVII века ко второму случаю perfume применимо больше, чем к первому. Собственно, когда у Шекспира во «Много шума из ничего» Борачио говорит, что ему «приказали покурить в комнатах» (Being entertain'd for a perfumer, as I was smoking a musty room), он о том и говорит. Поскольку престижные корпоративные круги аптекарей, фармацевтов и бакалейщиков не знали никаких «парфюмеров», профессия обязана своим развитием в XVII веке людям, исключенным из этих самых корпоративных кругов: путешественникам, скитальцам, а также женщинам.

Флакон из прозрачного стекла со стоппером в виде полуобнаженной женской фигуры, начало XX века, Франкфурт (из Launert E. (1985). Parfüm und Flakons: Kostbare Gefäße für erlesenen Duft, S. 202).

Историография запахов полна ресентимента в связи с повсеместным засильем визуального. За ресентиментом следует вытеснение: историки запахов редко обращаются к визуальным свидетельствам. Столь же редко попадаются удачные примеры использования и интерпретации визуальных источников для восстановления ольфакторной стороны дела, и вот один крайне удачный пример наконец попался.

Большой академический дядя Марк Смит написал как-то небольшую заметку для Смитсоновского музея американского искусства. В заметке он обсуждает две фотографии, сделанные пионерами американской фотожурналистики Тимоти О’Салливаном и Александром Гарднером после битвы при Геттисберге. Возможно, стоит уточнить, что битва эта состоялась 1-3 июля 1863 года и стала, как говорится, переломной в ходе Гражданской войны в США. На одной фотографии видим трупы солдатов сил конфедерации, собранные под закапывание на окраине леса Роузвуд, на второй — мертвых лошадей 9-ой массачусетской батареи капитана Джона Бигелоу.

Што нам мертвые конфедераты, спросите вы. На фотографиях, предложенных Смитом, стоит середина лета. Для этого не обязательно знать, что вообще там изображено, достаточно просто заметить полные зелени деревья и высохшую траву. Трупы солдат лежат в плотной шерстяной форме, легко видеть несколько слоев одежды на каждом. Прежде, чем их донесли до Роузвуд, они пролежали на солнце несколько дней. С лошадьми происходит точно то же, только крови из них выливается больше. Засохший пот на форме, засохшие кровь и дерьмо на форме и земле, гниющие под солнцем тысячи трупов людей и зверей. Даже во времена, когда мясо еще не клали в холодильники, а канализация была диковинкой, сопровождавшее битву зловоние было невыносимым для наблюдателя*.
*Стоит отметить проблему с самим словом «наблюдатель», тоже нагруженным визуальными коннотациями; можно называть такого персонажа bysmeller йо.

Эти фотографии пахнут и вообразить из запах нетрудно. С их помощью Смит разбирается с дневниками сестер милосердия, работавших при Геттисберге. Отлично. Мы просматриваем визуальные свидетельства как деодоризированные, хотя историческому воображению не повредит немного внимания к деталям, не повредит продление этих деталей даже в знакомом нам ольфакторном опыте. Конечно, это очень простой пример, не требующий большого знания контекстов, материалов, практик и тактик. Дальше — интереснее, и можно придумать себе максиму if you see something, smell something, например.

Позволю себе заметить по ходу чтения. Вот Зиммель в «Социологии чувств» (1917) пишет:

Личный контакт между образованными людьми и рабочими, который часто так активно пропагандируется в качестве важного фактора современного социального прогресса, — то самое, принятое уже и образованными в качестве этического идеала, сближение двух миров, «из которых один не знает, как живет другой», —оказывается невозможным просто в силу непреодолимости обонятельных впечатлений. Многие представители высших сословий, несомненно, пожертвовали бы значительной долей личного комфорта <…> но отдавать и жертвовать они согласились бы в тысячу раз охотнее, чем физически соприкасаться с народом, покрытым «благородным трудовым потом». Социальный вопрос есть не только вопрос этики, но и вопрос носа.

В этой связи вспомнился очень схожий пассаж из Оруэлла (The Road to Wigan Pier, 1937):

Здесь мы подбираемся к подлинной тайне классовых различий на Западе — к той причине, по которой европеец буржуазного воспитания, сколь угодно именующий себя коммунистом, не может без серьезных усилий представить рабочего как равного себе. Тайна эта выражает себя в нескольких пугающих словах, которые сегодня и не думают произносить вслух, но которыми не пренебрегали еще в моем детстве. Слова эти таковы: от низших классов пахнет.

Эту же мысль довольно подробно расписал Моэм (On a Chinese Screen, 1922):

Лежа в постели, я спросил себя, почему на деспотичном Востоке между людьми возможно равенство куда большее, чем на свободном и демократическом Западе, и был вынужден прийти к заключению, что объяснение следует искать в выгребной яме. Ибо на Западе нас от наших ближних отчуждает обоняние. Рабочий — наш господин, склонный править нами железной рукой, но нельзя отрицать, что от него воняет, и не удивительно: на заре, когда спешно собираешься на работу, опережая заводской гудок, о ванне думать некогда, а тяжелый физический труд не овеян благоуханием, да и белье меняешь не так уж часто, если стиркой занимается сварливая жена. Я не виню рабочего за то, что от него воняет, но от него воняет. И для человека с чувствительным носом это затрудняет светское с ним общение. Ежедневная ванна обеспечивает классовую замкнутость куда эффективнее крови, богатства или образования. <…> Смею думать, что для демократии выгребная яма важнее всех парламентских институтов. Изобретение «санитарных удобств» уничтожило в людях ощущение равенства. Оно повинно в классовой ненависти куда более, чем монополия капитала, сосредоточенного в руках немногих. Трагично думать, что первый человек, который спустил воду в ватерклозете, своим небрежным жестом похоронил демократию.

Такие вот экскурсии по закоулкам ольфакторного бессознательного XX века.

Меня никогда не удивляли, но всегда некоторым наивным образом поражали жалобы на отсутствие строгих критериев описания запахов. Вот, говорят люди, с цветовым спектром ясно. Вот, продолжают они, со звуками все так математически строго. С запахами же, — и здесь собеседник впадает в уныние, — ничего не разобрать! Но разве не прекрасно, что в расчерченном и, простите, давно отчужденном мире повседневной эстетики есть область, в которой человек почти с необходимостью сталкивается только с опытом собственного восприятия? Вопрос «Чем пахнет?» потому так часто вызывает неудобство или стеснение, что требует интимного ответа, то есть сообщения непосредственного опыта. И мне даже нравится такое культурное насилие, и очень хорошо, что ни классификации, ни замеры пока нас от него не спасут.

Возможно, этот текст сориентирует вас во все еще скудных, но уже хитровымученных мирах историографии запахов.

https://telegra.ph/Historiography-of-Smell-101-07-12