Технология производства духов на службе философской герменевтики.

Античник Крис Экерман в статье для The Classic Quaterly (Vol. 63, No. 2, pp. 785-800) разбирается с корректной трактовкой выражения cum primis у Лукреция. Попутно Экерман комментирует фрагмент из второй книги De rerum natura и обращает внимание на использование Лукрецием метафоры о роли оливкового масла в изготовлении духов. Сразу посмотрим на фрагмент (DRN II, 786-796):

<…> Так, если думаешь ты драгоценный бальзам изготовить,
С миррой смешав майоран и букет благовонного нарда,
Запах которого нам представляется нектаром, надо,
Прежде всего, отыскать непахучее масло оливы,
Чтобы затронуть оно не могло обонянья и чтобы,
Соком своим заразив, не могло заглушить и попортить
Весь ароматный отвар и душистость его уничтожить.
В силу таких же причин при созданьи предметов не могут
Первоначала вещей придавать им иль собственный запах,
Или же звук – раз они ничего испускать не способны <…>

Аналогия между атомами, лишенными свойств, и оливковым маслом, лишенным запаха, интуитивно ясна читателю, но оказывается противоречивой при детальном рассмотрении. Согласно Лукрецию, хотя атомы, как фундаментальные элементы, не имеют вторичных качественных свойств, таких как цвет или температура, они приобретают свойства через объединение в группы и формирование тел. Единичные атомы предшествуют здесь появлению качественных свойств и являются необходимым условием их возникновения. С духами дело обстоит иначе: оливковое масло ни в коем случае не обладает статусом «первоначала» в отношении других ингредиентов, необходимых для изготовления духов, но служит простой базой, с которой смешивают прочие ингредиенты равные маслу по своему статусу. Лукреций, короче, просто преувеличил роль оливкового масла, заключает Крис Экерман. И это, простите, очень мило.

Пока в преддверии для св. Валентина мир занят перечислением «запахов соблазна», хочу рассказать вам интересную историю на тему.

Если вы успели в жизни угореть по немецкой академии рубежа веков, вам наверняка знакомо имя доктора Ивана Блоха (известен так же как Евгений Дюрен, Ферифантор и Герхард фон Вельзенбург). Жил себе скромный дерматовенеролог, один из сотен, лечивших сифилис на берлинских окраинах. Доктор в ходе практики составлял увлекательные заметки внутреннего пользования, и вдруг оказалось, что все хотят читать о сексе да побольше. Миру доктор Блох запомнился несколькими важными делами: во-первых, он придумал сексологию, «всеобщую науку о поле» aka Sexualwissenschaft; во-вторых, в 1904 году он под псевдонимом опубликовал рукопись «120 дней Содома» де Сада, которая считалась утраченной в ходе революции; в-третьих, он буквально собственноручно создал целый пласт популярной литературы в духе секс-просвета, написав бестселлеры «Фетишизм» (1903), «Сексуальная жизнь нашего времени в её отношениях к современной культуре» (1907) и «Проституция» (1912). Последние были мгновенно переведены и изданы даже в Российском империи, но, конечно, особую любовь получили в межвоенной Америке. Еще доктор Блох топил евгенику, но успел вовремя скончаться в 1922. Посмертно, уже в 1933 году, Американское антропологическое общество опубликовало его работу Odoratus Sexualis, «научное и литературное исследование сексуальных запахов и эротической парфюмерии», в которой Блох развивает мрачноватую теорию исторического использования парфюмерных композиций для усиления телесных запахов, а не их маскировки. Со времен классической античности, начинает он (откуда же еще начинать), парфюмерные субстанции животного происхождения должны были «усиливать природный запах гениталий». Далее, уже со ссылкой на Ломброзо (запомнился миру теорией homo delinquent, описывающей преступников как врожденных аффективных дегенератов, подлежащих немедленному уничтожению), доктор Блох утверждает, что развитие цивилизации привело не только к сокрытию всего тела под одеждой, но и избавлению от естественных телесных запахов, связанных с примитивной сексуальностью.

Поскольку у современного человека, продолжает он, практически отсутствуют стимулы для восприятия «эротических ольфакторных субстанций», то со временем эта способность и вовсе выродится за ненадобностью. Когда это произойдет, восприимчивость к «сексуальным запахам» станет атавизмом и будет встречаться только среди «безнадежных извращенцев». Пока патологически больные любители мускусов будут собираться по притонам, «нормальный и воспитанный человек будущего» будет знать лишь чистый запах «сосновых деревьев и воды», заключает доктор Блох. Трудно не считать это как пророчество о пришествии освежителей, конечно, но речь идет только о развитии отторжения к «эротической парфюмерии» в цивилизованном мире к концу ХХ века. Ну, он ошибался, как мы видим, и не только в этом.

Первые христиане откапывают парфюмерные свитки Македонского на обуглившихся руинах Александрийской библиотеки. Нужно было пойти до конца и уже сказать, что автором рецептур был Аристотель.

Теперь ознакомимся с переводом вольным и неточным ⬆

Потом вместе вместе с аристотелианским корпусом парфюмерные секретики Македонского попали в арабские хранилища, но не смогли добраться до Испании в XII веке, лежали себе до колонизации Францией Алжирской Сахары, где и всплыли. Отправились, конечно, сразу на бульвар Сен-Жермен, и обрели покой и славу под сенью дома Diptyque. Каєф історія сотка.

Пройшло 5 років і я все думала, як би його записать, чим там пахло. Понятно тіки, шо по домєну Майдана у всіх проходе глибока ольфакторна борозда. Я потроху збираю з реплік великий текст, але якшо зібрати в маленький текст, вийде якось так:

[1] На Майдані пахло горілим і копченим, іноді так густо, шо я закурити не міг, наче вже і так куриш. Пахло усім горілим, шо може горіти: пластиком, шкірою, резиною, дровами, залізобетонними конструкціями. Перед тим, як горіти, воно пахло сирістю. Відсирілий одяг усюди і особливо як пахнуть варєжкі і носки, коли іх намочиш, запах такий, наче скулить побита псіна. Воно пахло сирістю і після того, як горіло, бо заливали водою. Іноді тліло довго, поки вже горіле не ставало морозним. [2] Ще запомнився смак і запах мила з чаю. Сначала хлєбнув, не учуяв запах перед цим (хотя була дубарь і нос не фуричив, як обично, напевно), а потом поняв шо там обичне мило. Ну тоді і запах дойшов. Так як условія були сурові, то чай я допив і пішов шукати точку понадьожнєй, але вкус і запах осталися в пам'яті. Вообщє багато запахів з кухні, хлібу і сала і глютоматної приправи і щє як лук питались піджарить типу шкварка, но бистро розачарувались, а воняло довго.
[3] Всі щє вспоминають запах цитрусового ароматизатору у Сушия, но дехто каже, шо він був прямолінійно лимонний. [4] Запах оцту бистро перекочував з їстивного до неїстивного як у тій ігрі з м’ячем. Казали шо можна так від газу захистись і обливали собі маски тим оцтом. Щє був запах якоїсь єбаної хуйні — мабуть, сильніший сльзоточивий газ — яка пахла оцтом, але ти це понімав постфактом, бо вона тупо перекривала дихання. Я от навчився газ разлічать, но не то шоб мені помогло. [5] У Михайлівському пахло операційною в церкві, але то так і було — бинтами пахло, всякими антисептиками, кров’ю і кадилом. Не забудь написать про лимони. [6] Коли були на больнічкє то ще ковдрами пахло сирими як в садіку. Шоб трупи пахли не помню, коли тягаєш трупи нічо не пахне, а потім просто блюєш.

[7] Отдєльний список це бензин, скипидар, ацетон, керосин, мазут, моторне масло і всьо шо заливали. На нашій точці більше було керосину, я ті перчатки досі держу в пакєтіку. Я куртку достаю раз в год зі шкафа, пахне Майданом. У мене щє ботінки остались, пахнуть шо не викину.
[8] Мені так легше не забуть, нюхаю і все понімаю. Ніколи не можна забуть, а пам’ять сука, понятно, то я нюхаю.

Мертвый дедушка Зигмунт Бауман (whatever you think of him) когда-то написал для книжечки «Забыть Бодрийяра?» (это Бодрийяру элегантно прилетело за «Забыть Фуко») эссе «Сладкий запах гниения» — спекулятивную выжимку из наблюдений социальных историков. Вот небольшой фрагмент рассуждений о тотальной повседневной войне с телесными запахами, начавшейся с гигиенистов:

<...> Была ли случайной война, которую модерн объявил запахам? В сияющем храме совершенного порядка, воздвигнутого современностью, запахам не оставалось места. В этом нет ничего удивительного; запахи — самые буйные, самые непостоянные, самые неуправляемые из всех чувств. Они приходят когда им заблагорассудится и раскрывают страшнейшую из наших тайн: не все находится под нашим контролем, не все ему поддается. Запахи вольны путешествовать, они не знают границ и не боятся патрулей. Они могут беспрепятственно проникать в места, которые мы хотели бы держать под надзором. Они не могут оставаться незамеченными, как бы мы ни старались. Мы не можем укрыться от их назойливого присутствия подобно тому, как просто закрываем глаза, не желая видеть что-то. Как и зиммелевским странникам, запахам свойственна дурная привычка объявляться без предупреждения и задерживаться дольше дозволенного, они могут прийти в любую секунду и никогда не уйдут окончательно. Можно попытаться их усмирить, но никогда не выйдет их уничтожить. Если стараться заглушить их, они просто будут ждать своего часа, притаившись на несколько дюймов ниже порога восприятия. Невозможно забыть об их присутствии, но только временно подавить, пока они вновь не возникнут, громогласно указав на тщетность наших попыток. Можно быть уверенными, что запахи будут приходить непрестанно, стоит нам лишь на миг оставить попытки им сопротивляться. Анри Бергсон заметил, что «комическое» — это то, что следовало бы контролировать, да все не получается. Именно поэтому запахи способны поднимать на смех власть, издеваться над любой серьезной миной и конфузить всякую торжественность <...>

Так почитаешь и сразу хочется поставить на повестку вопрос об ольфакторных диверсиях. Добровольцев можно снабжать «Руководством для артиллериста исподтишка». Благо, последнее уже перевели.

Вот здесь можно прикупить уютный плед с репродукцией рисунка обонятельной луковицы авторства Камилло Гольджи. Ну если вы за хард сайенс и непринужденный декор.

https://fineartamerica.com/featured/golgi-olfactory-bulb-of-dog-science-source.html?product=duvet-cover

«Выбор духов является исключительно делом вкуса. Столь же глупо предписывать женщине, какие духи ей стоит выбрать, как и советовать эпикурейцу, какое вино ему следует пить», пишет Риммель в своей захалявной книжечке 1865 года. Несколькими страницами ранее он позволяет себе скромное примечание: «Думаю, я был первым, кто допустил женщин к парфюмерному производству в Англии».

Немного визуальной истории сейчас будет.

Три рандомные фотографии из парфюмерных лабораторий некогда мощной американской компании Norda конца 1950-х (архив Science History Institute Digital Collections, в 1984 году Norda купили Unilever):

1. Старшие парфюмеры за работой.
2. Младшие парфюмеры за работой.
3. Вспомогательный персонал.
Уточню: мужчины, мужчины, женщины. Стоит ли говорить, что ничего толком не менялось вплоть до 1990-х (даже судя по точечным доступным отчетам о состоянии дел в США и Франции).

В прошлом году один из крупнейших производителей и разработчиков ароматических веществ — компания Firmenich — получила крайне уважаемый сертификат гендерного равенства EDGE (Economic Dividends for Gender Equality), став первой сертифицированной компанией в своей индустрии. Метрика EDGE учитывает равенство оплаты труда и условий занятости, механизмы продвижения, доступ к ресурсам и руководящим позициям, а с ними еще кучу всяких показателей более широко понятой инклюзивности. И это уже очень неплохо.
Так что юнайт, Arbeiterinnen, чему-то стоит сгинуть вместе с XX веком.

В середине февраля я стояла курила под исключительно уважаемой гарвардской исследовательской библиотекой, под которой строго нельзя курить, и именно поэтому со мной заговорила одна женщина. Она бездомная и лечится в психиатрической клинике недалеко от кампуса, по пятницам ей разрешают немного погулять и она заблудилась, ее зовут Бет. Она сбивается после 8-10 реплик, в остальном хорошо держится. Насколько я могла понять, в ее случае органические нарушения усугубились издевательствами в семье и регулярными побоями. В первую нашу встречу проводила Бет до клиники и она сказала, что никто с ней не говорит и вот хоть кто-то заговорил. Мы встретились в следующую пятницу гулять и болтать. У нее сбритые брови и она постоянно повторяла, что ей очень нравятся мои, и еще что в клинике у нее не выходит look cool, you know. Еще одну пятницу я пропустила, потому что была в Чикаго, и вот мы встретились опять чтобы рисовать красивые брови. Купила Бет кисть и тени (потому что их хватит на пару лет, подумала я), еще закинула всяких сэмплов (надеюсь, в больнице можно душиться или хотя бы на прогулку, подумала я) и мы пошли гулять и рисовать. Пока мы разбирались с кистью и дурачились, подскочил какой-то кабанчик и спросил, не нужно ли меня спасти от приставаний this woman и выпятил глаза. Хорошо, что Бет не слышала. Медсестры разрешили оставить и кисть, и тени, и духи. Ей понравились больше всего Outrageous, кстати. Мы встретимся в следующую пятницу, Бет красивая и смешная, и теперь с бровями, хотя мне нравятся ее сбритые. Я иду назад в библиотеку и только думаю, что поддерживайте блядь друг друга пожалуйста, и даже не знаю, что тут еще сказать.

Задолго до открытий Коха и Пастера, и продолжительное время после, одной из наиболее влиятельных теорий распространения заболеваний была теория миазмов. Миазмами называли «вредоносные зловония», возникавшие в результате распада органической материи. Проще говоря, утверждалось, что гнилостная вонь повинна в тифе, холере, чуме или хламидиозе. Распространение теорий и практик деодоризации в XIX веке связано вовсе не с тем, что люди внезапно осознали окружающий смрад, устыдились, начали активно мыться-душиться и ступили на порог новой цивилизованной и ароматной эры. Дурные запахи воспринимались как прямая угроза болезни. Развитие системы общественного здравоохранения и борьба за «чистый воздух» во второй половине XIX века были связаны с весьма насущной проблемой выживания в «губительных городах».

Протестующие жители Чикаго требовали от городского правительства выселения мясников за черту города, утверждая, что вонь от гниющего мяса приводит к хроническим заболеваниям у детей. Престижное жилье на Вашингтон-Хайтс на Манхэттене дорожало из-за доступа к свежему воздуху, «повышающему продолжительность жизни». Жены промышленников объединялись в Flower Missions — благотворительные инициативы по изготовлению и рассылке цветочных букетов в тюрьмы. Предполагалось, что понюшка фиалок спасет заключенных от туберкулеза. Пока муниципальные комитеты чесали репу и сажали деревья, городские жители придумывали собственные стратегии выживания среди «смертельного зловония».

Харриетт М. Планкетт, санитарка из Бостона, наставляла своих читателей страшной историей о том, как у одной богачки с Пятой авеню два ребенка умерло из-за запаха гниющего лука и заплесневевших губок, лежавших на чердаке. Почему мать не почувствовала вони? Планкетт разъясняла, что миазмы копятся постепенно, нос горожанина к ним привыкает, сознание их вытесняет, и оттого угроза миазматических болезней становится лишь ужаснее. Многие санитары, химики и городские активисты сходились в одном действенном бытовом совете, способном уберечь от миазмов: аккуратно принюхиваться, запоминать и избегать. Нос получил в прессе статус основного инструмента, способного сохранить жизнь горожанина. Предлагалось тщательно фиксировать и записывать домашние запахи, пристально следить за ольфакторным фоном при перемещении на улице, основываться на запахе при выборе маршрутов и мест жизни. С целью сохранения рецепторов в боевой готовности, домохозяйки даже отказывались от использования ароматических масел и парфюмированных вод. Возможно, единственный раз в истории столько усилий было приложено для развития привычки к «активному» обонянию.

Даже спустя долгие годы после принятия микробной теории, бытовые практики борьбы с миазмами оставались неизменными. Газета Sanitarian рассказывает об одной показательной сдаче экзамена в этот период. Преподаватель спрашивал: «Зачем нужны дезинфицирующие средства?» — «Они так воняют, что сразу хочется проветрить комнату, а это очень полезно!» — отвечал студент.

Есть два текста, не связанных между собой непосредственным литературным процессом, между которыми, тем не менее, возникает примечательное напряжение. Оба они, при помощи совершенно разных литературных инструментов, затрагивают вопросы «мужского» и «женского» в ольфакторном опыте. Рассмотренные одновременно, как мне кажется, и вовсе подымают разработку темы в литературе 1970-80 годов на несколько уровней выше, чем маркетинговые баталии или вымученные интерпретации «Парфюмера».

Первый текст это эссе-триптих «Имя. Нос» (Il nome, il naso) мирового любимца итальянской литературы Итало Кальвино от 1972 года; второй — повесть «Авария. Хроника одного дня» (Störfall. Nachrichten eines Tages) Кристы Вольф, влиятельнейшей дамы в литературе ГДР, от 1987 года.

«Имя. Нос» — зарисовка из трех сюжетов о поиске самки по запаху. Три протагониста — французский аристократ эпохи рококо, первобытный человек переходного периода, еще не освоивший прямохождение, и лондонский барабанщик из рок-группы поздних шестидесятых — в разных обстоятельствах обоняют «женское» и, влекомые, пытаются найти и идентифицировать объект желания. Поскольку действие стремительное, а форма повествования короткая, довольно быстро все протагонисты проделывают полный цикл: обонял, совокупился, нашел труп. Первая самка лежит во гробе в своем поместье, вторая в яме, раздираемая шакалами, третья на отходняках травится угарным газом.

«Авария. Хроника одного дня» — зарисовка одного апрельского дня из жизни немецкой писательницы; не самая изящная попытка передать поток внутренней речи в период от утренней подчистки зубов до очередного ночного кошмара. В этот день происходит два события: в Восточной Германии узнают о катастрофе на Чернобыльской атомной электростанции, в то время как брату героини проводят операцию на открытом мозге в попытках удалить раковую опухоль. На фоне бесконечных сообщений о мерах предосторожности во время аномального радиационного фона, доносящихся из радиоприемника, хирург принимает решение о том, какими же сенсорными способностями пациента ему придется пожертвовать. Криста в долгих рассуждениях того дня довольно прямолинейно противопоставляет «мужское-научное-индустриальное» и «женское-литературное-природное». Мужчина-врач, воплощение могущества прогресса, спасает другого мужчину в ходе сложной операции, лишая его наиболее бесполезного чувства — обоняния.

«Имя. Нос» начинается так: «Неразборчивыми надписями на старинных каменных плитах с полуистершимися под наждаком песчаного ветра буквами тарабарского алфавита — такими вы предстанете, парфюмерные лавки, перед грядущим человеком без носа». В «Аварии» человек без носа вполне приходит и понемногу сползает с операционного стола.

Оба текста де-эротизированы до предела: в первом вся ебля дисфункциональна (маска на карнавале, другие самцы в стае, подруга под кайфом), во втором протагонистка и ее брат вовсе половой функции лишены, им остались инцестуозные полунамеки. При этом если в первом случае речь идет об активно обоняющих мужчинах, неспособных к наслаждению, то во втором об обоняющей женщине, к нему способной по наитию. Вместо простого переворачивания, однако, у Вольф героиня обоняет не мужчин, а кофе, лес, угрей и уксус, заполучая таки запах и некую полноту опыта. Оба текста полны пространных отсылок к эволюции: первобытный мужчина у Кальвино после драки решает подняться на две ноги и, держась за деревья, рассуждает о преимуществах использования глаз вместо носа; у Вольф короткие пассажи о развитии лимбической системы у высших приматов чередуются фантасмагорическими картинами развития «встроенного счетчика Гейгера» и «окончательного отмирания обоняния» уже не в результате эволюции, но технического прогресса. Удивительно во всем этом то, что героиня Кристы Вольф в «Аварии» руками хирурга методично оскопляет не своего брата, а трех мужчин из «Имя. Нос», решая проблему приближения ядерной катастрофы через уничтожение мужчин, эротизирующих запахи.

Я уже как-то слишком много тут написала, но просто хотела сказать, что если планов на воскресное чтиво нет — почитайте, может, оба текста вместе, они короткие и думать о них крайне увлекательно.

Недавно в Нью-Йорке отмечали десятилетие раскрытия Maple Suryp Event, что литературно можно перевести как «кленово-сиропное происшествие». 25 октября 2005 года местные газеты написали о «странном, но приятном сладковатом запахе» и шутили о кленовой бомбе и спрятанных блинчиках. Из Ист-Сайда и Вест-Сайда, с Морнингсайд Хейтс и Гринвич-Виллидж — отовсюду сообщали об устойчивом запахе кленового сиропа на улицах и в домах.

Тут следует добавить немного контекста из области городских легенд. После теракта 9/11 в Нью-Йорке ждали нападения с применением химического оружия, а потому первая реакция горожан на запах сиропа была настороженной. Когда запах продержался в воздухе пару дней, в коммунальные службы стали поступать звонки с вопросами о его потенциальной опасности. Люди начинали паниковать.

Office of Emergency Management взял пробы воздуха в разных районах города, и хотя не обнаружил в образцах ничего опасного, так и не смог определить источник запаха. К расследованию подключился Department of Environmental Protection, а уже в феврале 2005 года мер Нью-Йорка Майкл Блумберг выступил с обращением к прессе об «Обнаружении источников таинственного, но безвредного запаха кленового сиропа». Их тогда не обнаружили. Запах возвращался в 2006, 2008 и 2009 годах, пока, наконец, городские власти Нью-Йорка, рассчитав направление и скорость движения ветра, не вычислили, что запах каждый раз приносило с индустриальных производств в Нью-Джерси. Как сказал Блумберг, «мы направили по следу лучшие носы».

Паника среди горожан была столь велика, что для расследования источников запаха сиропа создали межведомственную комиссию. Достопочтенная комиссия в ходе расследования выяснила, что источником запаха было пищевое производство Frutarom, занятое переработкой семян пажитника для получения пищевых ароматизаторов, используемых при имитации кленового сиропа. На финальной пресс-конференции десять лет назад Блумберг официально заявил, что дело о запахе закрыто, а ньюйоркцы могут только радоваться, что с производств приносит запах блинчиков, а не чего-то похуже. Вот тут можно послушать во всех отношениях очаровательную резолюцию Блумберга.

На этой неделе в весеннем Нью-Йорке запах травы, травки и травушки разных уровней насыщенности стоит такой, что ушатать может за пару часов прогулки. Познанный в сравнении, пажитник вообще норм, думаю.

‘Spray responsibly’ — Twisted Lily Fragrance Boutique, Brooklyn.

Can I get an amen?

Если не заниматься откапыванием Аристотеля, что в данном случае было бы крайне неуместным, то начать разбираться с историей классификации запахов придется с Карла Линнея. В 1752 он пишет эссе Odores Medicamentorum, а в 1756 издает его в многотомнике Amoenitates Academicae. Здесь я позволю себе отступление: многотомник этот притворяется сборником диссертаций учеников Линнея, и некий Андерс Магнус Вёлин якобы защищал Odores Medicamentorum в качестве своей диссертационный работы. Но не дайте академическим авантюристам ввести вас в заблуждение. Автором большинства текстов многотомника был сам Линней, отец всея классификации, а по совместительству — владелец маленький диссертационной фабрики.

На 30 страницах текста Линней предлагает сразу две классификации, из которых в популярной литературе почему-то упоминают только одну. Смотрите, какой трюк: сразу он классифицировал запахи, а потом классифицировал эти классы в соответствии с их приятностью для нюхальщика, т.е. классифицировал классификацию. Начнем с 7 классов Линнея в вольном переводе: i. aromaticos (ароматические); ii. fragrantes (благовонные); iii. ambrosiacos (амброзийные aka амбро-мускусные); iv. alliaceos (около-чесночно-луковые); v. hircinos (около-козлиные); vi. tetros (вонючие); vii. nauseosos (тошнотворные).

После представления классификации Линней немедленно добавляет, что ароматические и благовонные запахи суть приятные (suaveolentes), вонючие и тошнотворные — неприятные (fœtidi), а «амброзийные» и около-козлиные могут быть приятны для одних и неприятны для других. Он также добавляет (и в будущем это будет связано с теорией миазмов, о которой шла речь в одном из постов ранее), что ароматические и благовонные запахи воспринимаются людьми как полезные для нервов и даже самой жизни.

Можно сразу задать два вопроса: почему во второй классификации потерялись около-чесночно-луковые запахи и почему ambrosiacos (т.е. буквально «амброзийные») пришлось перевести как амбро-мускусные? В первом случае Линней, видимо, указывает на остроту ощущений, а не запах как таковой; более того, чесночно-луковые запахи для него слишком близки к восприятию вкуса; нечистый класс он в дальнейшем исключает из рассмотрения. Во втором случае история следующая. Мы можем предположить, что имей Линней (какой каламбур) ввиду под «амброзийным» запах мифологического божественного нектара, он не поместил бы его в группу «приятных для одних и неприятных для других», но точно бы поместил в приятные. Далее, в качестве примеров запахов этого класса он приводит амбру, мускус, цибет и прочую животину. Видимо, в латыни что-то пошло не так с корнями, говорят грамотные комментаторы, и «амброзийными» называли амбровые запахи вплоть до Хенрика Звардемакера, о котором мы поговорим чуть позже.

Одновременно с Линнеем, швейцарский физиолог и анатом Альбрехт фон Галлер тоже занят изданием многотомника, включающего классификацию запахов. В 5 томе Elementa physiologiae corporis humani в 1763 году Галлер предложил разделять запахи на приятные (suaveolentes), срединные (medicæ) и неприятные (fœtores). При этом в его классификации приятные запахи уравниваются с «амброзийными», а основным «амброзийным» запахом он называет мускус. Далее Галлер все еще больше усложняет, заявляя, что часть приятных запахов изначально — неприятные, но становятся получше после обработки (как, например, запах свежего цибета). Тем не менее, даже вонючий свежий цибет — приятный запах, заключает Галлер, равно как и запахи фруктовые, шафрановые, бальзамические и смолистые. Потом он набрасывает еще и про запах золота, но там уже совсем ничего не понятно. Остальные классы Галлера связаны с куда меньшей путаницей. Интересно, что помимо прочего в число «срединных» Галлер вводит группу «горелых» запахов (empireumaticum, в пример приводит обжаренные зерна кофе и хлебные гренки). Его группа «неприятного» включала клопов, беладонну, разлагающуюся плоть и фекалиии.