«Теперь я отчетливо понимаю, каким волнительным был тот период моей жизни, когда я наконец признал и принял существование моего тела, понял его силу. Помню открытия, которые я сделал: запахи цветов, фруктов и растений, запахи их гниения, восхитительный запах конского навоза, смешанный запах земли и дерьма в маленьком деревянном туалете, стоящем в саду под раскидистой бузиной, вкус дикой клубники, которую я собирал на берегу, запах грибов, боровиков — в особенности, запах кур и запах крови, запах котов и собак, запах мякины и масла, запах кипящей воды, животного и человеческого пота, табака моего деда, запах половых органов, едкий запах вина и тканей, запах опилок, запах моего собственного пота», пишет в автобиографии Луи Альтюссер, готовый нюхать что угодно, кроме «невыносимого запаха матери» и «отвратительного запаха кожи Элен». Догадывался ли об этой интересной смычке врач Высшей нормальной школы, назначивший Альтюссеру психиатрическую экспертизу после убийства Элен Ритман? Столько томов написано, а ведь достаточно было понюхать.

Доктор Септимус Писсе (можно произнести и по-другому), химик и парфюмер, автор важнейшего труда The Art of Perfumery, and Methods of Obtaining the Odors of Plants (London, 1862), утверждал, что между запахами существует тот же порядок и соотношение, что и между звуками, а потому запахи могут быть составлены в гамму. Острые и кислые запахи в его модели соответствуют высоким звукам, а тяжелые и густые — низким. Доктор представил классификацию, в которой определенному запаху приписывается «нотный эквивалент», записанный в двух разных ключах выше и ниже линии. Например, ноте фа скрипичного ключа соответствовала тубероза, ноте ре — фиалка. Нетрудно догадаться, что для составления гармоничной парфюмерной композиции следовало выбирать запахи в соответствии с правилами составления аккордов в известной тональности. Таким образом, сандал, герань, акация, цветок апельсина и камфора составляли трезвучия первой ступени в до мажор. Спустя полтора века от одофона Писсе остались только «нотки», будоражащие умы ривгошечных консультантов и малоизобретательных маркетологов. Схема для самостоятельных упражнений прилагается ниже.

Теофраст (ок. 370 – ок. 287 до н. э.) делится рассказами очевидцев о сборе мирры и ладана, присовокупляя к ним некоторые сведения о дистрибуции:

[4] Они рассказывали, как во время переезда из Залива Героев они высадились на берег и пошли в гору за водой и, таким образом, увидели и эти деревья, и сбор смолы: и у тех и у других надрезаны были и стволы и ветви, только первые, казалось, были надрублены топором, надрезы же на ветвях были менее глубоки. Смола скатывалась частью вниз, а частью приставала к дереву. Кое-где под деревьями были разостланы плетенки из листьев финиковой пальмы; а кое-где землю только утрамбовали и чисто подмели. Ладан на плетенках был чист и прозрачен; стекший прямо на землю был хуже. Смолу, приставшую к дереву, обдирают железными инструментами; поэтому в ней иногда оказывается и кора.
[5] Вся эта гора отошла к сабеям, которые и являются ее хозяевами. Люди эти справедливы в своих взаимных отношениях: поэтому ни одного сторожа там не стояло. Моряки щедро нагрузили свои суда ладаном и миррой и отплыли, не повстречав ни одного человека. Рассказывали они еще, будто слышали, что мирру и ладан отовсюду свозят в храм солнца. Это величайшая местная святыня сабеев, охраняемая вооруженными арабами.
[6] Привозят ладан, каждый ссыпает его в свою особую кучку и то же самое делает и с миррой. Кучки эти остаются под охраной стражи; в кучку втыкается дощечка с обозначением числа имеющихся здесь мер и цены, по какой следует продавать каждую меру. Купцы, явившись, рассматривают эти надписи и, перемеряв понравившуюся им кучку, кладут указанную плату на то же самое место, откуда взяли кучку. Жрец, придя на место, забирает третью часть этой платы в пользу бога, остальное же оставляет на месте, и деньги лежат в полной сохранности, пока за ними не приедут и не заберут их хозяева.

Historia plantarum IX, 4, 4-6 [пер. с др.-греч. М. Е. Сергеенко]

К вопросу о том, можно ли судить о книге по запаху. Группа пионерстрвующих коллег из Института сохранения культурного наследия при Университетском колледже в Лондоне придумали «колесо запахов» исторических книг. Предположительно, работа с «ольфакторным профилем» должна облегчить участь архивистов, историков книги и прочих вовлеченных, позволяя быстро определять материалы, время изготовления и состояние сохранности объекта.

В «колесе» объединены химические и сенсорные описания запахов. Химические описания были получены при изучении летучих органических веществ, собранных в ходе химического анализа одной из книг библиотеки при Соборе святого Павла, сенсорные — извлечены из отчетов посетителей Бирмингемского музея, в которых те описывали запах «экстракта старой книги», выданный им на разнюхивание. Для получения последнего авторы проекта безбожно экстрагировали роман Les Chardons du Baragan от 1928 года, купленный в лондонском магазине старой книги. Подробное описание исследования доступно здесь.

Мне с разнюхиванием источников не повезло: университетские архивы, с которыми приходится работать, покрыты таким количеством пыли, что главная задача — не обчихать их. Это, конечно, решительно препятствует всякой ароматической категоризации.

Если захотите разнюхать свои, «колесо» вот:

За последнюю неделю я переехала в Кембридж, штат Массачусетс (село при Бостоне, штат Массачусетс). Долгие перелеты напрочь лишают меня обоняния. Не имея пока возможности понять, как же все это пахнет, решила поискать какие-то ольфакторные трип-репорты с местности и таки нашла. Исследовательница-урбанавтка и графический дизайнер Кейт Маклин (статья в The New Yorker), Ph.D. Королевского колледжа искусств (Лондон), собирает разнообразную дату о сенсорном восприятии городов и придумывает удивительные способы ее визуализации. Маппинг — молодежно. Отчет с нюхательных прогулок Кейт по Бостону можно послушать вот здесь, а посмотреть карты запахов европейских столиц — здесь.
Пока я зарылась в материалы Маклин, всплыла и карта важнейшей столицы: ольфакторная карта Киева, составленная в декабре 2016 года. Исследовательский маршрут пролегал от Майдана до Европейской, вниз по Владимирскому, потом Почтовая, Контракт и Житний. Итог такой: Кійов пахнет псинами, шавухой, сигаретным дымом, something cheap, cold with no desire to touch only pass as fast as you can, строительным мусором, сырым подвалом и confectionary sugar hot dog water (так и написано). Какой вообще Бостон, пацаны. Карта ароматного Кійова воцьо:

Harvard International Office

Жителей university housing всегда легко определять в толпе с понедельника по среду: они одинаково пахнут насильно высушенным порошком из коммунальной прачечной. После среды проветриваются. Аспиранты во Флоренции пахнут прелым лимончиком, жители штудентендорф Гумбольдта пахнут альпийским утречком, а пхдшники Венского университета, обиженные мировыми рейтингами и администрацией, живут коммуной, закупают межвоенное мыло и несут его кисловатый дух по коридорам. И только студенты Гарварда в своих террасах могут выбирать, какой порошок им заливать в коммунальные машинки. Вот оно — уважительное отношение к неповторимости, прерогатива элит.

Технология производства духов на службе философской герменевтики.

Античник Крис Экерман в статье для The Classic Quaterly (Vol. 63, No. 2, pp. 785-800) разбирается с корректной трактовкой выражения cum primis у Лукреция. Попутно Экерман комментирует фрагмент из второй книги De rerum natura и обращает внимание на использование Лукрецием метафоры о роли оливкового масла в изготовлении духов. Сразу посмотрим на фрагмент (DRN II, 786-796):

<…> Так, если думаешь ты драгоценный бальзам изготовить,
С миррой смешав майоран и букет благовонного нарда,
Запах которого нам представляется нектаром, надо,
Прежде всего, отыскать непахучее масло оливы,
Чтобы затронуть оно не могло обонянья и чтобы,
Соком своим заразив, не могло заглушить и попортить
Весь ароматный отвар и душистость его уничтожить.
В силу таких же причин при созданьи предметов не могут
Первоначала вещей придавать им иль собственный запах,
Или же звук – раз они ничего испускать не способны <…>

Аналогия между атомами, лишенными свойств, и оливковым маслом, лишенным запаха, интуитивно ясна читателю, но оказывается противоречивой при детальном рассмотрении. Согласно Лукрецию, хотя атомы, как фундаментальные элементы, не имеют вторичных качественных свойств, таких как цвет или температура, они приобретают свойства через объединение в группы и формирование тел. Единичные атомы предшествуют здесь появлению качественных свойств и являются необходимым условием их возникновения. С духами дело обстоит иначе: оливковое масло ни в коем случае не обладает статусом «первоначала» в отношении других ингредиентов, необходимых для изготовления духов, но служит простой базой, с которой смешивают прочие ингредиенты равные маслу по своему статусу. Лукреций, короче, просто преувеличил роль оливкового масла, заключает Крис Экерман. И это, простите, очень мило.

Пока в преддверии для св. Валентина мир занят перечислением «запахов соблазна», хочу рассказать вам интересную историю на тему.

Если вы успели в жизни угореть по немецкой академии рубежа веков, вам наверняка знакомо имя доктора Ивана Блоха (известен так же как Евгений Дюрен, Ферифантор и Герхард фон Вельзенбург). Жил себе скромный дерматовенеролог, один из сотен, лечивших сифилис на берлинских окраинах. Доктор в ходе практики составлял увлекательные заметки внутреннего пользования, и вдруг оказалось, что все хотят читать о сексе да побольше. Миру доктор Блох запомнился несколькими важными делами: во-первых, он придумал сексологию, «всеобщую науку о поле» aka Sexualwissenschaft; во-вторых, в 1904 году он под псевдонимом опубликовал рукопись «120 дней Содома» де Сада, которая считалась утраченной в ходе революции; в-третьих, он буквально собственноручно создал целый пласт популярной литературы в духе секс-просвета, написав бестселлеры «Фетишизм» (1903), «Сексуальная жизнь нашего времени в её отношениях к современной культуре» (1907) и «Проституция» (1912). Последние были мгновенно переведены и изданы даже в Российском империи, но, конечно, особую любовь получили в межвоенной Америке. Еще доктор Блох топил евгенику, но успел вовремя скончаться в 1922. Посмертно, уже в 1933 году, Американское антропологическое общество опубликовало его работу Odoratus Sexualis, «научное и литературное исследование сексуальных запахов и эротической парфюмерии», в которой Блох развивает мрачноватую теорию исторического использования парфюмерных композиций для усиления телесных запахов, а не их маскировки. Со времен классической античности, начинает он (откуда же еще начинать), парфюмерные субстанции животного происхождения должны были «усиливать природный запах гениталий». Далее, уже со ссылкой на Ломброзо (запомнился миру теорией homo delinquent, описывающей преступников как врожденных аффективных дегенератов, подлежащих немедленному уничтожению), доктор Блох утверждает, что развитие цивилизации привело не только к сокрытию всего тела под одеждой, но и избавлению от естественных телесных запахов, связанных с примитивной сексуальностью.

Поскольку у современного человека, продолжает он, практически отсутствуют стимулы для восприятия «эротических ольфакторных субстанций», то со временем эта способность и вовсе выродится за ненадобностью. Когда это произойдет, восприимчивость к «сексуальным запахам» станет атавизмом и будет встречаться только среди «безнадежных извращенцев». Пока патологически больные любители мускусов будут собираться по притонам, «нормальный и воспитанный человек будущего» будет знать лишь чистый запах «сосновых деревьев и воды», заключает доктор Блох. Трудно не считать это как пророчество о пришествии освежителей, конечно, но речь идет только о развитии отторжения к «эротической парфюмерии» в цивилизованном мире к концу ХХ века. Ну, он ошибался, как мы видим, и не только в этом.

Первые христиане откапывают парфюмерные свитки Македонского на обуглившихся руинах Александрийской библиотеки. Нужно было пойти до конца и уже сказать, что автором рецептур был Аристотель.

Теперь ознакомимся с переводом вольным и неточным ⬆

Потом вместе вместе с аристотелианским корпусом парфюмерные секретики Македонского попали в арабские хранилища, но не смогли добраться до Испании в XII веке, лежали себе до колонизации Францией Алжирской Сахары, где и всплыли. Отправились, конечно, сразу на бульвар Сен-Жермен, и обрели покой и славу под сенью дома Diptyque. Каєф історія сотка.

Пройшло 5 років і я все думала, як би його записать, чим там пахло. Понятно тіки, шо по домєну Майдана у всіх проходе глибока ольфакторна борозда. Я потроху збираю з реплік великий текст, але якшо зібрати в маленький текст, вийде якось так:

[1] На Майдані пахло горілим і копченим, іноді так густо, шо я закурити не міг, наче вже і так куриш. Пахло усім горілим, шо може горіти: пластиком, шкірою, резиною, дровами, залізобетонними конструкціями. Перед тим, як горіти, воно пахло сирістю. Відсирілий одяг усюди і особливо як пахнуть варєжкі і носки, коли іх намочиш, запах такий, наче скулить побита псіна. Воно пахло сирістю і після того, як горіло, бо заливали водою. Іноді тліло довго, поки вже горіле не ставало морозним. [2] Ще запомнився смак і запах мила з чаю. Сначала хлєбнув, не учуяв запах перед цим (хотя була дубарь і нос не фуричив, як обично, напевно), а потом поняв шо там обичне мило. Ну тоді і запах дойшов. Так як условія були сурові, то чай я допив і пішов шукати точку понадьожнєй, але вкус і запах осталися в пам'яті. Вообщє багато запахів з кухні, хлібу і сала і глютоматної приправи і щє як лук питались піджарить типу шкварка, но бистро розачарувались, а воняло довго.
[3] Всі щє вспоминають запах цитрусового ароматизатору у Сушия, но дехто каже, шо він був прямолінійно лимонний. [4] Запах оцту бистро перекочував з їстивного до неїстивного як у тій ігрі з м’ячем. Казали шо можна так від газу захистись і обливали собі маски тим оцтом. Щє був запах якоїсь єбаної хуйні — мабуть, сильніший сльзоточивий газ — яка пахла оцтом, але ти це понімав постфактом, бо вона тупо перекривала дихання. Я от навчився газ разлічать, но не то шоб мені помогло. [5] У Михайлівському пахло операційною в церкві, але то так і було — бинтами пахло, всякими антисептиками, кров’ю і кадилом. Не забудь написать про лимони. [6] Коли були на больнічкє то ще ковдрами пахло сирими як в садіку. Шоб трупи пахли не помню, коли тягаєш трупи нічо не пахне, а потім просто блюєш.

[7] Отдєльний список це бензин, скипидар, ацетон, керосин, мазут, моторне масло і всьо шо заливали. На нашій точці більше було керосину, я ті перчатки досі держу в пакєтіку. Я куртку достаю раз в год зі шкафа, пахне Майданом. У мене щє ботінки остались, пахнуть шо не викину.
[8] Мені так легше не забуть, нюхаю і все понімаю. Ніколи не можна забуть, а пам’ять сука, понятно, то я нюхаю.

Мертвый дедушка Зигмунт Бауман (whatever you think of him) когда-то написал для книжечки «Забыть Бодрийяра?» (это Бодрийяру элегантно прилетело за «Забыть Фуко») эссе «Сладкий запах гниения» — спекулятивную выжимку из наблюдений социальных историков. Вот небольшой фрагмент рассуждений о тотальной повседневной войне с телесными запахами, начавшейся с гигиенистов:

<...> Была ли случайной война, которую модерн объявил запахам? В сияющем храме совершенного порядка, воздвигнутого современностью, запахам не оставалось места. В этом нет ничего удивительного; запахи — самые буйные, самые непостоянные, самые неуправляемые из всех чувств. Они приходят когда им заблагорассудится и раскрывают страшнейшую из наших тайн: не все находится под нашим контролем, не все ему поддается. Запахи вольны путешествовать, они не знают границ и не боятся патрулей. Они могут беспрепятственно проникать в места, которые мы хотели бы держать под надзором. Они не могут оставаться незамеченными, как бы мы ни старались. Мы не можем укрыться от их назойливого присутствия подобно тому, как просто закрываем глаза, не желая видеть что-то. Как и зиммелевским странникам, запахам свойственна дурная привычка объявляться без предупреждения и задерживаться дольше дозволенного, они могут прийти в любую секунду и никогда не уйдут окончательно. Можно попытаться их усмирить, но никогда не выйдет их уничтожить. Если стараться заглушить их, они просто будут ждать своего часа, притаившись на несколько дюймов ниже порога восприятия. Невозможно забыть об их присутствии, но только временно подавить, пока они вновь не возникнут, громогласно указав на тщетность наших попыток. Можно быть уверенными, что запахи будут приходить непрестанно, стоит нам лишь на миг оставить попытки им сопротивляться. Анри Бергсон заметил, что «комическое» — это то, что следовало бы контролировать, да все не получается. Именно поэтому запахи способны поднимать на смех власть, издеваться над любой серьезной миной и конфузить всякую торжественность <...>

Так почитаешь и сразу хочется поставить на повестку вопрос об ольфакторных диверсиях. Добровольцев можно снабжать «Руководством для артиллериста исподтишка». Благо, последнее уже перевели.

Вот здесь можно прикупить уютный плед с репродукцией рисунка обонятельной луковицы авторства Камилло Гольджи. Ну если вы за хард сайенс и непринужденный декор.

https://fineartamerica.com/featured/golgi-olfactory-bulb-of-dog-science-source.html?product=duvet-cover