Рассказ немолодой, ресентиментарно тяжеловесный, я бы сказал, но ажурный

И иллюстрации — акации (спасибо художнику Арсению)

Думаю, коль скоро тут много прозы, соберу сюда сборник малой (на правах самообещания)

«Мухоньки» — рассказ Тимофея Свинцова о мухах, отце и Брюсе Ли.

Тимофей Свинцов
#проза@litizdat

На мотив «Песенки о капитане»

Попугай, попугай, говорите
Только попугайские слова!
За ребятами опять повторите
И опять повеселите их сполна!

Попка дуррррак!
Попка дуррррак!

Попугай, попугай, говорите
Только попугайские слова!
И назад поскорей воротите
Наши юные смешные голоса!

Карррамба пират!
Карррамба пират!

Попугай, попугай, говорите
Только попугайские слова!
Попугай, попугай, вы летите?
Ах, летите, ах летите, вы куда

Эхом:

Попка дурак...
Карамба пират...

Держись, Ва, сейчас потрясёт

А. Я.

Где мы будем, когда закончится лето?
Мы, наверное, невесомы.
Полбатона, кастрюля в цветочек, и в ней котлеты
До заброшки розовой донесём мы.
Скажет — здравствуй, царь! — привратник, одетый в осень, —
Где ты был, пропадал, скажи нам?
Коронует, возьмёт за локоть, и мы всё бросим,
Даже кастрюлю. А как мы ей дорожили!
И останется около поля рюкзак открытый,
И полевые мыши сыграют свадьбу,
А наступит ночь, и кастрюля взмоет совою сытой
И полетит в отеческую усадьбу,
Там закончится лето, пьющее на веранде,
Становящееся весомей
В то мгновенье, когда из-за леса, как будто бы по команде,
К нему вылетают совы.
Но под утро, когда уплетая котлеты, лето
Обнаружит записку на дне кастрюли,
Станет ясно, что боль вся и все неотвеченные Приветы
Больше не существуют.
Мы стоим у поля, словно с флагом из чистого золота,
За плечами — плащи из хвои,
И кастрюля за шлем, и лезвие наше сколото,
И заброшенный флигель у поля — царю покои,
Но пока что он дремлет на куче шифера, как на перьях,
И закат на нём — августейшее одеяло,
И над полем, как чайка, имя его — мы верим,
Что как будто бы лето ещё и не подступало

Пасхальное

Бог ласточкам принёс кусочек роз 
По лепестку на клювик 
И кто-то щебетал им: плюнь их, плюнь их
Но те запели голосами слёз 
И гвозди нот попадали в залив 
Сворачивались розы
И дух из туч пошёл, многоголосый 
Те раны кустовые засолив

1.

Я вам такого обычно не предлагаю... Но такова, как говорится, структура момента, и у меня сегодня день рождения, поэтому буду рад вашим поздравлениям, если вам нравится меня читать да почитывать, да послушивать:

2202 2055 7249 2889

И 2, коль уж такое дело..:

Dacha lyrics

написано в трепетном сообщничестве с Олей

1.

Дачный туман похож на туманность у дачи —
Трудно сравненье найти!
Куча листвы, будто свёрнутый лис, у сарая на тачке,
Я принёс тебе вязаный свитер из речки — возьми!..

2.

Из тумана вышли бабы —
Все рыдают как одна,
Впрочем, это ведь не бабы,
Это заварной туман,
Это озорной туман! —
В форме дам, тихонько плачущих,
Нас на дачах озадачивающих,
Будто параллелограмм... —

Что же делать с ними нам?

3.

Рыбы вносят поправки в поплАвки,
Нежно дёргая их за хвосты,
Потому-то придерживал плавки,
Заходя в эти воды, и ты

Потому-то волнуются воды
И газируют круговорот,
Из которого дамы выходят,
И в котором Царь-рыба клюёт*

(*Вар.: Из которого дедушка пьёт)

4.

Варенье из жимолости
И крекер вприкуску солёный
Где б мне такую жизнь найти
Кроме как здесь, в Тучково
Кроме как здесь, в Туманчиково
Где у Волги стоят озадаченные
Где влекут их Сирены обманчиво
В ложи облака кучевого

5.

Картофельная собака

посв. Юрию Ковалю

Она вздыхает стыло над рекой,
А из реки, как будто бы картофель,
К ней выйдет злососедски лунный профиль
И спросит полусонно: кто такой?

Ты время видел? Тыкает в часы,
Но та чихнёт, чуть-чуть вперёд подавшись
И с месяцем чуть-чуть поцеловавшись
В туманные клубничные усы

16 — 18.04

Феофан Грек, у тебя всё есть
Дай мне хотя бы Совесть

Звёзды на потолке

Феофан Грек,
у тебя всё есть,
дай мне хотя бы Совесть,

нарисуй мне Сов
здесь, на потолке,
чтобы блюсти мой сон, Феофан Грек.

Но и Совы на меня
ухнут и ставни хлопнут,
и уйдут, как Зима, оставляя холод,

и я, ни в одном глазу
ни соринки нет,
В нём возлежу —
Афанасий Кот и Дионисий Фет,

Вычёсывая, как из струн,
песни о пересадке
Сада Сатурнов в уксусные закатки,

Грек Феофан,
у тебя всё есть,
но дался мне твой кафтан
в нём и замёрзнуть,

И когда я мёрзну,
В щели резные от Сов,
Заслоняя звёзды, падает Иванов,

будто снежинки ёбнутые, мужик
тёмен и культурист,
и на язык, и дёргает за язык
и на нём, на дёрнутом, говорит:

Феофан Грек,
у тебя всё есть,
дай мне хотя бы Совесть,

нарисуй мне Сов
здесь, на потолке,
чтобы блюсти мой сон, Феофан Грек,

и вот он спит,
и выходишь из дома ты,
и вот, бездомны твои Мечты,
остаются Звёзды на потолке

и вот, он видит:
палаты его пусты,
лишь на стенах тризны и белезны,
грубой росписи Звёзды на потолке

Начало XX века в Японии — время, когда многовековая традиция сталкивается с мощным европейским влиянием.

Авторы этого время внимательно прочитывают скандинавов, французов и, конечно же, русских писателей XIX века. Акутагава — один из ярчайших авторов этого времени, принимает цивилизационный удар на себя и создаёт тексты, в которых Восток и Запад, их этики и эстетики вступают в смертельные битвы и сливаются в жутких симбиозах.

Лекция в рамках книжного клуба, посвящённая тончайшему психологу, сказавшему однажды: «У меня нет совести, у меня есть только нервы», создавшему революционные для японской (и мировой) литературы тексты и сгоревшему, по закону времени, в 35 лет.

Приобрести билет через TimePad
10.05 — 18:00
Лектор — Тимофей Свинцов

Аргентина

Есть на Юге страна, там светло и тепло,
Солнце в небе с желток страусиный!
Снова вспомнил её, и опять повело,
Аргентина моя, Аргентина!

Я б любил тебя больше на свете всего,
Даже если б заела ангина,
Скарлатина и тиф и болело б гузно,
Аргентина моя, Аргентина!

Если б носом для смеху проткнуло б тебя
Буратино из пятого Бэ бы,
Я закрыл бы твоё ничего бы своей,
Аргентина, любовью нелепой!

Ты – моя Атлантида и Китеж мой град,
когда я, вороти меня, сгину,
мой Господь, мне не надо других Эльдорад,
В Аргентину, домой, в Аргентину!

Если б лампа досталась, как должное, мне,
а не вору яиц Аладдину,
я б тебя, Аргентина, восславил вдвойне,
в свою тонику впрыснул бы джину!

Моя жизнь – кавардак, каждый первый – прораб,
поломал, – заклюёт, – ремонтируй!
А мне побоку всё, я пойду на парад
Аргентинский в свою Аргентину!

Взяв усы и бельмо, попугай на плечо,
и фуражку по-лютому двинув,
я поймаю такси – ты чего? – а Ничо!
Навсегда укачу в Аргентину!

Меня встретит народ мой, бубнаАми тряся,
и в закат понесёт меня дивный,
что от дикого солнце понес страусаА,
как сказанья гласят Аргентины!

«Из тютин кровь из тютель киля...» —
Так Прометей клюёт снегИря,
На брюшке брошка запеклась...
Вяхирь же реет несражённый,
Но как промолвит «здравствуй, Князь...»
Она ему — и он заколот
На грудь за коготь и увяз,
Подумав только: «Что за холод?..»
Бестелетканная, из тюля
Душа пойдёт — как простофиля
Отцу за Балтикой в магаз
В разгар июля, протестуя:
«Из тютин кровь из тютель киля...» —
В последний раз... в Нетленный Ас

#из_жизни_и_смерти_обыкновенных_вяхирей

ДЕД

Мой дед был самых честных тютель,
Как свилеватости, глазки
На древесине... — от тоски,
Приют мечтает о приюте

У Дуба — страждущий витютень.
И деда, с Дуба на беду
Толкал такую лабуду: 
«...Так мир под крыльями ютится,
Но в то же время — в их тени.
Уже не мы богатыри...» —
Он ворковал, на ветке сидя, 
И я с ним рядом, раза в три
Его поменьше, сел и видел,
Как гордо в небе вяхири 
Летят все в белом, в орденах,
А дед с петель заплакал вентель

Молва пошла о пистолете, 
На птичьих выданном правах...
Вяхирь у Дуба — трах-бабах —
Витютень стал ультрамарином.
Я рос, и мир был нектарином,
И будто я не при делах,
И будто не было свидете -

лей-лей, а Дуб цветёт тогда лишь,
Когда гадалка, на рассвете 
Вручив повешенный аркан, 
Шепнёт: «Себя не заарканишь, 
Покуда грани ткут стакан...» —

В дупле, как жупел, и до жути 
Похож на деду в институте,
Пройдёт витютень — у меня 
Наметив маленькую тютель 
Под орден лунного огря,
У сердца, полного меря —
И тридцать три с ним вяхиря 
Мелькнут, не в мочи потонути

#из_жизни_и_смерти_обыкновенных_вяхирей