Шумный, общительный, с искоркой в глазах, он казался воплощением того самого лета, чью магию ему предстояло постичь. Его сила, Сила Месяца, пробудилась внезапно, в знойный полдень, когда исполнилось шестнадцать. Воздух сгустился, запахло раскалённым камнем и пылью дорог, а ладонь Квинтилиса сама собой вспыхнула сухим жаром. Он в ужасе отбросил случайно подожжённый свиток. Не знал, что с этим делать. Это был «Июль» - самый необузданный аспект его дара.
Наставник, суровый мужчина с лицом, полным шрамами от старых ожогов, взялся за его обучение.
«—Жара — это не просто пламя, мальчик. - хрипел он.
— Это давление. Зной. Беспощадность полуденного солнца».
....У Квинтилиса ничего не выходило. Он пытался сконцентрировать тепло, но вместо контролируемой волны получался хаотичный взрыв, опаливавший брови и оставлявший чёрные пятна на стенах тренировочной башни. Он пытался «освежить» жару, создать лёгкий тёплый ветерок, но выходила лишь удушающая пелена. Отчаяние грызло его изнутри. Смех с его лица слетел, глаза потухли. Он чувствовал себя пленником собственной, невероятно мощной, но абсолютно дикой стихии.
Прорыв случился спустя три мучительных месяца. На рассвете, стоя на плоской крыше башни, когда первый луч солнца коснулся горизонта, Квинтилис, доведённый до предела отчаянием, не пытался сжать силу, а... выпустил её. Не для разрушения, а просто - вперёд. Тонкая, почти невидимая дрожь тепла побежала от его ладоней, смешалась с утренней прохладой и превратилась в ласковый, сухой ветерок, который на миг отогнал предрассветный туман. Он сделал это. Капелька контроля. Капелька истинной силы «Июля» - не уничтожение, а изменение.
— Мастер, смотри! - крикнул он, оборачиваясь к наставнику, глаза его сияли забытым восторгом.
— Получилось! Я...
Слова застряли у него в горле. Мужчина стоял неподвижно, вцепившись пальцами в края своего плаща. Его глаза, обычно холодные и оценивающие, были широко раскрыты и полны такой первобытной, бездонной жути, что Квинтилису стало физически холодно.
«—Она.. она здесь.. - прошептал тот, его голос был чужим, срывающимся на визг.
«— В жаре.. в твоей жаре.. я её вижу...»
— М-мастер..? Квинтилис отшатнулся.
Мужчина  ринулся вперёд с неестественной, судорожной скоростью. Его железная хватка впилась в запястье юноши. Квинтилис вскрикнул от страха. Наставник, не говоря ни слова, с нечеловеческой силой притянул его, прижал ладонь парня к своей собственной шее. Кожа под пальцами Квинтилиса была обжигающе горячей.
«—Освежи её... - хрипел он, наклоняясь так близко, что Квинтилис видел безумие, пляшущее в его зрачках.
«— Освежи этот Июль. Или она сожжёт нас всех..»
И тогда, не выпуская руки Квинтилиса, он шагнул назад. К краю. В пустоту.
«—Прости.» - это была уже не команда, а душераздирающая, полная бесконечной скорби мольба, последний проблеск разума в океане безумия.
«— Я не смог.. научить тебя.. иному... »
Он отпустил руку и пал вниз, плащ развевался, как чёрное знамя. Удар о каменную мостовую внизу был глухим и окончательным.
Квинтилис застыл на краю крыши, его рука, только что узнавшая вкус силы, всё ещё была вытянута вперёд. В ушах стоял звон. В ноздрях - запах пыли и той самой, неуправляемой июльской жары, поднявшейся от его собственного тела в волне ужаса. А в глаза, широко раскрытые, влилась ледяная, всепоглощающая жуть. Не от вида падения. А от осознания. Он был лишь инструментом. Его первая, крошечная победа стала спусковым крючком для катастрофы. Июль пришёл, и он принёс с собой не силу, а проклятие, сломавшее его наставника. Теперь он остался один. С дикой, жаркой силой внутри и с леденящим душу ужасом в сердце, который будет холоднее любой зимы.

Когда-то в Риме, в чертогах за облаками, родились трое богов. Старший, Олень, воплощение небесного порядка, его рогами обозначались звёзды на ночном хребте. Средний, Лунный Кролик, Бог тихих снов и серебряных отражений. А младший, Волк, был иным. Его владением были не высоты, а земные чащи и поля, шелест листьев под мягкими лапами, аромат влажного мха и сладкий сок спелых ягод. Он стал покровителем лесных зверей и даров земли. Люди, особенно дети и те, кто жил у кромки леса, обожали его. Они приносили ему не золото, а гирлянды из полевых цветов, видели его в тени дубов и слышали его добрый, тихий смех в журчании ручья. Он был нежным, заботливым, воплощением невинной радости.
И именно это его братья не могли вынести.
Олень, чей взгляд был холоден и точен, как  звёзды, презирал эту привязанность к грязи и тлену. Кролик, чья улыбка была тонкой, как серп луны, находил его простодушие пошлым и смешным.
— Посмотри на него
- говорил Олень, когда они возлегали на мраморных ложах, наблюдая за миром внизу.
— Целый день возится с кабанами да дроздами. Пачкает божественную сущность о земную плесень. Разве Бог должен пахнуть лесной малиной, а не амброзией?
— Он и есть та самая ягода. - усмехался Кролик, точа серебряный нож для фруктов.
— Сочный, мягкий, его так легко раздавить.
И они «шутили». Это было их словом. Шутка.
Однажды, когда Волк с любовью собирал в плетёную корзину первую землянику для старушки-вдовы у опушки, небо потемнело. Созвездия на рогах Оленя вспыхнули ослепительно, и с неба обрушился град - не из льда, а из мелких, острых алмазов. Они, сверкая, резали листья, ломали хрупкие стебли цветов, пугали зверей. Волк замер, прикрыв корзину собой, его глаза, цвета тёплой смолы, наполнились немой болью. Сверху донёсся холодный, размеренный смех.
Другой раз, в полнолуние, Волк убаюкивал потерявшегося лисёнка, напевая ему тихую песенку. Свет луны, которой повелевал Кролик, внезапно стал мерцающим, прерывистым, порождая пугающие, пляшущие тени. Лес, полный доверия к своему покровителю, застыл в ужасе. Лисёнок взвизгнул, забился в дрожь. А Волк мог лишь прижать его к себе, чувствуя, как его собственная, божественная сила бессильна против злой прихоти брата. Из темноты пронесся тонкий, язвительный голос: «—Что, младший, твоя невинность не может разогнать простые тени?»
Жестокость их была изысканной. Они не били его — они атаковали то, что он любил. Они наслали засуху на его любимую поляну с черникой. Заставили охотника, одержимого ложным видением, нацелиться на оленёнка, которого Волк только что вылечил. Каждая «шутка» была уколом, каждой насмешкой они будто стирали частицу его света, его веры в доброту.

Цитаты:
«—Не проси меня ускорить время. Я тот, кто дает мгновению налиться смыслом, как спелой вишне соком».

«—Цель проста: чтобы, вспоминая меня, мир вздыхал не от тоски, а от сладкой, довольной усталости, как после прекрасного, долгого дня.»

«—Не бойся тишины полдня. В ней слышно, как зреет время.»

«—Самый долгий день в году нужен для того, чтобы успеть простить всех, кого не успел за остальные.»

Зависть отравляла сердца братьев, превращаясь в жестокую забаву. Они назвали её «Божественной Охотой».
Она начиналась всегда зимой, когда небо становилось свинцовым и низким, а земля укрывалась безжизненным саваном снега. Олень и Кролик доставали ружья, не простые, а выкованные из звёздной пыли и лунного холода. Оружие, способное ранить даже Бога.
— Поиграем в прятки, братец. - говорил Олень, и его голос гремел, как далёкий гром.
— Спрячься хорошенько ~. Хрепел Кролик, точа длинный серебряный нож о камень.
И Волк бежал. От страха смерти, от леденящего душу ужаса перед тем, что должно было случиться. Он нырял в сугробы, пробирался сквозь мёртвые, обледеневшие чащи, старался слиться с тенями. Но братья были старше, сильнее. Они знали каждый его след, каждый вздох.
Охота этого года была особенно беспощадной. Снег хрустел, как кости, под их сапогами. Лунный Кролик шёл бесшумно, его длинные уши улавливали каждый сдавленный вздох Волка, каждый стук его сердца, отчаянно бившегося в груди. Олень шёл прямо, ломая ветки, его звёздные рога освещали кровавый след на снегу - Волк оступился, поранил лапу об лёд.
— Я вижу тебя! — крикнул Олень, и голос его был полон ликования.
Волк замер в лощине, прижавшись к замёрзшему стволу дуба. Дыхание вырывалось клубами пара. В его глазах, всегда таких ясных, плескался животный, всепоглощающий страх. Он чувствовал боль, предательство. Любовь, обращённую в ненависть. Невинность, которую жаждали осквернить.
Раздался выстрел. Не громкий, а тонкий, словно звон разбитого хрусталя. Это выстрел Кролика. Серебряная пуля, холодная, как его взгляд, пронзила бок Волка. Он вскрикнул - тихо, по-детски, и рухнул в снег. Началась Агония, вплетённая в металл. Она выжигала его изнутри.
— Попал! — прошептал Кролик, подходя ближе.
И тогда шаги Оленя заглушили всё. Он встал над братом, огромный и неумолимый. Дуло его ружья, тёплое от звёздного огня, упёрлось в сердце Волка.
— Прощай, невинность, - произнёс Олень.
Грохот. Ослепительная вспышка. Тьма.
Волк лежал на спине, в растущей луже собственной божественной крови, растекавшейся по снегу алым июльским вином. Холод проникал в шерсть, в плоть, в самую душу. Он смотрел в небо. Сквозь ветви голых деревьев проглядывали созвездия, которые создал его старший брат. Они казались такими далёкими и равнодушными. Лунный серп, владения Кролика, усмехался ему холодной стальной дугой.
Боль утихла, сменилась оцепенением. Снег под ним больше не казался холодным. Он ощущал лишь пустоту. И последнюю мысль: «Ради чего?»
Золотой свет померк в его глазах. Дыхание остановилось. Бог Волк, покровитель леса, умер один на холодном снегу, преданный теми, кто должен был называться семьёй.
Тишина. Потом шаги удаляющихся братьев. Их приглушённый смех.
Но там, где упала капля его крови на мёрзлую землю, под снегом, уже шевелилась жизнь.
°°°
Снег растаял. Пришла весна, потом раннее лето. На поляне, где он умер, трава поднялась особенно густой и изумрудной. Цвели колокольчики и ромашки.
И в один июльский день, когда солнце висело в зените, а воздух дрожал от жары, трава на том самом месте зашелестела.
Волк сидел на траве. Он поднял руку, поймал на ладонь солнечный луч. Волк чувствовал тепло земли под собой, пение птиц в листве, жизнь леса, которая по-прежнему тянулась к нему.
Сердце бешено колотилось в груди от непонимания, от нахлынувшей, новой, незнакомой тревоги. «Почему? Как?»
«— Потому что их шутка перестала быть смешной».
Голос был новым. Незнакомым. В нём не было ни слащавости Кролика, ни величавой холодности Оленя. Он был тихим, но отчётливым, словно исходил из самой земли, из корней травы, на которой стоял Волк.
«—Охота окончена».

Цитаты:
«— Рана, нанесённая зимой, не заживает до весны. Она просто ждёт.»

«— Мы умираем, чтобы наша суть проросла в отведённый час.»

«— Я - "хищник", который научился быть жертвой, чтобы остаться "хищником". И вот я снова здесь.»

«— Они думали, что убили лето. Но они убили лишь инейную оболочку, скрывавшую летнее сердце.»

Сегодня - день великого праздника в честь трёх братьев. Люди воздвигли алтари. Оленю - из белого мрамора, усыпанного сапфирами, изображавшими созвездия. Кролику - из отполированного лунного камня, сияющего внутренним светом. А для Волка.. Для Волка они принесли самое драгоценное, что у них было: живую, пышную гроздь спелого винограда, только что собранного, и мягкое, тёплое одеяло из лучшей овечьей шерсти, сотканное руками всех матерей деревни. Дар был бесхитростным, земным и полным такой искренней любви, что от неё защемило в груди даже у бесчувственных братьев.
Олень и Кролик обменялись взглядами. И Олень поднял руку.
— Брат. - голос его звучал, как звон хрусталя.
— Посмотри. Твои люди принесли тебе...Еду и тряпьё. Как зверю в берлогу. Они не видят в тебе Бога. Они видят лесного духа, питомца. Разве это достойно?
Кролик кивнул, его глаза сузились.
— Они правы. Ты слишком близко к ним. Ты стал... Обычным. Может, тебе стоит спуститься к ним навсегда? Перестань быть Богом. Стань просто Волком.
Волк стоял перед своими дарами. Он смотрел на виноград, в каждой ягоде которого отражалось солнце его лесов, и на одеяло, хранившее тепло человеческих рук. Он видел не насмешку, а суть. Их дар был подарком домой, к очагу. Даром тому, кого любят не за могущество, а за доброту.
Он поднял голову. В его глазах не было ни злобы, ни даже обиды - лишь бесконечная, хрупкая печаль, похожая на иней на паутинке.
— Но у нас есть подарок. Лучше, чем вся эта «грязь».
Олень повернулся к алтарю Волка и коснулся грозди винограда. Ягоды мгновенно засохли, превратившись в горсть серой пыли. А Кролик дунул на одеяло, и оно истлело, рассыпавшись пеплом. Люди в ужасе ахнули.
Они двинулись к Богу не как братья, а как две стихии: неумолимый космос и безжалостная ложь. Волк отшатнулся. Олень схватил его сзади, руки, сильные как корни мироздания, сковали движения. Кролик приблизил свои длинные, неестественно тонкие когти.
Палец, холодный как лунный камень, вошёл в глазницу Волка.
Боль была настолько сильной, что на мгновение затмила сам мир. Не крик, а тихий, прерывивый выдох, словно у раненого зверька, вырвался из груди Волка. Мир в правой стороне погас, растворился в клейком, пульсирующем мраке. Олень отпустил его, и он рухнул на колени, обхватив лицо руками. Из под ладоней сочилась не кровь, а что-то иное - тёмный, густой сок, пахнущий раздавленной бузиной.
«Братья» смотрели на него сверху. На лице Оленя - ледяное удовлетворение. На морде Кролика - хитрая усмешка.
— Теперь ты видишь мир иначе, брат. - сказал Олень.
— Более... цельно.
— С праздником ~. - добавил Кролик.
Волк рухнул на колени, обхватив лицо ладонями.
Тишина упала на алтарь, густая и тяжёлая. Музыка смолкла. Смех застыл на устах. Тысячи людей замерли, глядя на сцену в немом, леденящем душу ужасе. Они видели, как их любимец, воплощение всего доброго и хрупкого, корчится на мраморе. Видели, как старшие Боги, их могучие покровители, стоят над ним с каменными, бесстрастными лицами.
Волк медленно убрал дрожащие руки. Его правый глаз, тот самый, что видел рождение каждого оленёнка и созревание каждой ягоды, был теперь мёртвенно-матовым, покрытым пеленой, словно потухшее окно в его светлую душу.
— Что я сделал не так.. – прошептал он, и его шёпот, полный разбитой хрупкости, прозвучал громче любого грома. Он встал, пошатываясь. Не глядя больше ни на кого, повернулся и побрёл прочь, спотыкаясь о невидимые камни. Сочные ягоды с его венка осыпались на плиты, превращаясь в прах. Лесные звери, прибежавшие на его зов, с жалобным визгом разбежались, почуяв запах жжёного металла.
Олень и Кролик подняли кубки, как будто ничего не произошло. Но праздник был мёртв. Люди разошлись молча, шарахаясь от взглядов «Богов». Они унесли с собой не память о веселье, а леденящий ужас от осознания: даже невинность не защита от яда, что таится в сердце тех, кого называют братьями.

Сэрим сидел на обломке мраморной колонны, обхватив хвост руками. Его тигровые уши нервно подрагивали. Внизу ю, в долине, люди снова точили мечи. Третий всадник чумы вздохнул: костры войны разгорались быстрее, чем он успевал их тушить.
— Ты слишком мягок. – раздался голос за спиной. Настоящий "хозяин" Сэрима, тот, чьё имя всадник никогда не произносил вслух, вышел из тени. Его пальцы впились в плечо нэко, заставляя того вздрогнуть.
— Они не виноваты...
– Виноваты. – "хозяин" провёл ногтем по шее Сэрима, оставляя красную полосу.
— Ты забыл, зачем мы здесь?
Утром Сэрим нашёл Фуджина у горного источника. Бог стихий смешивал дождевые облака в ладонях, пока Нэко мямлил просьбу.
— Сделаешь ливень? Просто... чтобы они перестали.
Фуджин усмехнулся.
– А ты добавишь в него свою изюминку, да?
Сэрим молча кивнул.
Дождь начался на рассвете. Люди прятались под крышами, а Сэрим стоял под потоками воды, чувствуя, как его болезнь растворяется в каплях. Он закрыл глаза: пусть это будет просто дождь, пусть...
Но "хозяин" наблюдал с холма. Его пальцы сжались в кулак, и яд в дожде закипел.
Через неделю Сэрим нашел первого оборотня.
– Это ты сделал? – прошептал Фуджин, появившись за спиной парня.
Сэрим не ответил. Его ладони дрожали – он больше не был просто марионеткой. Теперь он знал, чьи пальцы дёргают ниточки.