мои кусочки, — сказала мама.

обкуренный салон машины напомнил запах дедушкиного дома.

они спрашивают меня:
как [друг]им удается так быстро бросить курить? я улыбаюсь и говорю, что не знаю. у меня не было такой зависимости.

но разве зависимость не теряется,
когда теряется ее смысл?

это не рецензия, это маленькая жизнь.

и если на меня снова снизойдет
озарение, я ее дополню.

без спойлеров.

я тоже скучаю

что с тобой? почему ты так выглядишь? тебя что-то тревожит?

спросила меня мой преподаватель.

а я просто сидела в метре от нее и молча рассматривала концы своих волос. даже не сразу поняла, что в какой-то момент она прервала свой рассказ и обратилась ко мне. вроде все было обычным. и не сказать, что выглядела по-другому. не сказать, что бываю болтлива. не знаю. может отсутвие зрительного контакта и улыбки насторожили ее.

я устала смотреть в глаза и улыбаться.

состояние: карнавальный психоз.

каждая ночь прожевывает меня заново.
и выплевывает тоже.

я замечаю и то, как наши болезни синхронизируются. мне нужна помощь, но у кого мне ее попросить, если я вижу, что она нужна и тебе? и как мне помочь тебе, если мне и самому нужна помощь?

меня раздражает чужая болезнь так же сильно, как и своя собственная. меня воротит от слабости когда-то сильного человека — так же, как воротит от собственной слабости, особенно от мысли, что сам я сильным не был никогда. я отстраняюсь от попыток помочь, потому что в действительности мне нечем помогать. я сам пустой. и даже сейчас, глядя на то, как ты мучаешься, я смотрю на тебя и не чувствую ничего, кроме отвращения. нет ни стыда, ни вины, ни желаний. я просто хочу закрыть глаза и увидеть тебя снова здоровым и сильным. сильнее меня.

люди гораздо больше своих худших дней и самых тяжелых мыслей.

с тобой все так, но ты болен.

спустя пару дней я попросил тебя разорвать письмо, написанное моей же рукой обо мне. я умолял тебя и себя поверить на слово, что в нем нет ничего важного — только наспех выстроенные пустые слова. я молился о том, чтобы часть этих слов так и не дошла до твоего сознания, ибо то, что я сделал после, не достигло успеха.
я лежал в отделении реанимации, в темноте и тишине, и думал только об этом письме. даже будучи голым, я не чувствовал стыда больше, чем стыд от того, что ты мог его прочитать. будто текст мог зафиксировать меня навсегда в одном неудачном состоянии — и лишить права на все остальные версии.
я успокоился только после фотографий с разорванной бумагой. письмо перестало существовать в том виде, в котором я его боялся. оно перестало владеть мной.
я помню, как выдохнул тогда и написал: спасибо.

оказалось, что всего-то и нужно было — проспать пять часов и вкусно поесть.

позвоночник уже не справляется со своими прямыми обязанностями — отказывается меня поддерживать.