я убеждена в том, что мой отец вполне мог стать рок-исполнителем. он играет на гитаре, пианино, гармошке — и, возможно, этот список не полный. если бы продолжил развивать свои навыки, не сомневаюсь, добился бы высот. к тому же внешне он вполне соответствовал духу рок-культуры: был период, когда он носил стильную прическу, усы и футболку с лаконичным названием SINGAPORE.
привезти ее глубокой ночью в клинику было ошибкой. я понимал это уже тогда, когда таксист рассказывал, как столкнулся с ней на серой полосе дороги. в белой сорочке, босая, с листьями в волосах, она шла лишенная страха, ясности и цели. куда везти — не знал. на вопросы не реагировала: только руками дергала, будто танцевала. ее приняли, оформили, увели в палату. дверь закрылась тихо, без щелчка. ни одного лишнего слова. она вела себя спокойно. иногда бормотала себе под нос на французском, как утверждали дежурные, но камеры звук не передавали. допрашивали ее в присутствии санитара. тот рассказал, что за ночь дважды читал по ее губам слово mamá. ближе к полуночи охранник обходил коридор. заметил ее — босую, стоящую у окна. она не обернулась, когда он подошел, продолжала бормотать и шевелить руками. охранник вслушался — язык ему был знаком. она повторяла: моя мать любила танцы больше, чем наркотики и меня. дальше думайте сами.
из всего, что когда-то было у нее, мне досталась лишь старая тетрадь с долгами, исписанная ее корявым почерком.
канал ощущается как:
скрытая тропинка в лесу
непрочитанное и разорванное письмо
дыра от моли на старом пальто
забытое название любимой песни
тень на стене, которую рисует воображение
сухая треснувшая кожа
новый шрам поверх старого
утренний туман, накрывший город
стены в психиатрической клинике — холодные, чужие и стерильно-белые.
скрытая тропинка в лесу
непрочитанное и разорванное письмо
дыра от моли на старом пальто
забытое название любимой песни
тень на стене, которую рисует воображение
сухая треснувшая кожа
новый шрам поверх старого
утренний туман, накрывший город
стены в психиатрической клинике — холодные, чужие и стерильно-белые.
овсяная каша на молоке, которую я ел по утрам, все чаще напоминала мне о больнице — о тех днях, когда еда была не желанием, а необходимостью. вкуса я почти не чувствовал, каша была вязкой, так и норовила встать поперек горла. рядом со мной лежал пожилой мужчина. он ел ту же кашу куда охотнее, чем я. почти беззубый, с тихими вздохами он аккуратно собирал каждую ложку и громко сглатывал. иногда мне чудилось, что мы участвуем в каких-то негласных соревнованиях по поеданию. в конце победитель мог забрать главный приз — билет домой. мне было некуда идти, поэтому я не слишком старался и чаще проигрывал. да и мой сосед, кажется, не торопился. за все время, пока мы там находились, к нему так никто и не пришел. он не жаловался, не отводил взгляд, когда медсестра приносила и ставила перед ним поднос, — он просто ел. каждый раз, наблюдая за ним, я завидовал его упорству. мне хотелось знать, за что он держится и держаться за то же вместе с ним. каша напоминала не только о больнице. кажется, я просто скучал по нему.
ребячливый. мне нравится это слово. я открыла первую вкладку в окне и нашла его. нашла это слово. ребячливый. не могу понять существует ли оно на самом деле. такое крошечное и интимное. ребячливый значит теплый, безопасный, мягкий, нежный, хрупкий, видимый.
отчего-то слезы нашли выход только сейчас и мои баррикады оказались затоплены слова лишились букв предложения лишились концовок пусть течет пусть течет пусть рассказывает обо мне все я не держу я лежу посреди наводнения вода течет по вискам размывает впадины шеи собирает лужи в ключицах стекает дальше к груди и впадает в озера меж ребер пока я неподвижно лежу и впервые за долгое время не слышу в себе возражений.
появляется кто-то третий — и я замолкаю.
мне нравится делить слова с тобой наедине. нравится знать, что ты их не упустишь, что они не затеряются в пространстве, не смешаются и не станут фоном. стоит вмешаться третьему — и я теряю нас. ты перестаешь быть только моим. мне это не нравится.
и дело даже не в том, кто слушает.
просто наше звучание имеет свои интонации. я хочу тебя в той тишине, где ты повернут ко мне всем телом. мне нужно это узкое пространство между нами. я хочу говорить с тобой так, чтобы каждое слово касалось тебя напрямую, без свидетелей, без помех. чтобы ты чувствовал мою мысль еще до того, как она оформится в слова.
мне недостаточно просто твоего присутствия — мне нужно твое необщедоступное, неразделенное, неразбавленное внимание.
и, наверное, это эгоизм.
но я в нем признаюсь охотно.
я хочу тебя всего, целиком.
и только себе.
мне нравится делить слова с тобой наедине. нравится знать, что ты их не упустишь, что они не затеряются в пространстве, не смешаются и не станут фоном. стоит вмешаться третьему — и я теряю нас. ты перестаешь быть только моим. мне это не нравится.
и дело даже не в том, кто слушает.
просто наше звучание имеет свои интонации. я хочу тебя в той тишине, где ты повернут ко мне всем телом. мне нужно это узкое пространство между нами. я хочу говорить с тобой так, чтобы каждое слово касалось тебя напрямую, без свидетелей, без помех. чтобы ты чувствовал мою мысль еще до того, как она оформится в слова.
мне недостаточно просто твоего присутствия — мне нужно твое необщедоступное, неразделенное, неразбавленное внимание.
и, наверное, это эгоизм.
но я в нем признаюсь охотно.
я хочу тебя всего, целиком.
и только себе.