чем меньше я находил, тем сильнее хотелось найти хоть что-то, способное раскрыть ее.
утро было пасмурным. сезон лгал, погода была изменчива. я ждал за углом, возле общего магазина. простоял часа два, не знаю. отвлекся на переписку с незнакомой девушкой в сети. кажется, ее заинтересовал мой последний пост. мелькнула мысль о чем-то обычном. о настоящем. меня отвлек звонок. не мой, от ворот — свидетельствующий о ее появлении. она явилась и тут же прошла мимо. не ново. я отсчитал шесть секунд — прошел следом. она тоже плевала на сезон и погоду. одевалась по настроению. у этой вселенной свои законы. узнать бы их все. я шел за ней тенью, почти бесшумно. каждая ее остановка — моя. каждый ее поворот — мой. пока мы стояли на остановке, ожидая неизвестный автобус, я решил действовать. приблизился робко на шаг. затем еще на один. и произнес столь негромкое: привет. моя радость от этой маленькой победы над собой тут же улетучилась, когда в ответ я ничего не услышал. наушники в ее ушах стали препятствием — глухой стеной. это был единственный раз, когда я ненавидел их существование. она села в автобус. мое приветствие растворилось в шуме мотора. я остался на остановке один. моя дерзость обернулась ко мне непристойным местом. снова. снова проиграл в этой схватке с собой. не смог сократить расстояние даже на слово. гадство.

когда нужно остановиться? когда ты наконец начинаешь обращать внимание на этот тупой стук в висках.

помнишь, как по ночам тени не просто сидели рядом, а прорастали во мне?
они вили лиловые ветви по моим ногам, вгрызались в кожу, в кости. они были тяжелыми, как груз, который я нес из глубин. а приступы — они всегда шли бонусом. нельзя было точно предугадать когда они меня настигнут. с ними я задыхался, царапал стены, воздух, царапал себя, в попытках ухватиться за что-то, что-то — помимо теней. и тогда появлялся ты. ты не задавал вопросов, не предлагал решений, не пытался исправить. ты просто был. сидел на периферии моего зрения, пока тени покорно, с неохотой отступали. они не могли тебя вынести. не могли вынести твоего взгляда, твоего присутствия. и смех. ты заставлял меня смеяться. помнишь? это был не просто звук, это было вырывание. громкое, искреннее. казалось, оно выжигало дыры в этой темноте, оставляя прорехи. мой смех, такой редкий, становился твоим оружием, которое ты давал мне, чтобы отбить натиск. мир на краткий, мучительный миг становился… менее враждебным. и ты говорил. долго и обо всем. ты рассказывал мне о том, как машина утром облила тебя из лужи, запачкав твой новый костюм; о кассирше, что ошиблась с расчетом и стала причиной задержки очереди; о какой-то нелепой шутке коллеги по работе. я никогда не знал, были ли эти крошечные события частью одного дня или ты искусно смешивал каждое воспоминание, чтобы твой день не заканчивался, пока мой — не погрузится в сон, где тебя больше не будет, и тени, уже ничем не гонимые, снова окружат меня.

а потом были сны или их отсутствие. и ты уходил, или я проваливался обратно в свою пропасть. и тогда возвращались мои тени — они скользили снова, бесшумно, но с ощутимой тяжестью в мою комнату. они приковывали мои конечности, проникали под кожу, прижигали мои сосуды. они шептали мне оды о смерти и это длилось, как мне казалось, месяцы, иногда и годы. каждая моя клетка, когда-то тронутая тобой, теперь ощущалась чужой. отданной на откуп боли. я чувствовал, как жжение — словно ядовитая лоза — ползет под кожей, проникая глубже, разъедая мою плоть. я чувствовал пульсацию вен, изгибов нервов. жар обволакивал меня изнутри, вызывая приступы холодной дрожи, когда пот стекал по спине и лбу, но облегчения не приносил. мышцы сводило судорогой: они горели и ныли, отказываясь держать тело. кожа стягивалась, становилась болезненно чувствительной к малейшему сквозняку или прикосновению ткани. иногда конечности немели и тяжелели. дыхание давалось с трудом: вдох был поверхностным, прерывистым — легкие не справлялись. голова болела. меня тошнило: то ли от слабости, то ли от вечного напряжения, то ли от запаха разлагающейся плоти. ад есть, и он был так близко, что я мог чувствовать его гниющее дыхание на своей коже.

наступит день, и я соберу из этих обрывков что-нибудь цельное. сохраню эти записи за железной дверью, лишь иногда, в тишине, прибегая к их редактированию.

я проживу счастливую жизнь.

глаза зацепились за пандус. слишком знакомый, чтобы быть одним из. раньше все было просто — я забегал по нему почти играючи. перескакивал через две планки, ругая себя за лень, за то, что снова опаздываю. а теперь… теперь я вынужден скользить по нему не по собственной воле, а потому что выбора нет. сидеть в кресле, когда ноги — словно кожа, набитая ватой, а руки… руки тоже перестали слушаться. колеса не крутились, тело больше не функционировало как раньше. приходилось просить о помощи, чтобы преодолеть жалкие пятьдесят метров до ближайшего здания. мерзко, да. я ненавидел это приспособление. железная машина для пыток, которая идет в комплекте с влажной губкой — вот она, забота. а ток подадут? а во сколько? я усмехнулся. шутки про ток звучали бы дерзко, если бы не то, что внутри все уже выгорело. но сказать — легче, чем чувствовать. как будто если превратить боль в сарказм, она станет мягче. не стала. сбоку прошел человек — я услышал сначала шаги, потом поймал его взгляд: быстрый, неловкий, смесь жалости и облегчения. мол, хорошо, что это не со мной. раньше я тоже так смотрел. мне хотелось сказать ему, что никто не готов к такому. что невозможно понять, когда привычный мир может схлопнуться до размеров одного кресла и одного пандуса. но рот не открылся. даже если бы открылся — кому нужны эти слова?

я их коллекционирую.

треки, которые мало кто может принять.

твои дни достались тебе по наследству вместе с чемоданом старых привычек, страхов и выцветших бумажек с готовым сценарием. ты не знаешь, какого это — донашивать чью-то вещь, но донашивать чью-то жизнь тебе хорошо знакомо. иногда кажется, что этот чемодан весит больше тебя самого. он стоит у изголовья кровати и каждое утро ты вынужден поднимать его за протертую ручку — просто потому, что так делали до тебя. ты долго верил, что внутри него нет ничего твоего — только чужие решения, чужие маршруты, чужие голоса, аккуратно разложенные по отделениям. но время от времени, когда устанешь, ты ловишь себя на том, что ищешь — на ощупь, в пыли — хоть какую-то вещь, которая была бы твоей. и однажды замечаешь: чемодан стал легче. ты впервые достал оттуда то, что не обязан дальше нести. ты смотришь на эту выброшенную тяжесть, на ее потускневшие углы, и понимаешь: жизнь, даже если ее тебе передали из вторых рук, все равно можно перешить по себе.
дальше ты идешь уже иначе — не потому, что так написано в чужом сценарии, а потому, что впервые пишешь свой.

кому же, как не себе, мне об этом писать.

тогда как я — единственный представитель своего внутреннего мира, единственный свидетель своих желаний и поступков.

спасибо, что вы здесь.

я убеждена в том, что мой отец вполне мог стать рок-исполнителем. он играет на гитаре, пианино, гармошке — и, возможно, этот список не полный. если бы продолжил развивать свои навыки, не сомневаюсь, добился бы высот. к тому же внешне он вполне соответствовал духу рок-культуры: был период, когда он носил стильную прическу, усы и футболку с лаконичным названием SINGAPORE.

канал с музыкой.

привезти ее глубокой ночью в клинику было ошибкой. я понимал это уже тогда, когда таксист рассказывал, как столкнулся с ней на серой полосе дороги. в белой сорочке, босая, с листьями в волосах, она шла лишенная страха, ясности и цели. куда везти — не знал. на вопросы не реагировала: только руками дергала, будто танцевала. ее приняли, оформили, увели в палату. дверь закрылась тихо, без щелчка. ни одного лишнего слова. она вела себя спокойно. иногда бормотала себе под нос на французском, как утверждали дежурные, но камеры звук не передавали. допрашивали ее в присутствии санитара. тот рассказал, что за ночь дважды читал по ее губам слово mamá. ближе к полуночи охранник обходил коридор. заметил ее — босую, стоящую у окна. она не обернулась, когда он подошел, продолжала бормотать и шевелить руками. охранник вслушался — язык ему был знаком. она повторяла: моя мать любила танцы больше, чем наркотики и меня. дальше думайте сами.

из всего, что когда-то было у нее, мне досталась лишь старая тетрадь с долгами, исписанная ее корявым почерком.

я храню ее вот уже 7 лет.

канал ощущается как:
скрытая тропинка в лесу
непрочитанное и разорванное письмо
дыра от моли на старом пальто
забытое название любимой песни
тень на стене, которую рисует воображение
сухая треснувшая кожа
новый шрам поверх старого
утренний туман, накрывший город
стены в психиатрической клинике — холодные, чужие и стерильно-белые.

овсяная каша на молоке, которую я ел по утрам, все чаще напоминала мне о больнице — о тех днях, когда еда была не желанием, а необходимостью. вкуса я почти не чувствовал, каша была вязкой, так и норовила встать поперек горла. рядом со мной лежал пожилой мужчина. он ел ту же кашу куда охотнее, чем я. почти беззубый, с тихими вздохами он аккуратно собирал каждую ложку и громко сглатывал. иногда мне чудилось, что мы участвуем в каких-то негласных соревнованиях по поеданию. в конце победитель мог забрать главный приз — билет домой. мне было некуда идти, поэтому я не слишком старался и чаще проигрывал. да и мой сосед, кажется, не торопился. за все время, пока мы там находились, к нему так никто и не пришел. он не жаловался, не отводил взгляд, когда медсестра приносила и ставила перед ним поднос, — он просто ел. каждый раз, наблюдая за ним, я завидовал его упорству. мне хотелось знать, за что он держится и держаться за то же вместе с ним. каша напоминала не только о больнице. кажется, я просто скучал по нему.