А знаете, что самая засада? Это приехать с передовой и понять, что у тебя неделю не было воды. Вообще. Третью неделю нет. И нигде не нет. Раньше мы гоняли стираться и мыться на сауну, но там тоже все. За одно это я готов оставить на зиму украинские города без тепла.

Сегодня не боги горшки обжигают,
Сегодня солдаты чудо творят.
Зачем же опять богов прославляют,
Зачем же сегодня им гимны звенят?

Высоцкий, однако...

Вчера узнала, что под Балаклеей погиб мой сокурсник Алексей Грицких. Учитель математики, физики, преподаватель педуниверситета. Добрый. веселый, отзывчивый. Леша был одним из тех, с кем мы поддерживали связь после выпуска и встречались на наших немногочисленных встречах выпускников, которые организовывали с Ниной Ищенко. На похоронах Сани Ищенко собрался наш небольшой физмат, вспоминали и Алексея. А теперь и его нет с нами. Царствие небесное. Прощание сегодня в 12 в церкви Святой Татьяны на территории педунивера.

Не докурив чинарики,
Затяжкою перед танками,
Уходят в вечность - очкарики,
Преподы с музыкантами,
Им бы красными ручками
Черкать игреки - иксЫ,
Но годные и не обученнные
Луганские резервисты.
Теперь они - часовые,
Под выходы и прилеты
Принимать курсовые
Из танковых пулеметов.
С войной вы каши не сварите,
А смерть - сварливая сука.
Уводит в ничто очкариков,
Что щурятся близоруко.
Ведет через русское поле
Где кровь продолжат литься,
До альма матер, где в холле
Теперь навсегда их лица.
Оценки нами получены,
Хранить их памяти хватит ли?,
Всех годных и необученных
Луганских преподавателей.

#Вовка

Бабушка осталась с маленьким внуком который чуть было не довёл старушку до инфаркта.
Целый день ходил за ней по пятам и с плачем говорил старушке: молись и кайся, молись и кайся!!!
Когда родители малыша вернулись домой, объяснили, просто он просил мультик включить "Малыш и Карлсон"

Константин Симонов, 1942 год

Опять мы отходим, товарищ,
Опять проиграли мы бой,
Кровавое солнце позора
Заходит у нас за спиной.

Мы мертвым глаза не закрыли,
Придется нам вдовам сказать,
Что мы не успели, забыли
Последнюю почесть отдать.

Не в честных солдатских могилах —
Лежат они прямо в пыли.
Но, мертвых отдав поруганью,
Зато мы — живыми пришли!

Не правда ль, мы так и расскажем
Их вдовам и их матерям:
Мы бросили их на дороге,
Зарыть было некогда нам.

Ты, кажется, слушать не можешь?
Ты руку занес надо мной…
За слов моих страшную горечь
Прости мне, товарищ родной,

Прости мне мои оскорбленья,
Я с горя тебе их сказал,
Я знаю, ты рядом со мною
Сто раз свою грудь подставлял.

Я знаю, ты пуль не боялся,
И жизнь, что дала тебе мать,
Берег ты с мужскою надеждой
Ее подороже продать.

Ты, верно, в сорочке родился,
Что все еще жив до сих пор,
И смерть тебе меньшею мукой
Казалась, чем этот позор.

Ты можешь ответить, что мертвых
Завидуешь сам ты судьбе,
Что мертвые сраму не имут,—
Нет, имут, скажу я тебе.

Нет, имут. Глухими ночами,
Когда мы отходим назад,
Восставши из праха, за нами
Покойники наши следят.

Солдаты далеких походов,
Умершие грудью вперед,
Со срамом и яростью слышат
Полночные скрипы подвод.

И, вынести срама не в силах,
Мне чудится в страшной ночи
Встают мертвецы всей России,
Поют мертвецам трубачи.

Беззвучно играют их трубы,
Незримы от ног их следы,
Словами беззвучной команды
Их ротные строят в ряды.

Они не хотят оставаться
В забытых могилах своих,
Чтоб вражеских пушек колеса
К востоку ползли через них.

В бело-зеленых мундирах,
Павшие при Петре,
Мертвые преображенцы
Строятся молча в каре.

Плачут седые капралы,
Протяжно играет рожок,
Впервые с Полтавского боя
Уходят они на восток.

Из-под твердынь Измаила,
Не знавший досель ретирад,
Понуро уходит последний
Суворовский мертвый солдат.

Гремят барабаны в Карпатах,
И трубы над Бугом поют,
Сибирские мертвые роты
У стен Перемышля встают.

И на истлевших постромках
Вспять через Неман и Прут
Артиллерийские кони
Разбитые пушки везут.

Ты слышишь, товарищ, ты слышишь,
Как мертвые следом идут,
Ты слышишь: не только потомки,
Нас предки за это клянут.

Клянемся ж с тобою, товарищ,
Что больше ни шагу назад!
Чтоб больше не шли вслед за нами
Безмолвные тени солдат.

Чтоб там, где мы стали сегодня,—
Пригорки да мелкий лесок,
Куриный ручей в пол-аршина,
Прибрежный отлогий песок,—
Чтоб этот досель неизвестный
Кусок нас родившей земли
Стал местом последним, докуда
Последние немцы дошли.

Пусть то безыменное поле,
Где нынче пришлось нам стоять,
Вдруг станет той самой твердыней,
Которую немцам не взять.

Ведь только в Можайском уезде
Слыхали названье села,
Которое позже Россия
Бородином назвала.

Переведите на английский

Ну що хутір, подобається недільна Чика бамбоні?

Харьковской области дали свет?

Мы стали похожи на Китай в тайваньском кейсе с визитом Пелоси. Много грозных предупреждений и весь пар в свисток.
…
Украина восстановила энергоснабжение после вчерашних бомбежек. Ни одной ключевой подстанции 750 на 500 не уничтожено. ЛЭП 500 и выше не уничтожены. А это транзиты. Поэтому, просто электроэнергию перебросили с запада на восток.
…
Мы типа предупредили. А им наплевать, НАТОвские солдаты и НАТОвская техника на нашей границе.

Это стихотворение неизвестного автора из "Юности" 50-х годов. У него была еврейская фамилия. Сам журнал сжег в печке, мой беженец с другими раритетами, холодной и голодной зимой 14-15, а в оцифровке этого номера я не нашел. Я, конечно, живая антология военной поэзии, только старая и глючная. Возможно, я в чем-то переврал оригинальный текст.

"...Ополченцы! Последнее войско
У страны на этой войне.
И без ропота и недовольства
Их приносят в жертву стране.
Рассуждая трезво и здраво,
Их преклонные годы не в счет,
Если Родина их, их держава
Обращаясь к ним, помощи ждет.
И глядят на поля отрешенно,
Как могила окоп их отрыт.
Провожая их старые жены,
Все боятся заплакать навзрыд.
Обстоятельно, несуетливо,
Навсегда, собирается рать.
Это люди такого призыва -
После них больше некого брать.
Стратегическое пространство -
Холм, шоссе, да эти луга.
Наивысшее право гражданства,
Это просто стрелять во врага.
Наивысшее.... Право гражданства....
Навсегда и во веки веков,
Ополченцы будут держаться,
До подхода линейных полков..."

И хотелось бы напомнить Литвака:
"...Снова кажется - все пропало,
Снова нам мастерят гробок.
Снова Родина-мать попала
Под жестокий чужой сапог.

Но молитесь, остатки верных,
Будьте мужественны, как встарь.
Необъятной вселенской скверной
Не объят еще наш алтарь!

И за братской нашей обедней
Мы врагу нанесем урон.
В этой церкви, простой и бедной,
Тайный наш партизанский схрон.

Аллилуйя, огонь по гадам!
Аллилуйя! Сердца чисты.
Где-то там, на холме покатом,
Уже ставят для нас кресты.

И когда я погибну лично,
Твердь небесную пронизав,
Мне повесят на грудь табличку,
Что я русский был партизан..."